Артур Баневич 
Где нет княжон невинных

Дебрен из Думайки – 3

Артур Баневич
«Где нет княжон невинных»,
или
Повествование о страшных и комичных приключениях чароходца Дебрена и воительницы Ленды, закованной в магический пояс верности

Мост Дебрену не понравился. Он вынырнул из мрака слишком неожиданно и был чересчур большой и излишне черный. Каменный, лишь обшитый досками, он висел над чем‑то таким, что могло быть широким ущельем или глубоким каньоном маленькой речки. Чем бы это ни было, оно врезалось в поросший лесом склон достаточно глубоко, чтобы взгляд спасовал перед тьмой. Дебрен не стал применять магию, чтобы разглядеть получше. С неба на погруженные в тишину горы падали снежные хлопья размером с березовый лист – в таких условиях даже сведущий в оптике чародей мало что может. Правда, сейчас‑то как раз снег прекратился. Слишком внезапно.
– Красота! – расчувствовался Збрхл. Как и Дебрен, он натянул поводья еле бредущего коня. – Да, сразу видно, что мы в Морваке!
– Какая тонкая наблюдательность, – донесся сзади слабый, не столь ехидный, как обычно, голос Ленды. – Надо было блуждать всего трое суток, чтобы так точно установить, кому принадлежат эти сраные горы. Вот уж действительно…
– Ленда… – бросил Дебрен то ли гневно, то ли просительно. – Заткнись.
Вообще‑то он вовсе не хотел, чтобы она умолкла. Он перестал напрягать глаза, но уже некоторое время обострял другие органы чувств и – хочешь не хочешь – улавливал беспокоящие сигналы из‑за спины. Посапывание, когда гнедой конь девушки резко менял ритм, обходя видимые преграды, стоны – когда натыкался на преграды, скрытые под снегом, которые заметил слишком поздно, и тогда гнедому приходилось прыгать. Запах свежей крови и свежего пота. По сравнению с ароматами, исходившими от штанов и портянок предыдущих владельцев, девушка, три дня не слезавшая с седла, пахла даже приятно. Но чем острее Дебрен ощущал запах ее пота, тем сильнее тосковал по прежнему солдатско‑конюшенному амбре Лендиных лохмотьев. Было слишком холодно, чтобы потеть. Холод должен был победить и запах крови: брюки Ленды были пошиты отнюдь не из тонкой ткани, и поэтому каждая капелька, просачивающаяся сквозь корпию, должна мгновенно замерзнуть.
Если только это капелька – а не большая капля.
Тем не менее Ленда потела, температурила, а теперь вдобавок еще и кровь пошла. Дебрен имел все основания беспокоиться. Так что пусть говорят, пусть болтают кому что на язык пришло. Даже если это яд в чистом виде.
Однако сейчас он предпочел бы тишину.
– Национальная гордость вскипает в человеке, когда он видит такое чудо! – Искренне взволнованный Збрхл повернулся в седле, взял баклажку. – Надо поднять тост за искусство инженеров.
– Светлая им память.
– Э? Даже так?
– Ленда, – проворчал разглядывавший окружение Дебрен, – хотела сказать, что мост уже в весьма преклонных годах.
– Ага. – Збрхл, широко улыбаясь, подбросил в руке сосуд из покрытого затейливыми узорами олова. – Благодарю, козочка. Не то чтобы я обиделся, но просто приятно услышать из твоих уст доброе слово хоть о чем‑то морвацком.
– Из моих? – удивленно глянула на него Ленда.
– Знаю, это далось тебе нелегко. – Збрхл поморщился, удивленный сопротивлением винтовой крышки. – Тяжко признавать, что в Лонско первые деревья для построек срубали кремневыми топориками, когда у нас уже каменные мосты стояли. Дерьмо и вонь! – выругался он, тщетно пытаясь открутить крышку. – Примерзла, что ли? Так ведь внутри‑то пиво, не вода.
– В бочонке тоже. – Генза остановил своего коня около запасной лошади, привязанной к седлу Ленды, стукнул по дубовому бочонку прикладом арбалета. – И тоже не хлюпает. Не иначе, и пиво мороз прихватил.
– Скорее всего – некий ротмистр, – буркнула Ленда. – Пустые бочки, как правило, не булькают.
– Замерзло? – Збрхл на мгновение забыл об упорно сопротивляющейся баклажке. – Ты хочешь сказать, недосмотрел, бездельник? Я ж тебе, как мальчишке, толковал: будь внимателен! Твоя задача – быть арьергардом, а не бесполезным хвостом!
– Чмокни меня в зад! – бросил оскорбленный Генза. – И на себя обижайся. Я простой кнехт, не командир какой‑нибудь. Делаю, что велят, а если приказ отдать забывают, так и я со своей инициативой в глаза не лезу. Ты сам всегда перед строем кричишь, что тому, кто лезет вперед батьки, ноги повыдернешь…
– Вы слышали? – Дебрен вздрогнул, поднял голову.
– Булькает? – с надеждой спросил Збрхл.
– Мое дело – следить, нет ли погони, – продолжал разобиженный Генза. – А также – странных звуков и горящих глаз. Короче говоря, волколаков и прочих бесов высматривать. О пиве в приказе не было ни слова, вот я и не следил, чтобы внимания не рассеивать. Уж я‑то тебя знаю, ты б начал придираться, мол, на службе я, дескать, только о выпивке думаю…
– Нннет… – Магун, развернувшись в седле и смахнув хлопья снега с ресниц, глянул на небо. – Какой‑то… странный звук. Высокий. Может даже… хм… ультра?..
– Высокий? – Збрхл задрал голову, не забыв, однако, о баклажке, Ударил шейкой по седлу, заставив коня нервно подпрыгнуть, и снова занялся крышкой. – Что‑то на пихту влезло?
– Рысь? – неуверенно спросила Ленда. И сама себе ответила: – Э‑э‑э… пожалуй, нет. Умная рысь не полезет на такое дерево, в такую ночь и при таком морозе. – Она протерла рукавом засопливевший нос и, поймав озабоченный взгляд Дебрена, добавила: – Впрочем, я говорю об умных рысях, а здесь – морвацкая…
– А если это… – Генза сглотнул, – волколак?
– Древесный? – не упустила она подвернувшейся оказии. – Возможно. Наши волколаки – существа гордые, такой уж скорее на рыцаря в латах прыгнет, рискуя помереть, чем с перепугу на дерево заберется, а вот морвацкий…
– Это не волколак, – тихо сказал Дебрен, – они слишком часто перекидываются, мало кого можно так легко отсканировать. К тому же это… ну, вроде бы… передвигается.
– Слезает? – Генза плюнул, обеими руками взялся за арбалет. – Я – простой кнехт, потому и не спрашивал… А почему мы, собственно, здесь торчим? В тебе снова мостобоязнь заговорила, Збрхл?
– Вы, господин ротмистр, страдаете мостобоязнью? – живо заинтересовалась Ленда.
– Страдает, страдает, а как же! Это даже пергаментом с печатью подтверждено, – выручил ротмистра Генза. – Он чуть было беспалицевый шок не заработал, когда мы к ордену монашенок нанялись. Великий магистр, большая вербовка…
– Замолкни, – бросил разозлившийся на баклажку Збрхл. – Дебрен из Лелонии родом, ему наверняка неприятно это слышать. Проклятие… Намертво примерзла, и не ухватишь. Вместо того, чтобы языком молоть, лучше б подумал. Пожалуй, не отвинтить, если во что‑то твердое не уткнешь. А конь пугается.
– И долго вы намерены так стоять? – вздохнула Ленда.
– И верно, – вспомнил Збрхл. – Чего ради мы остановились?
– Мост, – проворчал Дебрен. – Не могу сказать, но что‑то мне в нем не нравится.
– Э‑э‑э… – удивленно глянул на него ротмистр. – Ты что, обиделся? Из‑за кремневых топориков и кладки? Лонско уже давно не лелонское, нет причин…
– Но беспалицевый шок он заработал как раз из‑за лелонского моста, – напомнил Генза. – Потому что мост – хоть и композитный, то есть каменно‑деревянный, а возьми, да и завались под дохлой полуротой. Причем пехотной. Это случилось, когда командор приказал нам внезапной атакой машины на том берегу Вюрны захватить. Ну, так мы платки на мисюры накинули, юбки на портки натянули – и айда на мост, вроде как толпа баб в панике от конников драпает, невинность свою бережет. Задумка была такая, что, прежде чем лелонцы очухаются, мы их уже цепами… о, чуть не забыл, мы ж с цепами побежали и только с самым малым оружием, чтобы на селян походить. Ну и представьте себе, мэтр Дебрен, этот сукин кот, мост, значит, взял и развалился!
Что‑то затрещало. Громко, хоть и не настолько, чтобы перебить громкий рык Збрхла.
– А, курва, так треснуть!!!
– Я и говорю, – пожал плечами Генза. – Композитный, новехонький, бревна еще лесом отдают, и объявление на трех языках гордо вещает, что это‑де конструкция международного класса, рассчитана на дюжину купеческих телег с волами, а тут, как… пернет…
– Баклажка!!! – Не на шутку взбешенный ротмистр запустил в Гензу тем, что осталось у него в правой руке, то есть завинчивающейся крышкой, шейкой и куском покрытого узорами олова. – Мошенники! Поганцы! Прямо в руках, дерьмо и вонь! Метлы им стругать! Заворачивай коня, Генза! Надо пару мордасов срочно в Брецлаве набить! Семь с половиной грошей хапнули, стервецы! Говорят – анвашская! Импортная! По морю привезли! Сто лет проживет!
– Так баклажка была из Анваша? – почесал в затылке Дебрен. – Хм‑м‑м… Не хотелось бы лезть в твои счеты с брецлавскими купцами, но прежде чем мордобитием заняться и глупость совершить, проверь, не была ли там обратная резьба? Анваши, известное дело, все на свой лад делают, не в ту сторону, как остальной Виплан. Телеги, к примеру, у них левой колеей ездят.
– Да? – удивился Генза. – А я‑то думал, это в Совро. У них, дикарей, все шиворот‑навыворот.
– В Совро телеги ходят как бог велел! – прохрипела Ленда. – Только у них колеса шире расставлены. С этим даже одна шутка связана. Приходит, понимаешь, к великому князю министр транспорта и спрашивает: ваше высочество, а на сколько нам колеса у телег шире, чем на востоке, расставлять? А князь в ответ: а на хрена?
– Знаю! – хором прервали ее оба наемника. После чего Збрхл, сразу успокоившийся, отбросил в заросли то, что осталось от баклажки, и, поскрипывая латами, повернулся, глянул на девушку и буркнул:
– Мы тут болтаем, – он перевел взгляд на магуна, – а наша козочка уже в седле еле‑еле держится.
– Дорога вся в выбоинах. – Ленда попыталась пожать плечами, но тут на нее дунуло из каньона, а может, из долины. – С‑сами з‑зубами скрипите.
– Латами, – тихо сказал Дебрен, – не зубами. – Он слез с коня, кинул вожжи удивленному ротмистру. – Не нравится мне этот мост, но никуда не денешься: другого поблизости не видать. Подождите здесь. Я гляну, посканирую.
– Почему н‑не д‑денешься? – Чем больше Ленда старалась унять дрожь, тем хуже это у нее получалось. – Три дня по без‑д‑дорожью, вот и…
– Во‑первых, коза, три дня назад ты была крепкой, а сейчас ты дохлятина, у которой сил нет сопли толком вытереть. – У Дебрена мелькнула мысль, что Ленда даже слабее, чем он думал: она не ответила Збрхлу ни ударом ножа, ни ругательством, ни даже злым взглядом. И не пыталась дотянуться до носа. Облепленная снегом от капюшона до лаптей, она сейчас казалась маленькой, хрупкой девочкой. – Во‑вторых же, что еще важнее, перед нами добротный морвацкий мост, и я только из присущей мне порядочности подожду, пока Дебрен обследует его палочкой. Я и без обстукивания знаю, что он простоит еще лет пятьсот, даже если по нему будут разгуливать драконы. У нас не Лелония, у нас мосты ставят так, чтобы на них человек чувствовал себя безопасно и комфортно. Как сейчас буду чувствовать себя я.
– Значит, ты не боишься? А как же беспалицевый шок? – заинтересовался Генза.
– Сколько раз тебе повторять, цеп дурной, что в бумагах черным по белому написано: посттравматический. Приписку о палице медик сделал внизу только потому, что орденский казначей не разбирался в медицине и до него никак не доходило, что можно получить сотрясение, не отхватив палицей по башке.
– И добавки за раны не хотел платить? – догадался Дебрен.
– И это тоже. – Збрхл сплюнул в сугроб. – Хоть, по правде, думал‑то я о том, как бы вторую полуроту таким дурным способом не потерять. Потому что, видишь ли, командор, сучий помет, уперся, чтобы по соседнему мосту на другой берег ползти. А кого хотел впереди послать? Нас! Потому как, говорит, вы, господин Збрхл, в десантных операциях дока. И контракт под нос сует, арбитражем пугает. Ну, я уперся и к медику пошел. Не думай, не с пустыми руками. Слава Богу, лекарь‑то здешний был, лелонец, так что сразу нужную болезнь в книгах отыскал. Кончилось тем, что мост я не штурмовал, потому как меня от этого освобождал документ, заверенный печатью, а орденцы послать орденскую роту не могли, ибо в контракте записано, что люди могут идти только под моей командой. Пока я в состоянии оружие держать. А оружие я держать не мог.
Дебрен слез с коня и направился к мосту. Сделав несколько шагов, провалился в сугроб почти по пояс. Снега здесь лежало на удивление много, даже если взять поправку на рощицу, покрывавшую склон. Лесок захватывал навеваемый сверху снег, задерживал, не позволял белым сугробам спускаться ниже. Дебрену это не очень мешало, пока он не подошел на пятнадцать саженей к северному предмостью и не убедился, что поле зрения ему не перекрывает ни дерево, ни скальный выступ. Склон здесь был крутой, никаких точек опоры для копыт, ног или даже рук. И тоже покрытый снегом. Возможно, снегу здесь было даже больше, чем в рощице.
Он потратил несколько бусинок, прощупывая ступнями землю, зондируя палочкой и пытаясь найти спуск. Если б не нашел, мог бы возвращаться с чистой совестью. Однако – нашел.
Вблизи мост выглядел хуже: из тени выглянули выщербины, оставшиеся после выкрошившихся камней, кое‑где поскрипывали расшатанные перила. По другую сторону, у южного берега, часть перил отсутствовала вообще. Осторожно ступая, Дебрен прошел по пролету и опустился на колени около обломков перил, изготовленных из брусьев. Они не были изрублены – кто‑то или что‑то их просто выломало. Скорее всего – что‑то, судя по размерам повреждения. Круглым счетом недоставало с десяток стоп барьера.
Ну – и домика мытника тоже недоставало. А ему здесь быть полагалось. Мост возвели в те времена, когда системы сбора пошлин в провинции только еще зарождались, и мостовой сбор считался одним из немногих твердых источников дохода.
Снег поутих, и Дебрен слегка взбодрился, углядев на опушке леса какие‑то развалины. Решил, что это остатки временного шлагбаума, посканировал еще немного и вернулся по собственным следам.

– Прости, но ты явно придираешься. Я имею в виду мост. Что с того, что он черный, снег к нему не липнет и от него магией несет? Может, в твоем лелонском уме, привыкшем к кое‑какости, это не умещается, но именно так солидные мосты и выглядят. Магия дает путешественнику чувство безопасности и комфорта. Чего о ваших мостах, извини меня, сказать нельзя. О Бельнице, – Збрхл глянул на девушку, – я уж и не говорю. Мостов там до сих пор не изобрели. А правда ли, козочка, что бельничанин, поднимаясь на мост в чужой стране, подворачивает штанины? Потому что любая переправа у него неизменно с бродом ассоциируется?
Дебрен незаметно вздохнул. Воспользовавшись его отсутствием, Ленда дорвалась до водки, приправленной какими‑то замороженными грибами, и пила теперь это в качестве лекарства. Эффект был обычный: она почувствовала себя лучше, реже стонала и чаще досаждала Збрхлу. Пока магун вел группу к северному предмостью, они успели всадить друг в друга по парочке шпилек.
– Довольно болтать! – осадил он девушку. – По коням.
Мост был шириной в три телеги – если, конечно, возницы не слишком много выпили. Гуськом они двинулись только потому, что того требовал Дебрен.
– И что? – На середине пролета Збрхл не выдержал, завернул коня, поставил его стремя в стремя к девушке. – Слышишь, как здорово копыта цокают? Кладочный раствор – что твое золото.
Дебрен рванул вожжи. Что‑то промелькнуло у него в мозгу, болезненно срезонировало в усиленных магией ушах. Он опасался, готовился ко всяким неожиданностям и все‑таки позволил застать себя врасплох. Понимание пришло слишком поздно, когда с ультразвуком слился свист рассекаемого крыльями воздуха.
– Головы ниже! – рявкнул он, выхватывая палочку и направляя ее во что‑то черное, проносящееся над перилами. Он успел и наверняка попал бы – если б не конь. Конь, напуганный то ли окриком, то ли хлопаньем перепончатых крыльев, вскинулся на дыбы, и в результате заклинание пошло в небо. – Нетопырь!!
– Ты сдурел, Дебрен? – Збрхл оторвал взгляд от Ленды в самый неподходящий момент, потому что именно оттуда приближался нападающий. – Как раз тебе‑то…
Ленда, все еще обиженная, старалась не замечать ротмистра. И это ее спасло. Она уловила движение, нырнула к рукояти висящего у седла меча. Выхватить его из ножен не успела, но по крайней мере наклонилась, крепче прижавшись к гриве. Нападающий, не менее быстрый, отвернул в последний момент, Выбросил крылья вперед, целясь когтями в глаза Збрхла.
Другого, поменьше, Дебрен ударил молнией. Неопасно – огонь сверкнул и погас, сорванный с шерсти порывом воздуха. Польза от удара оказалась тем более сомнительной, что перепуганный нетопырь внезапно свернул, а перепуганный Генза, на которого кинулось что‑то черное и большое, схватил арбалет и выпустил болт прямо в страшилище.
Дебрен выругался, перебросил палочку в левую руку, правой ударил коня по уху. Это было не очень умно, но рассчитанный на мгновение эффект был достигнут. Конь, с которым они с самого начала не слишком ладили, забыл о том, что собирался прыгнуть с моста, и дернул головой, пытаясь укусить седока.
Несколько мгновений они стояли поперек моста. Дебрен, не боясь повредить позвоночник, мог прицелиться точнее и одновременно оценить ситуацию.
Скверно. Збрхл, непроизвольно наклонивший голову, вместо того чтобы получить по глазам, отхватил когтями по шлему. Он качнулся в седле и совершил серьезную ошибку, пытаясь одновременно схватить сорванный с головы капалин и висящий за седлом бердыш. О диво, это ему удалось – но ценой потери узды, на которую не хватило рук. Его конь был вторым, который в критический момент оказался предоставленным самому себе.
Первым был запасной, который вез поклажу – бочонок и остальное имущество. Как и Генза, увидев нетопыря, конь отреагировал роковым образом: вначале отскочил в сторону, ударился грудью о перила, потом получил по крупу тушей перепончатокрылого, которого болтом пришпилило к бочонку, и наконец, совсем запаниковав, налетел на гнедого Ленды.
– Дерьмо и вонь! – зарычал ротмистр, хватаясь за узду и выписывая широкий круг огромным топором.
Третий нетопырь ловко вывернулся, прошелся когтистой лапой по конской морде и исчез во мраке. Бердыш, промахнувшись на волос, ударил по бочонку, раздолбал половину клепок и застрял в обломках.
– Летун, прячься! – с опозданием заорал Генза.
Мороз был, наверное, слабее, чем казалось Дебрену. А может, пиво варили в Лонско лучше, чем утверждал Збрхл. Разрубленная бочка отыгралась на ротмистре, пустив ему в лицо клубы пены. В очень неподходящий момент.
Настоящий удар обрушился на них только теперь – когда конь ротмистра, упершись в перила, ломал балку, запасной рвался, не позволяя Збрхлу высвободить острие топора, а гнедой Ленды встал на дыбы.
То, что налетело вдоль дороги, из‑за спины Гензы, было гораздо крупнее нетопырей. Если забыть о крыльях, у него были размеры молодого бычка. Только не очень‑то можно было об этих крыльях забывать: они раскинулись больше чем на две сажени за пределы моста. В каждую сторону.
– Ложись! – взвизгнула Ленда. – С коня, Генза!!
Генза лег – но только после того, как левая лапа существа хватанула его по перевешенному через спину щиту. Чудовище, кажется, целилось в приоткрытое плечо, но в последний момент вроде бы изменило намерение. Оно не умело летать в темноте с безошибочной точностью нетопырей, однако глаза его были глазами орла: чародея оно высмотрело достаточно заблаговременно, чтобы успеть изменить свои планы.
Дебрен уже освоился с унаследованной от мэтра Гануса палочкой, да и в дороге потренировался. Если б чудовище налетело с востока, запада или юга, бой закончился бы быстро и эффективно: взрывом, огненным шаром, дождем горящих перьев. А то и мертвым магуном – с самого начала было ясно, что зверюгу не причислишь к неженкам, и Дебрен сразу же решил использовать всю доступную ему силу.
Однако эта мерзость носилась над самыми головами людей, и малейшая ошибка…
– Збрхл! – Крик Ленды он слышал как сквозь затычки из восковых шариков. – Слева! Руби!
«Еще только мгновение. Сделай же что‑нибудь, чума и мор, сделай что‑нибудь, ты же чародей, ты сумеешь, это всего‑навсего какие‑то десять саженей, а палочка бьет, как арбалет у Гензы…»
Он держал ее строго на цели, потому что конь каким‑то чудом застыл, перестал охотиться за его щиколоткой. Достаточно одного заклинания!
…Не получилось.
Збрхл, у которого не получилось тоже, отпустил древко бердыша, провел предплечьем по залитым пивной пеной глазам, размахнулся, запустил капалин, как древний илленец диск. Шлем, скинув тонкий слой снега, помчался к огромным круглым глазам…
…и исчез. А Дебрен получил возможность убедиться, что голова чудовища, хоть и птичья, достаточно велика, чтобы на ней уместился клюв, способный целиком поглотить солидный осадный капалин с широкими полями.
К счастью, горло зверюги должно было быть поуже. Налетчик машинально проглотил шлем, но это явно ослабило его внимание. А может, раззадорило: Дебрен не знал, ударил ли когтеобразный клюв в запасную лошадь, а не в кого‑либо из людей потому, что чудовище промахнулось, или же это было сознательное решение. В пользу рассудительности страховидла говорил тот факт, что оно долбануло то, что стоило долбануть. Ну и разбило самый центр людской группы.
Когда существо выровнялось, перейдя на горизонтальный полет и направляясь прямо на магуна, в его клюве поблескивала шкатулка, в которой ротмистр держал наличные, Ленда вместе с гнедым валилась на мощеную дорогу, а конь Збрхла, отчаянно ржа, доламывал крупом перила и готовился сгинуть в пропасти.
Только тогда Дебрен послал заклинание. Молнию. Что‑нибудь более сильное он применить не решился.
Конечно, попал. Крупная цель, близко. Кроме того, пролонгированным разрядом легко управлять. Поэтому неудивительно, что молния угодила чудовищу в лоб. Не удивил Дебрена и столь умеренный эффект. Разряд – всего лишь разряд. Ему далеко до шаровой молнии.
Орлоголовый, бестолково перебирая четырьмя массивными, очень кошачьими и очень когтистыми лапами, закачался, заверещал, отлетел чуть в сторону. Вспышка – а возможно, и вырванные из головы перья – его, видимо, ослепила, потому что он промахнулся, разминувшись с противником на несколько стоп. Дебрен, получивший по лицу лишь кисточкой хвоста, ненадолго ослеп на правый глаз, но удержался в седле. Сумел даже послать небольшую молнию, но уже через плечо, наобум, а мгновением раньше полосчатое тело ударилось в перила и спикировало под мост вместе с выломанным брусом. Шар концентрированной энергии угодил точно в него, и хотя перило переломилось, сопровождаемое роскошной вспышкой, крылатый уцелел.
Слегка исколотое щепками, с тлеющей местами шерстью, крылатое чудовище помчалось вдоль ущелья. Еще несколько мгновений его было видно, но Дебрену некогда было посылать вслед очередную молнию.
Конь ротмистра все еще был жив и визжал, но визжал он во все ускоряющемся полете – под мостом, кажется, оказалось достаточно свободного пространства. Всем стало ясно, что вцепившийся в конец бердыша Збрхл держится так спазматически не за древко, а за шанс выжить.
– По голове его, Ленда! – Одного глаза Дебрену хватило, чтобы оценить ситуацию. Ситуация была несложной: бердыш торчал в бочонке, бочонок держался на спине запасной лошади, а запасная лошадь, зажатая крупом и шеей между обломками двух балясин, лежала на животе, заменяя собой отсутствующую часть перил. Пока она лежала, все было хорошо: единственная свисающая с моста нога не могла погубить животное. Збрхл, висевший в латах, вцепившись в рукоять бердыша, тоже погибнуть не мог. Но сам конь – мог. Что и пытался сделать – поднимаясь.
Дебрен не мог бы сказать, что вытолкнет коня за край моста: собственная паника, паника гнедого Ленды, который тоже лежал, правда, на боку, бессмысленно дергаясь, или просто законы природы, гласящие, что при таком распределении грузов и конкретно такой способности трех подков цепляться за булыжник вся система должна неминуемо рухнуть в пропасть. Возможно, не сразу, но именно это ужасало больше всего.
Потому что к системе следовало приплюсовать и гнедого Ленды, связанного с запасным веревкой, и саму Ленду.
Девушка упала неплохо для человека, у которого сломана левая коленная чашечка и кровоточит рана от стрелы над правым коленом. Конь по счастливой случайности не придавил ее, да и упала она со стороны конской спины, где ей не угрожал удар копытом. Но ноги остались в стременах, причем запутались так неудачно, что без ножа не высвободишься.
Ножа, конечно, не было. Времени – тоже.
– Руби! – Дебрен спрыгнул с седла и бегом бросился к ней. – Иначе вы все погибнете!
– Нет! – В ее голосе было столько протеста, что он на мгновение явно увидел умственным взором отбрасываемый меч. Падая, Ленда не забыла об оружии: меч все еще был у нее в руке. Как приклеенный.
Дебрен тоже чувствовал себя как приклеенный. К мосту. К тому месту, откуда ему довелось в бездействии наблюдать за тем, что разыгрывалось всего в полутора десятках шагов.
Слишком далеко. Магун не успел подойти к Ленде – на него набросился нетопырь.
Как и полагается нетопырю – хоть и мутанту, – он метил в волосы. Дебрен никогда не верил, чтобы нетопыри были такими глупыми, но, пожалуй, доля правды в народных сказочках содержалась, потому что хоть Дебренова шапка затерялась уже раньше, а опаленная во время трансфера голова непривлекательно блестела, тварь все же попыталась в нее вцепиться. На когтях осталось немного крови. Дебрен успел присесть, защитить глаза, махнуть наобум палочкой. Попасть попал, но без особого успеха, потому что палочка, если через нее не направляли силу, менее убийственна, нежели ременная школьная плетка. Нетопырь издал насмешливый писк и вцепился четырьмя конечностями магуну в спину.
– Ленда!! Бей по голове!!
– Нет!
Острые, как иглы, зубы вонзились Дебрену в ягодицу. Стало больно, но не поэтому он принял отчаянное решение и рухнул спиной на мост. Боль он мог вынести, но удержать заякорившегося уродца и не дать ему потянуться к глазам – не мог. То есть, конечно, мог, но только воспользовавшись обеими руками. Однако руки были ему нужны для другого.
Второй нетопырь пронесся над клубком людей и лошадей, нырнул за спину ротмистру. Збрхл рявкнул, скользнул на самый конец древка. Ленда, не выпуская меча и чуть не отрубив им себе ухо, боролась с запасным. Конь, весь в мыле, обезумев от страха, делал все возможное, чтобы отгрызть ей второе ухо. Ну и кроме всего прочего, встать. И то, и другое ему уже почти удалось.
– Убей его! – рявкнул Дебрен, перекатываясь с лопатки на лопатку и пытаясь побыстрее переломать нетопырю как можно больше костей. Действительно, что‑то хрустнуло раз, другой, но мутант был размером с индюка и упорно делал свое.
– Нет!! Он спас мне жизнь!! – Ленда – может, потому, что не могла воспользоваться руками, а может, и из мстительности – сама вцепилась зубами в конское ухо.
– Брось! – загудел удивительно глухой голос ротмистра. – Дебрен прав! Себя спасай!
– Коня?! – взревел Дебрен, чуть не выбив себе левый глаз концом палочки.
– Збрхла! – в ответ прокричала Ленда.
Конь, обрадованный тем, что отпустили его ухо, сумел наконец поднять круп. Обхватывающая его шею девушка удерживалась низко только потому, что не могла высвободить застрявшую в стремени ногу. Но это уже ничего не меняло – животное начало сдвигаться к краю пролета.
– Что? – забубнил ротмистр.
– Идиотка!! – Дебрен, у которого заклинание, кажется, получилось, на мгновение ослеп, поэтому заорал во весь голос. – Коня по голове! Не Збрхла!
Нетопырь рвал ему когтями бока, пытался просунуть лапу под мышку и достать правый глаз. Левый глаз вспыхнул пурпуром.
– Благодарю, Дебрен! – донесся издалека крик Збрхла.
Потом завизжал конь. Коротко, но так, что слышно его было, наверное, на бельницкой границе.
Дебрен начинал прозревать. Мир выглядел странно. Небо посинело. Гнедой Ленды казался желтым с оранжевыми пятнами, сама Ленда – сплошь оранжево‑красной, а местами прямо‑таки вишневой от так и пышущего от нее жара. Горячее ее непокрытой головы было только то, что било из шеи бьющегося в агонии запасного коня, но у зрения в термополосе было то преимущество, что кровь не вызывала ужаса из‑за контраста с другими цветами, и Дебрен не потратил ни мгновения на то, чтобы избавиться от ненужных мыслей. Он быстро оценил обстановку и сосредоточился на самом существенном. На чудовище.
Обнаружил его магун быстро. Крылатому явно требовалось время, потому что, отказавшись от неожиданных маневров, он прилетел оттуда же, куда исчез. Он мчался низко, намереваясь повторить первую атаку. Это была ошибка.
Дебрен, подскочив и свалившись на вцепившегося в спину нетопыря, получил небольшую передышку и воспользовался ею, послав шаровую молнию навстречу орлокоту.
Попал неплохо. Огненный шар разгорелся пониже живота – если бы удар был нанесен из арбалета, это был бы последний выстрел в карьере арбалетчика, который, впрочем, умирал бы с бодрящим сознанием того, что болт кастрировал его убийцу. Молния – как гораздо более действенное оружие – должна была бы прикончить атакующего также удачно, как и попадание в грудь. А то и лучше – множество справочников, говорящих об уничтожении чудовищ, рекомендовало забыть о рыцарской чести и бить противника по гениталиям.
Орлокот выжил – он был хитроумнее, чем казалось магуну. Его отбросило к лесу, он отломал с дюжину заснеженных макушек пихт, потерял перьев на добрую перину и, издавая совершенно, казалось бы, невозможные звуки, улетел в синюю от термовидения даль – но выжил. То, во что угодила шаровая молния и что теперь падало на мост, было, вероятно, большим камнем – осколки били по всей длине пролета. Именно раскаленный до красного – разумеется, в термовидении – осколок ударил коня Дебрена по крупу и погнал перепуганное животное в глубь чащи. Второй камень угодил во вцепившегося в Збрхла нетопыря. Дебрен услышал болезненный писк, и что‑то уродливое, тяжело шлепающее крыльями, улетело вслед за орлокотом. Хотя вроде бы не вполне целое.
– Дерьмо и вонь! – рявкнул зло, но и как‑то более молодцевато ротмистр. Он уже приподнялся на ноги, а когда Дебрен ткнул палочкой за спину, огромная ручища сжималась совсем высоко, на упряжи умирающего коня.
Было видно, что он выберется, выживет. Вероятно, поэтому в голосе Ленды появились знакомые ядовитые нотки.
– Не преувеличивай, Збрхл. Какое дерьмо? Он всего лишь обоссал тебя на прощание. А вообще‑то не понимаю, что ты так беспокоишься? Мы ж на морвацком мосту. Комфортном и безопасном, как не знаю что.

– Что‑то о дороге, – неуверенно заметил Збрхл. – Похоже на дорогу, с которой не возвращаются. Ты слишком недолго светил.
– Не иначе как тебе нетопыриная моча глаза щиплет, – бросила с седла простуженная и хлюпающая носом, но по‑прежнему бодрая Ленда. – Это было в сказке, которую сочинил мэтр Сапек из города Ладьи. В Семикнижии о ведьмаке Геральте. А здесь у нас реальный дорожный указатель, на котором черным по белому написано – дорога, на которой выворачивает. – Она подняла голову, глянула на небо. – Хе, прелестно! Дорога, на которую возвращаются. Похоже, кто‑то, как и мы, на эти летающие паскудства нарвался. Дьявольщина, такие мерзости беспрепятственно над дорогой летают… Я понимаю – разбойники. Понимаю – лесной высью. Но чтобы с лёта, биологическим оружием, которое даже армии использовать запрещено…
– Оружием? – забеспокоился Збрхл. – Биологическим?
– А ты думаешь, зачем здесь объявление повесили? Не потому ж, что у какого‑то пьяного возницы желудок расстроился. Не иначе, как о тех мерзопакостях предупреждают.
– А по‑моему, – простонал пристегнутый к щиту и подвешенный между двумя конями Генза, – дело в том, что здесь окочуриться можно. То есть вывернуться наизнанку.
Ленда вздохнула, нахмурила брови, на которых уже появились зачатки волосков. Она пыталась пробить взглядом мрак, прочесть накарябанную кое‑как надпись. Потом неуверенно произнесла:
– Дебрен, у тебя все еще то зрение? Ну, то, языческое, везиратское? Теммовидение?
– Термо, – поправил ее Збрхл. – Не теммовидение, а термовидение. Тут нет ничего общего с их антифеминистическим верованием. Даже наоборот. – Он осклабился. – А, Дебрен? Хе‑хе…
– Дебрен! – Ленда почувствовала, что здесь что‑то не так. – Почему он ржет?
Потому что мне, – выручил магуна ротмистр, – припомнилось, для каких целей один знакомый чародей такое тепловое видение применил. Э‑эх, – вздохнул он, – применил парень, ох, применил…
– Хватит, – буркнул Дебрен. – Я не скоро приведу глаза в порядок. Что бы на доске ни написали, у нас одна дорога. Конь, – он указал носком башмака на оттиск копыта, – далеко не убежит, Гензу трясти нельзя, а вас надо в тепло поместить, потому что я тут воспаление легких чую.
– Нетопыриная моча легкие жжет? – пробормотала как бы про себя Ленда. Збрхл засопел и, не придумав ничего лучшего, еще раз хватанул обухом бердыша по столбу дорожного указателя. После первого удара снег осыпался, и обнаружились три таблички. Две нормальные, указывающие дороги на Румперку и Золотой Откос, и третья, над содержанием которой они дискутировали, указывавшая в сторону бельницкой границы. Теперь, после Збрхлова удара, табличка перестала указывать на Бельницу и повисла острием к земле.
– А ты б лучше помолчала. – Дебрен бросил на девушку хмурый, очень быстрый взгляд. – Не Збрхлу, а тебе давно надо бы под периной лежать. Ты вся горишь.
– Перина? – На лицо ротмистра вернулась ехидная ухмылка. – Жар? Ну‑ну, мэтр…
– Дебрен? О чем он?
– Ни о чем, – отрезал магун. – Беспалицевый шок. Кончай болтать, Збрхл, смотри лучше. От нас кровью на милю несет, пес его знает, кого этот запах еще может притянуть.
– Ты чувствуешь, как кровь?.. – Ленда беспокойно заерзала в седле, покраснела. По правде‑то, она слишком озябла, чтобы на ее лице даже при дневном свете можно было заметить что‑нибудь, кроме слабенького румянца, но для того, чтобы возвратить глазам нормальное зрение, требовалось гораздо больше времени, чем на заклинание, и Дебрен по‑прежнему видел не то, что следовало. К тому же нечетко: степень цветоделения упала на целый порядок, и мир, приятно цветной, выглядел так, будто смотришь сквозь оконную пленку.
– Э‑э‑э… я воспользовался метафорой. – Дебрен чувствовал, что она не поверила. – И книжным знанием. Где‑то я читал, что маленькую рану этакий, к примеру, высыс издалека…
– Мэтр, – прервала она официальным тоном, – не могли бы мы перекинуться парой слов наедине?
– Нет. – У сложностей со зрением была та положительная сторона, что он не видел ее лица. И смог позволить себе небольшую бестактность.
– Но я настаиваю, – сказала она с упором.
– Поболтаем, когда сыщется краешек крыши над головой.
– А если не сыщется? До самой смерти будем искать, так, что ли?
– Ну, может, коня поймаем. Тебя пересадим, удалимся втроем – ты, я и конь – и поговорим в сторонке. Сколько захочешь. Разве что и присутствие коня тебе мешает? Тогда разговор должен быть кратким, потому что не думаю, чтобы ты долго ухитрилась на ветке висеть. Хоть и не в силке.
– На ветке? – заинтересовался, кажется, от лица всех, Збрхл. Но зубы ощерил только он. – Хе‑хе… Что‑то мне видится, нам и впрямь надо как можно скорее на передых встать. Потому что вам здорово приспичило. Обоим. – Дебрен и Ленда разом раскрыли рты, однако он не дал им слова вымолвить. – Не конфузьтесь, голубочки, никакой это не срам. Я солдат, а солдат со всех точек зрения понятливее простого кашееда и знает, как крепко в человеке природа отзывается после яростной рубанины. Вполне нормально, что в нем просыпается потребность продолжения рода, когда старуха около его башки косой крутит‑вертит. Впрочем, касается это не только людей. Помню, однажды я после сечи без трофеев остался, потому что мой жеребец, мать его разэдак, так крови нанюхался и страха, что за первой же кобылой помчался и две мили гнал, не обращая внимания ни на шпоры, ни на удары по башке. Хорошо хоть, кобыла была дракленская, то есть противной стороны, а то меня еще и под суд могли бы отдать за то, что якобы с поля боя удираю. А так только другие кондотьеры смеялись, что, мол, дурной Збрхл за старой клячей помчался, даже без седока и в драном чепраке, пока нормальные люди, как полагается, трупы обирают.
– Ты же орден получил, – простонал из‑за девичьей ноги Генза. – За активное преследование врага. Но по правде‑то, – согласился он, – медный. Одна честь, выгоды никакой.
– Наш разговор, – сухо бросил Дебрен, – куда‑то в сторону уходит. Мы же не о Лендином сраме… Тьфу, чума… Запутали вы меня всяким вздором. А просто Ленде какое‑то время нельзя ходить. Гензу нельзя то подвязывать, то отвязывать, потому что с позвоночником шутки не шутят. Мне нельзя тащить Ленду, потому что у меня раны… ну, на спине откроются. Вот откуда тема веток взялась, Збрхл, а не из‑за каких‑то там… Поэтому я предлагаю тему прикрыть. А то еще, глядишь, в азарте спора кое‑кто спросит, почему, мол, занятие любовью у него ассоциируется с подвешиванием.
Он надеялся, что успокоил Збрхла. Однако ротмистр, хоть и был солдатом из плоти и крови, оказался недостаточно деликатным.
– А я, понимаешь, вспомнил, как ты баронессу Ронсуазу просвещал относительно антиподной любви.
Дебрен мысленно выругался и, пообещав себе не раскрывать рта до утра, двинулся по дороге, с которой не возвращаются. Или на которой выворачивает. Он не собирался проверять, какая из версий реальнее. Конечно, можно было еще раз запустить в дело шарик магического света, но магун предпочел не рисковать. Ленда, вместо того чтобы корпеть над рунами, могла заглянуть ему в лицо. Уже сейчас она уставилась ему в спину. Он ощущал это так же четко, как памятки от когтей нетопыря.
К счастью, она по примеру чародея плотно закрыла рот. В глухой тишине, нарушаемой лишь скрипом снега и позвякиванием оружия, коротенькая колонна из двух пеших и двух искалеченных, связанных в пару коней углубилась в пущу.

Двор не походил ни на хозяйство кмета‑отшельника, ни на дом лесника, ни на охотничий домик вельмож. Сломанная балка коновязи чересчур длинная, перед крыльцом – два корыта, большее из которых заросло, а колодец аккуратно прикрыт крышкой. Несмотря на темноту, окутавшую окруженные лесом строения, было видно, зачем их возводили.
– Ну, хвала Махрусу! – Збрхл, не колеблясь, сошел с дороги. – А‑то у меня уж в животе насмерть засохло. Эй, господин трактирщик! Иди сюда! Гости зовут!
В ответ раздался лишь шелест. Огромный пласт снега сорвался с крутой крыши дома и сполз на более пологий навес крыльца. Дебрен хотел что‑то сказать – но не успел. Что‑то протяжно заскрипело, и значительная часть навеса свалилась на двор вместе со снегом.
– Прекрасно, – прохрипела съежившаяся в седле Ленда. – Единственная крыша в округе, так он взял ее и раздолбал, болван морвацкий. Хорошо хоть никто здесь не живет, иначе…
– Пошел вон, уродина! – донесся из дома приглушенный женский окрик. Приглушали его скорее окованные ставни, нежели робость и мягкость. – Чтоб у тебя яйца сгнили! Ах ты, курий сын, на насесте заделанный! Вот выйду да как дам тебе по твоей клювастой морде!
Збрхл остановился, привычно стянул бердыш с плеча. Дебрен, все еще сражавшийся с термовидением, заметил, что серия ругательств отнюдь не сползла по нему, как снег по крыше.
– Что ты сказала, баба? – рявкнул красный от злости Збрхл. – Мать мою курой называешь? Дерьмо и вонь, а ну возьми свои слова обратно, потому как я человек современный и прогрессивный! Бабе могу приложить с таким же успехом, как и мужику!
В доме сделалось тихо.
– Осторожнее! – прошептал с трудом приподнявшийся Генза. – Чтоб меня болтом продырявило, если это не боровая ведьма! У обычной бабы таких зенков быть не может!
Ленда, неуверенная в эффективности своих действий, прижала ему ступней грудь, удержала на щите‑люльке. Далеко ходить ей не пришлось: щит был укреплен между гнедым, на котором она сидела, и спотыкающимся конем Гензы.
– Лежи, – проворчала она. – С тобой хуже, чем я думала. Где ты ведьму увидел? Не говоря уж о глазах…
– У Збрхла после оспы совсем мало рябушек осталось и все под бородой! – бросил возбужденно Генза, снова пытаясь сесть. – Их и днем не разглядишь‑то, а уж ночью… Это чары! А ну дай‑ка арбалет!
– Ведьма, не ведьма! – махнул бердышом Збрхл. – Я бабы не испугаюсь! Слышь, старуха?! А ну вылезай! С метлой, на метле… как тебе хочется! Я уже к паскудам‑летунам привык, не боюсь! Давай вылазь!
– Збрхл…
Дебрена прервал скрежет засова. На крыльцо вышел невысокий мужчина в кожухе, накинутом на ночную рубашку. Он выглядел своеобразно в рыцарском шлеме с наносником, нахлобученном на ночной колпак, босой и с алебардой. Позади него светился каганок, и даже ослабленный глаз видел выражение лица хозяина. Он трусил.
– Оставьте нас в покое, добрые люди, – проговорил он глухим голосом. – Добром советую. Потому что ничего не получите, а потерять можете. Мой младший в оломуцких конных лучниках служит, а первородный на чудовищ ходил. Потому и я в военном искусстве понимаю. Я не говорю, что всех ваших уложу, но половину – точно, не будь я Выседел. Так что подумайте, стоит ли ссориться.
Збрхл вежливо подождал, и только когда стало ясно, что алебардист закончил, он равнодушно одной рукой махнул крест‑накрест своим двуручным бердышом. Дебрен услышал, как хозяин с трудом сглотнул слюну. И как чуть дальше вздохнула женщина. Однако лучше всего, разумеется, был слышен свист рассекаемого бердышом воздуха.
– Оломуцкая конница, – бросил Збрхл, – штука говенная, это во‑первых. Ежели вы сына под такие скверные знамена отдали, значит, вы такой же вояка, как я, к примеру, арфистка. Это, скажу я вам, во‑вторых. В‑третьих, же…
– …половина наших уже полегла, – подхватил его слова Дебрен, отпуская узду гнедого и направляясь к трактиру. Женщина, выглядывавшая из‑за плеча Выседела, подняла таганок. – Так что уж простите, что потревожили, но нас беда заставила. Эти вот два наших спутника ранены. Господин ротмистр крикнул чуточку громковато, потому что промок, а мороз жуткий. Пробирает. Вот милостивый государь Збрхл криком и разогревается. Он не собирался рушить крышу. Поэтому я предлагаю всем отложить оружие и побеседовать спокойно, как и подобает цивилизованным людям. Что ни говори, мы с вами живем в средневековье – эпоху терпимости и уважения к ближним. – Проходя мимо ротмистра, Дебрен слегка разочаровался, видя предостерегающе поднятую алебарду. – Ну и экономической рассудительности. Сразу видно, что вы, господин трактирщик, человек просвещенный, апеллируете к расчетливости, так посчитайте сами, стоит ли гостей железом встречать.
– И обзывать родительниц курами, – добавил Збрхл.
Дебрен задержался перед ступенями, ведущими на крыльцо. Неподалеку от алебарды. Первой наградой за риск было ощущение тепла на одеревеневшем от мороза лице.
Женщина вышла из‑за спины мужа. Единственное, что Дебрен понял сразу: они были семейной парой. Лицо женщины выражало точно то же, что и лицо мужчины: страх за близкого человека. Ну и она все время держалась за него, даже когда выдвинулась вперед, подняв каганок.
– Это девушка? В портках?
– А что? – донесся из мрака вызывающий, хоть и искаженный простудой и хрипотой голос. – Вам не нравится современная мода? Здесь, в зачуханной провинции, все еще благоденствует ранневековье? Да? – Было ясно, что Ленда намеревается продолжить речь, но, к счастью, подвело горло: ее одолел кашель, и она ограничилась тем, что сплюнула. Дебрен усмотрел в глазах хозяйки что‑то близкое к усмешке.
– Это недоразумение, – произнесла трактирщица громко и чуть вызывающе. – Я приняла вас за другого, господин… судя по инструменту, дровосек. Простите. Я не имею ничего против вашей матери. Ну, разве что она могла бы получше детей воспитать. Хоть и в лесу прятала.
– Петунка… – простонал трактирщик.
– Что – Петунка? – уже совершенно уверенная в себе, подбоченилась трактирщица. Дебрен мимоходом отметил, что для женщины в соку у нее под ночной рубашкой удивительно стройная фигура. Сама рубашка, не прикрывавшая даже колен, была выткана из чего‑то тонкого и мягкого, тоже довольно странного для лесной бабы. – Кто в постояльцы просится, к тем я как к постояльцам и отношусь! И правду в глаза говорю, как привыкла! Не учи меня содержать трактир, потому как я в отличие от тебя эту профессию с молоком матери впитала.
– Жаль, – бросил Збрхл, – что она, пока ребенка сиськой кормила, столько огурцов, капусты и прочих овощей ела.
Какое‑то время все тупо глядели на него. Наконец тишину нарушил удивленный голос Гензы:
– Так бабы же ничего другого есть не хотят, когда у них живот из‑за дитятки растет. Ты забыл, как тебя Здренка за малосольными гоняла, когда тяжелой ходила?
Ротмистр покраснел. А может, побледнел – Дебрен, все еще мучимый термозрением, не был уверен.
– Не сравнивай Здренку с этой… – Збрхл удивил магуна, вовремя прикусив язык. – Моя Здренка сердцем и устами чистый мед источала, а не кислоту и яд, как некоторые! Что за паршивая местность, дерьмо и вонь! Если б не знать, что мы уже в Морвацком королевстве, я бы поклялся, что мне очередная языкастая бельничанка попалась! Нетопыри, потом какой‑то клювастый летун, теперь эта баба проклятия на срам наводит! Что со здешней страной деется, Махрусе упаси?!
– Нетопыри? – Трактирщик снова сглотнул.
– Летун? – Хозяйка, слишком легко одетая для декабрьского мороза, обхватила себя за плечи.
– Грифон, – буркнул Дебрен, быстро глянув вниз, где тонули в снегу босые ноги женщины и на косточках приятно округлых лодыжек поблескивали одинаковые золотые цепочки. – Полосатый, с головой орла. Так мне кажется, – закончил он медленнее, заглядывая хозяйке в глаза. – Это вам о чем‑нибудь говорит?
Она ответила не сразу.
– Если уж вас сюда принесло, так лезьте внутрь. Как бы там ни было, но это все еще трактир.
Выседел, вздохнув с видимым облегчением, приставил алебарду к стене, шире отворил дверь. Может, от этого стало чуть больше света, а может, просто зрение у Дебрена слегка прояснилось. Так или иначе, лишь теперь магуну удалось прочесть висящую над входом вывеску: «Где нет княжон невинных».

С крыльца дверь вела в уставленную столами комнату. По сравнению с холодом на дворе здесь было достаточно тепло, а побеленная печь слева и камелек справа обещали, что тепла будет еще больше, однако Дебрен направился на второй этаж. Осадный щит с лежащим на нем Гензой тащили втроем, так что сложностей не ожидалось. Трактир, хоть и старый, был построен с размахом – лестница широкая, рассчитанная на большое движение.
– Пустовато, – заметил Дебрен на повороте лестницы.
– Когда‑то тут было шумно, – вздохнул Выседел. – Но с некоторых пор у нас эта… как ее, сучью мать… А – рецессия!
– Ну, это многое объясняет, – загудел идущий сзади, а потому скрытый под щитом Збрхл. – Ничто так сильно не мешает предпринимательству, как избыток набожности. В нашей профессии те же проблемы. У вас святоши гостей распугивают, а от нас требуют…
– Мэтр Выседел говорит о рецессии, а не о процессии, – прервал его Дебрен. – Ты бы снял кольчужный капюшон.
– Э, какой там мэтр… – Выседел погрустнел еще больше. – Еле‑еле диплом получил, да и то, по правде сказать, заочно. – Он вздохнул. – Крепко нас эта рецессия придушила. Ни на что денег не хватает. Да и не уедешь никак.
– Так частенько случается с предпринимателями, – невесело пробурчал ротмистр. – Помню, как‑то раз на целых три года какой‑то мозговой мор на владык напал, и никто не воевал ни с кем. Начиная с барона и выше – сплошь одни, дерьмо и вонь, пацифисты. Так я чуть с голоду не подох. А наш единственный…
Он не договорил. Они вошли в мансарду, в непроглядную тьму. Дебрен ступал на ощупь, а перед его мысленным взором стояла белая от снега и бледная от обиды Ленда. По настойчивому требованию магуна она осталась у крыльца, в седле. Когда отвязывали щит, он подумал, что хозяйка составит ей компанию. И ошибся: Петунка Выседелова то ли замерзла, то ли застеснялась, что полуодета, – в любом случае скрылась за кухонной дверью, прежде чем он успел что‑то сказать.
Чума и мор! Дебрен высматривал первые человеческие поселения, словно потерпевший кораблекрушение матрос – остров; ему казалось, что он ухватит свою удачу… Мечта сбылась, но теперь вместо мягкого блеска он увидит в глазах Ленды жесткость и холод.
– Я что‑то должен был сказать… – Слишком темно, чтобы увидеть, морщит ли трактирщик лоб, но то, что он усиленно чешет кудлатую голову, помогая тем самым своей памяти, не вызывало сомнения. – Проклятие, на кончике языке вертится… Мне ведь только что Петунка… – Он перестал чесаться, нащупал засов. – Сюда, уважаемый господин. Думается, эта каморка будет в самый раз. Маленькая, уютная.
Дебрен, к которому на середине лестницы вернулось нормальное зрение, двинулся вперед – и ударился лбом о притолоку. Да так, что из глаз искры посыпались. Свой угол щита он не отпустил только потому, что остальные застряли, когда сворачивали в узкую дверь.
– А, вспомнил! – обрадовался Выседел. – Я должен был сказать, чтоб вы головы берегли. У нас трактир исторический, еще в ранневековье построен, а известно, что в те времена экономика развивалась медленно, да и люди были коротышки. Вот потому тут и низковато для современного человека, который порой вымахивает и в сажень с лишком. Вы, к примеру, госпо… ну, господин гражданский, должны быть повнимательнее.
– Господин магун, – представил Дебрена Збрхл. – Что это было? Гукнуло, как тараном по воротам… Генза? Уж не щит ли? Ты цел?
– Ага, – страдальчески подтвердил шитоносец. – Но я снова прошу, чтобы вы позволили мне ходить самому.
– Ну а коли он чародей, то и внимательным быть не надо, – еще больше обрадовался Выседел. – Я слышал, даже самый глупый чародей во тьме лучше филина видит.
– Замолкни, Генза! Ну так что там так гукнуло? Эй, господин трактирщик, не очередной ли это кусок исторического здания отвалился? Вы нам об истории не говорите, скажите лучше правду о техническом состоянии вашей постройки. Потому что, если она нам на головы свалится, то нассать мне на ее древнюю историчность. Я лучше на гумно спать пойду.
– Э‑э‑э… ну, чего вы, господин военный? Это такое крепкое здание, что страх сказать. Наверное, мыши… А что касается… поссать, так я как раз вспомнил, что Петунка просит на двор выходить. У нас нужник есть, удобный, аж страх берет. И ходить в него не страшно, потому как двор частоколом обнесен, никакое животное или другая тварь не притаится, чтобы того, кто по нужде пошел, цапнуть.
Дебрен, мысленно ругаясь на чем свет стоит, шаг за шагом втащил всю компанию в комнатку. К счастью, здесь было оконце, и слабый свет, отраженный от заснеженных деревьев, худо‑бедно освещал помещение. Ему удалось уложить щит на постель, не опустившись в глазах хозяина до уровня глупейшего из самых глупых чародеев.
– Что вы о нужниках и нуждающихся в них толкуете? – поморщился Збрхл. – Я от обезвоживания падаю, а он мне нужники рекламирует… За что вам диплом дали? Вместо пива вы гостям о моче?.. Этому вас учат? А может, ты, Выседел, адреса перепутал и не в том цехе обучался?
– Да что вы, господин! У меня пергамент есть с печатью, на ней пивная кружка с вертелом и пучком соломы перекрещиваются, потому как и на оказания ночлежных услуг я тоже получил права… Но вообще‑то верно, – вздохнул он, – и не знаю, что на меня нашло. Не иначе, как из‑за этой вони. Мочой тут несет, или мне кажется? – Збрхл, откашлявшись, быстро выбрался в коридор, как бы давая Дебрену место у лежанки. – Моя Петунка – жуткая чистюля, наверное, поэтому. От мыла нюх обостряется: а она в мойню гоняет, да еще и два раза на неделе, а ежели на нее охота найдет, чтобы… – Он не докончил. – Э‑э‑э… так я уж…
– Хочу вас попросить, – мягко, но решительно прервал Дебрен, – чтобы вы обогрели эту комнату. И еще хотя бы одну. Но ту действительно как следует. Девица Брангго перемерзла, и ей необходима приличная комната.
– Девица? – Выседел вроде бы удивился.
– Гензу надо чем‑то укрыть. Мы перекусили бы.
– И выпили, – быстро добавил Збрхл.
Выседел хотел что‑то сказать, но явно не знал, с чего начать.
– Кстати, вы упоминали о мойне. У вас собственная?
– Э?.. А… конечно. Я ж говорил: исторический трактир был жутко приличный. Конечно, есть. Только…
– Может, позже. Моя… ученица, – Дебрен наконец решился, выбирая из нескольких вариантов, – ожидает в седле. Простите.
Хозяину вроде бы полегчало. Дебрен догадался о причине. И не рассчитывал на то, что вопрос о грузе если не свинца, то все же металла, долго останется без внимания. Он добился только отсрочки. Если госпожа Петунка не успела завершить туалет и вернуться в столовую.
Он спустился вниз и облегченно вздохнул. В сочащемся из камелька свете не блестели золотом ни тщательно расчесанные и взбитые волосы хозяйки, ни цепочки на ее изящных щиколотках. Он успел выскочить на крыльцо и захлопнуть за собой дверь. Петунка оставила катанок на подоконнике, поэтому он сразу же наткнулся на взгляд Ленды.
– Прости, княжна, – слабо улыбнулся Дебрен. – Но это позвоночник… Я не мог…
– Я ведь тебя просила, – сказала она тихо.
– Про?.. А, да. Не называть тебя так. Прости.
– О разговоре наедине.
Он спустился с крыльца, взялся за узду гнедого.
– Знаешь, о чем я хотела поговорить? – скорее утверждающе, чем вопросительно сказала она. Но и уверенности в ее словах тоже не было. Если б он поднял брови, она бы ему поверила. И почувствовала бы облегчение.
«Так сделай это! Ведь тебе ничего не стоит. Шишка, которая как раз начинала вырастать из‑за недостатков ранневековой экономики, выше. Не заболит. Это так просто. Сделай это».
– Я знаю. – Он удержал взгляд на ее лице. Она удивила его: у нее не дрогнул ни один мускул. Она не начала вдруг рассматривать лапти, стены или небо.
Стало больно.
– Ты читал мысли или просто?.. – Ее голос сравнялся бесстрастностью с выражением лица, но, чтобы докончить, ей не хватило выдержки. Возможно, потому, что она была больна, ослабла и не могла сдержать дрожь.
– Когда‑то я говорил тебе: читать в мыслях непорядочно, трудно и неприлично. – Он подумал и добавил: – А в отношении тебя я не хочу проявлять непорядочность.
– Странно понимают порядочность в районе Думайки. – Она уже не дрожала, но все равно укрылась за щитом язвительности. – Похоже, подвешивание женщин на деревьях там считается верхом любезности. Причем в лесах, богатых летучими, а значит, обитающими на деревьях чудовищами.
Он не сумел сдержать усмешки.
– Ну, чего дыбишься? – буркнула она. Попробовала отодвинуться подальше от стоящего у стремени Дебрена, но гнедой был утомлен и не хотел шевелиться.
– Я рад. – Она засопела, и это лучше слов говорило о том, что она думает об идиотах, находящих повод для радости в таких обстоятельствах. Дебрен намотал вожжи на коновязь, вернулся к левому стремени и пояснил: – Глаза у тебя становятся кошачьими.
– Не поняла? – Она была так удивлена, что не пыталась ничего сделать, хоть он поднял обе руки.
– Позлись перед зеркалом, тогда поймешь. А теперь пошли. Пока мы одни.
– Хочешь меня в каморке спрятать, чтобы хозяев не пугать? Весьма разумно. Но если ты такой умный, то надо было Збрхла прислать. У тебя же раны на загривке открываются, когда ты слишком толстых девок на спине таскаешь.
– На загривке? – Несколько мгновений оба недоуменно смотрели друг на друга, после чего Дебрен быстро сменил тему. – Ну, коли о Выседелах речь… Я сказал, что ты моя ученица.
– То есть… ведьма? Ну что ж, благодарю покорно. Хотя вряд ли они поверят. Один мой знакомый чароходец, не помню который, сказал, что старовата я для ведьмы.
– Ленда! – Он умоляюще взглянул на нее. Поздно. Ленда уже оседлала любимого конька и понеслась, получая горькое удовлетворение от собственных слов.
– Конечно, нет таких законов, которые нельзя было бы обойти. Мало ли, что баба старая и не годится для учебы? Если у нее есть другие козыри, то хрен с ней, бабе хуже, не мэтру. Что мешает дурную подучить, она ж серебром платит? Ах, прости. Такому, как ты, академически образованному, наверное, можно только золотом. Известны подобные случаи, хоть, признаюсь, чаще это касается престарелых мальчиков, которым тридцать стукнуло, а у них ни доспехов, ни монашеской рясы, да и для торгашества головы слабоваты. Ну, так их богатые папочки в чародейскую школу силой суют, чтобы они полными‑то глупцами не выглядели, а отцу позволили в корчме дитятком ученым похвастаться.
– Ленда, может быть, мы…
– С девкой проблема потому сложнее, что от ведьмы требуется в два раза больше, чем от чародея. И даже такие простолюдинки, – она указала на дом, – знают, что, ежели девушку в учебу не отдать, когда у нее молочные зубы выпадать начинают, то она ничего не добьется. Тогда, видя престарелую ученицу, которая за мэтром книги и черного кота носит, люди начинают зубоскалить. И правильно делают, ибо она либо глупа, либо болезненно самолюбива, либо фантазерка, либо, что еще хуже, феминистка. Долго перечислять – и чем дальше, тем для девки хуже. А уж хуже всего для такой, которая кота и книги к убогому платьишку прижимает. Потому что спросят бывалые люди, чем же эта голодрань учителю‑то платит? Тем, что портянки штопает?
– Ты сама видишь, – поймал он момент, когда Ленда замолкла, чтобы набрать воздуха, – не получится у нас на два слова‑то в лес заскочить.
– А пошел ты…
– Не потому, что мне наши беседы не нравятся, просто после того, что было на мосту, я совсем дохлым хожу. Ни одному чародею ты портянок не штопала, вот тебе и кажется, что для магуна взять такую… – он замялся, – здоровую девку на руки, прохаживаться с ней по заснеженному бору и забавлять рассуждениями касательно равноправия – это все равно что раз плюнуть. Я тебя разочарую. Нам сплюнуть значительно легче.
– Ты хотел сказать «вульгарную».
– Я хотел сказать «крупную», – признался он. – Прости, я действительно не то слово подобрал. Так как – позволишь себя отнести?
– Сама дойду. – Морщась, она перенесла ногу над конской шеей. – У меня совести не хватает твою, как ты выразился, дохлость усугублять.
Дебрен сделал шаг вперед, положил руки ей на бедра.
– Прежде чем ты пнешь, – тихо проговорил он, не глядя вверх. – Тебе уже раз отрезали ногу – думаю, не потому, что медикам в голову такая фантазия взбрела. Так что не будь глупой козой, не брыкайся, а позволь тебе помочь. – Она глубоко вздохнула, но какая у нее при этом были мина, он поглядеть не решился. – Я буду обследовать Гензу, зондировать позвонки. Воспользуюсь случаем и осмотрю твои ноги. Обещаю, что, если не найду ничего плохого, больше носить тебя не стану.
Он ждал. Рук не убрал, но поскольку, кроме густо залатанных штанов, их разделял еще и металл, Ленда не сделала ничего, чтобы изменить такое положение.
– Извини! – Тон не был покорный, просто она говорила тихо, но все равно он невольно поднял голову. Извиняющаяся Ленда Брангго? Конечно, она прикинулась, будто не заметила его удивления. Это было легко: она смотрела куда‑то вверх и в сторону. Наверняка не помышляла о том, чтобы ее профиль походил на те, что чеканят на монетах: гордые, властные и хмурые. Но именно таким он его видел. – Пожалуй, и со мной легкий беспалицевый шок случился. Голову тебе ерундой забиваю, когда речь идет о жизни. – Она слабо улыбнулась. – Насколько я тебя знаю, ты силой трактир занимать не собираешься? – Дебрен не ответил, пораженный тем, что она читает его мысли. – То есть или мы убедим хозяев угостить горстку голодранцев, или нам придется слать на морозе?
– Мы не…
– Конь Гензы захромал, а на моем княжеский знак. Никто его не купит. Так что же у нас из заменителей звонкой монеты остается? Арбалет Гензы? Латы ротмистра?
– Сама видишь. В худшем случае…
– Нет, Дебрен. В самом худшем‑то я еще больше ослабею и помру у костра, из‑за чего никому хуже не станет. Но я не допущу, чтобы по моей вине кто‑либо лишился остатков надежды. Возможно, ты не знаешь, но у Збрхла это самый худший сезон в жизни. То, что он вез в шкатулке, должно было почти целиком пойти на выплату долгов. И на то, чтобы детям голод в глаза не заглянул, если отца в очередной поход из дома вытащат. Уже сейчас он из‑за меня попал в беду, а ты еще хочешь, чтобы он без оружия остался. Тебя только то извиняет, что ты в армии не служил. А я – служила и знаю, какое дерьмовое жалованье получают те, кто в одних лаптях нанимается.
Он усмехнулся. Она вроде бы рассматривала края вывески, но как‑то это почувствовала. Потому что обозлилась еще прежде, чем он заговорил.
– Я знал, – буркнул он. – Ты цапаешься с ним как кошка с собакой, а на самом деле…
– Ничего ты не знаешь, – фыркнула она.
– Там, на мосту…
– Ничего, – повторила она. – Ты не поверишь, но на том, другом, мосту через Вюрну, том, от штурма которого Збрхл медицинскими фокусами выкрутился, – так я там на собственном горбу одного куммонца тащила, так уж сложилось, что мне довелось в одном строю с язычниками против орденских стоять. Я как заразы этих желтых псов ненавижу. Насмотрелась на Сопредельи на их работу, наслушалась женского плача. Но под Вюрной мы как союзники смерти в глаза глядели, потому я как союзник себя и вела.
– Не ровняй Збрхла… Он пиво хлещет, не кумыс.
– И ясира не берет? Верно. Цивилизация – это цивилизация. Ясно дело, приятней, когда насилуемой восьмилетке дюжина насильников по‑свойски морвацким пивом в лицо пышет, а не кобыльим молоком. А когда под конец забавы ножичком милостиво по горлу чиркнут, то это тоже лучше, чем веревку на шею накинуть и в языческие страны погнать.
Он немного переждал. Пока Ленда не взглянула вниз.
– Это второй вопрос, который я хотел затронуть. Что хозяева о переросшей ученице подумают, то пусть себе и думают. Ты переживешь. Но если ты начнешь им в глаза ядом брызгать, то мы в сугробах окажемся. Поэтому я хочу тебя покорнейше просить держать язык за зубами. – Она поразила его и тем, что не огрызнулась, и тем, что вертелась в седле. Это походило на кивки головой. Удивленный, он решил продолжить: – А… Збрхлу ты тоже кое‑что простишь?
– Дебрен, ты, думается, догадался, что я из Бельницы. А если не ты сам, так тебе этот морвацкий бугай подсказал, потому что мы здесь друг друга за милю чуем, как волк и овца. Поэтому я могу тебе официально заявить, что мое определение хорошего морвака близко к старобельницкому, известному еще с языческих времен, – это такой, который корни снизу обгрызает. Но ты прав: я слишком много болтаю. Ну ладно… подставляйся.
Только когда она уже была у него на руках, когда он почувствовал крепкий, но и осторожный нажим девичьих рук на покалеченном затылке, Дебрен сообразил, что это впервые. Он чуть не упал от истощения, когда тащил ее к пограничным холмам, но еще ни разу не нес ее так, как мужчина носит женщину.
Внезапно у него закружилась голова – приятно, будто после вина. Плохо только, что случилось это на самом верху лестницы, там, где, потеряй он равновесие, это могло бы плохо кончиться.
Он покачнулся. Ленда отреагировала как и полагается солдату: выбросив вверх руку и ухватившись за первое, что могло дать опору. Судьбе захотелось, чтобы на крыльце над лестницей висело как раз то, что шинкари часто вещают в таком удачном месте, – вывеска.
Заскрипела цепь, Ленда, все еще пользуясь только левой рукой, подтянулась повыше, замерла. Дебрен, втиснув лицо ей в грудь, замер.
– Вот и повисла, – неожиданно захохотала она. – До чего ж из меня удачная иллюстрация к вывеске, а, Дебрен?
Она смеялась. Искренне.
– Княжна, – пробормотал он в покрытый снегом кафтан. – Да ты пьяна!
– Ну и что? Здесь можно. – Она приподнялась, грудь ее скользнула куда‑то в район шишки, что‑то ударило. Судя по звуку, кулак по доске вывески. – Читать не умеешь? Привыкли к…
Он попытался подхватить ее, но не успел. Что‑то затрещало, Ленда повалилась ему на плечи, левая часть вывески с половиной левой цепи ударила его по руке, и прежде чем Дебрен понял, что происходит, оба лежали в груде досок и снега.
При этом он упал на Ленду. Раненую, больную, слишком измученную и слабую, чтобы как следует смягчить падение, поберечь позвоночник, покалеченные ноги…
Хохочущую?
– Дерьмо и вонь! Опять с вами что‑то… – Збрхл запнулся, замер, держа руку на дверной ручке.
– Что здесь происходит? – сурово спросила Петунка Выседелова. Она ловко протиснулась мимо ротмистра, схватила раскачивающийся маятник болтающейся на одной цепи вывески, придержала. – Господин чародей или кто вы там в натуре? Вы можете объяснить?
Дебрен мог бы – но не сумел.
– А что тут объяснять? – К счастью, был еще Збрхл. – Видно же. Вывеска оборвалась. Цепь не смазываете, так что неудивительно. – Он захохотал. – Природа заговорила, хе‑хе. Против нее не пойдешь. И чародей не удержится, что уж говорить о дурной цепи?
Дебрену удалось вытащить руку из‑под хохочущей Ленды. Теперь можно было обернуться, оценить ущерб. Выбраться из широко расставленных бедер девушки он пока что не мог. Черт побери! Пусть она кровью зальется, соплячка пустоголовая. Хорошо хоть, что это не юбка, а просторные крестьянские…
И тут он увидел это.
Чума и мор… В недобрый час он об этом подумал. Ее действительно залила кровь. Как и каждый месяц.
– Мы могли бы вас обвинить. – Он нахально дернул головой, что редко повышает уровень симпатии, зато эффективно привлекает внимание. – Ваш дом – сущий убийца! Мы здесь всего несколько бусинок, а уже три несчастных случая!
– Так, может, слишком долго задержались? – проворчала хозяйка. Она была в голубом, удивительно элегантном платье и туфлях на высоких каблучках, какие редко можно увидеть за пределами дворцов и ратуш. С волосами она не успела ничего сделать, но, возможно, именно поэтому выглядела одновременно достойно, элегантно и – случай совершенно невероятный для престарелой трактирщицы – притягательно.
Неудивительно, что Збрхл прежде всего отворил ей дверь, а теперь, бессовестно используя возможность, пялился сзади, водя взглядом по стройной фигурке.
– Изгоняешь нас, сестра? – Ленда слегка посерьезнела, но зубами сверкала по‑прежнему.
– Сестра? – Светловолосая насмешливо подняла брови. – Деточке кажется, что она попала в филиал монастыря? Где за гостеприимство расплачиваются молитвами? Ну что ж, сожалею, но наша «Невинка» – всего‑навсего простой светский трактир. Доброе слово здесь на еду и выпивку не обменивают.
– А на крышу над головой? – Дебрен высвободил другую руку, но не встал. Приятно было ощущать бедра Ленды, однако им руководствовало не это. – Комнаты стоят пустые. Вы ничего не потеряете, позволив переночевать жертвам нападения.
– Йежин выболтал? – вздохнула она. – Ничего в делах не смыслит, как, к примеру, наш петушок Шаламайка. Хоть бы таким же твердым бывал…
Збрхл осклабился. Совсем неинтеллигентно.
– Петушок? Вы имеете в виду твердость?..
Он умышленно осекся. Петунка не смутилась. Просто усмехнулась. Ехидно.
– Не ту, о которой вы подумали. Этого‑то Йежину хватает. – Збрхл, ухмыляясь столь же глупо, сколь и фальшиво, внезапно заинтересовался свисающей почти до земли вывеской. – Я трактирщица еще по бабкам‑прабабкам, и у меня такое правило: даром никого под крышу не впускать.
– Даже зимой? – Ленда, продолжая улыбаться, правда, теперь уже не столь приветливо, начала подниматься. – Даже людей, которых ограбило чудовище? Ох, сестра… Скверно это.
Дебрен вскочил первым – и чтобы помочь ей, и чтобы заслонить. Пока она сидела в седле, пятно на внутренней стороне штанины видно не было. А теперь – да.
– Конечно, скверно. – Трактирщица прищурилась, ответив не очень‑то сердечным взглядом. – Но уж таковы мы, простые смертные.
– В отличие… – Ленда сознательно не договорила.
– От вас, колдунов, – пожала плечами Петунка. – Которые так легко наколдовывают серебро, что его у них при себе никогда в наличии не бывает, чтобы при необходимости расплатиться. Знаю я. Тут то и дело задерживаются всякие лозоходцы и прочие чародеи, направляющиеся к Золотому Откосу. И каждый, стоит завести разговор об оплате, начинает изворачиваться: мол, серебра из дома не прихватил, потому как зачем же хребет ломать, если едешь на знаменитые золотые копи?
– Мы не едем, – заверил Збрхл.
– А мне‑то какое дело, куда вы едете? Но так как некоторые такие едут, у меня возникло вполне обоснованное подозрение в вашей платежеспособности. Точнее – захотите ли вы расплачиваться. Потому что совершенно‑то неплатежеспособного мага, пусть он даже всеми святыми станет клясться, я еще не встречала. Если такого как следует потрясти, денежка непременно отыщется.
– А ты смелая, – заметила Ленда. – Потрясти чародея, ну‑ну… А может, ты, сестра, сама чарами подрабатываешь?
– Может, и подрабатываю. Мое дело, не ваше. Разве что вы из Инквизиции. А все на это смахивает.
– Можно спросить – почему? – Дебрен, не забывая заслонять собой Ленду, двинулся к двери.
– А хоть бы и потому, что у них мода на бритые головы. И еще потому, что они большие любители женщин брить. Официально говорят, что дьявол якобы любит в космах прятаться. Неофициальная версия имеет двоякий характер: во‑первых, обработка молоденьких девок им удовольствие доставляет, а во‑вторых, настоящие ведьмы крепко изловчились, частенько из тюрьмы сбегают, и пока они с бритой головой ходят, их легче вылавливать.
Дебрен подумал, что от излишка водки Ленда перестала отслеживать капюшон. Или просто‑напросто хозяйка домыслила остальное, заметив отсутствие бровей и ресниц.
– Так ты, сестра, приняла меня за беглую чародейку? – Ленду, о диво, подозрение развеселило. – И что бы мне здесь делать в обществе дознавателя Дебрена?
Петунка вошла в комнату. Дверь оставила открытой, и они последовали за ней.
– Провоцировать. Или… приманкой служить.
Что‑то странное было в ее взгляде. Ленда остановилась, попыталась прочесть по глазам, что бродит в покрытой пушистым золотом голове. Дебрен взял ее под локоть, посадил за стол. Рядом с камельком, где было теплее, да и свет шел сзади. Шевельнулся раз‑другой, надеясь, что никто ничего не заметит.
– То есть… для других ведьм? – заинтересовался ротмистр. Кольчужный капюшон он снял уже раньше, теперь освободился от бригантины, скинув латы на стол. Благостно улыбаясь, прижал пальцы к печи. – Не знал я, что ведьмы – бабофилки. Потому как, думаю, не цеховая солидарность их к товаркам толкает, когда вокруг инквизиторы крутятся, э?
– Свободные женщины, – сказала не слишком быстро и не слишком громко Ленда, – держатся вместе. Вероятно, потому, что таких трудно найти.
Дебрен грел руки у камелька и раздумывал, зачем здесь поддерживают огонь. Посетителей в трактире не было, а печь была.
– Правда. – Петунка, как и Ленда, обращалась вроде бы ко всем, но так же, как и Ленда, всматривалась исключительно в одного человека. Дебрен, слегка развеселившийся, подумал, что в замечании ротмистра относительно моноженской любви есть что‑то дельное. Глядя со стороны на этих двух, можно было подумать…
– Йежинок! – крикнула не очень громко и как бы смущенно хозяйка, отворачиваясь и направляясь к запыленной стойке бара. – Пора Птенца кормить! Знаешь чем!
Было тихо. Дебрен насыщался теплом, слушал удары капель по деревянному полу. Воду поставлял тающий на полукожушке Ленды снег. Полукожушок был без рукавов и с дырами в районе левой лопатки. Збрхл, если верить его похвальбе, заработал эту одежку, угодив дракленцу‑разведчику на расстоянии в четверть мили на полном скаку прямо в сердце. Относительно аллюра Дебрен сомневался, но касательно сердца – нет: на шкуре остались бурые подтеки.
Он подумал, что хорошо бы снять эту дрянь с Ленды. А потом, продолжая мысль, снять вонючие лохмотья, взять одну из лежащих перед камельком шкур, укутать дрожащую наготу мягкой, чистой шерстью, согреть теплом от горящих поленьев и тем, другим, которое так и рвется наружу от собственного…
– Хорошо, Петунка. Хорошо. Уже иду… милая.
Дебрен вдруг понял, зачем нужны эти шкуры перед камельком. В голосе трактирщика было что‑то странное.
Надо прореагировать. Он почувствовал, что происходит нечто необычное. А необычность требует как минимум внимания. Даже такая. Хорошая. Прихватывающая горло болезненной и сладостной спазмой.
Он не сделал ничего. Смотрел на Ленду, небрежно сидящую, широко поставив на стол локти, слишком утомленную для чего‑либо, кроме самого сидения. И на хозяйку, стоящую за стойкой перед пустыми, покрытыми паутиной полками. Петунка после недолгого поиска выловила из‑за кувшинов кусок грязной тряпицы. Когда вела ею по стойке, в воздухе закружилась пыль.
Дебрен обратил внимание, что тряпку она держит левой рукой.
– Петух у вас есть, птенцы тоже, – потер руки Збрхл, – так, может, и парочка яичек найдется? Если уж, госпожа Петунка, вы мужа в курятник посылаете, так, может, он несколько штук прихватит? Скажем, дюжину? Ленда больна, потому и не ест, а Дебрен, вероятно, живот чарами подкармливает, но у меня‑то уж кишки… – Он осекся, увидев входящего трактирщика. Когда заговорил, голос его звучал уже немного иначе. – Это что же, господин Выседел? Вы что, уши в мойне не домыли? Жена велела птенцов кормить, а не убивать. А если даже и убивать, так не из такого же огромного арбалета. Он почти моему ровня, а я из своего того долбаного грифона уложил бы, ежели б он на нас напал. От курицы у вас мало что останется. Немного помета и пера на насесте.
Дебрен заметил, что Збрхл то и дело поглядывает на стол, на бердыш и пояс с тесаком. К счастью, Йежин был далеко и не совершил глупости. Ленда тоже. И Дебрен. Возможно, потому, что у обоих была картинка поинтересней на стойке.
– Не глупи, медвежонок, – тихо сказала Петунка. – Глаза у тебя добрые, а мне не хотелось бы тебя обижать. Даже если ты к прохвосту в услужение нанялся.
– Не нанялся, – сказал Дебрен. Он встал, скрестил на груди руки, улыбнулся, поглядел трактирщице в глаза. – Это кудабейка? Я правильно понял?
– Правильно. – По лбу у нее стекал пот, но она вполне уверенно держала в обеих руках оружие. – И перестань таращиться, бабопалец. Потому что это настоящий музер. Он хоть и маленький, но сила поражения у него чертовская…
Выседел, сжимая под мышкой приклад заряженного солидным болтом арбалета, поспешил подойти к жене. В отличие от нее он выглядел типичным призывным воякой, мечтающим только об одном: бросить оружие в кусты и убраться подальше от чужой войны.
– Не знаю, – сказал Збрхл, – что тебе в пальцах Дебрена не нравится, прелестная Петунка. Возможно, они немного тонковаты, но в чародейском ремесле ловкая рука…
– Она имеет в виду сожжение, – разъяснил ему Дебрен. – Конкретно – бабопаление. Дескать, я из Инквизиции.
Збрхл немного подумал. Потом захохотал.
– Он – монах? Если б не то, что от такого заявления у меня язык колом встал, как у каждого нормального мужика кое‑что встает при виде тех… ну, мы все время об языке говорим, – быстро подчеркнул он. – Да, так, значит, если бы не вышеупомянутое обстоятельство, я сказал бы, что тебе совершенно недостает женственности. Той… хм‑м‑м… которая проявляется в наблюдательности. Такая решительная женщина должна бы заметить, что мэтр Дебрен делал барышне Ленде на крыльце. И… э‑э‑э… при каких, я бы так сказал, частях тела.
Дебрен почувствовал, что краснеет.
– Из‑за надписи на вывеске, – указала на дверь хозяйка, – сюда то и дело попадают такие, как ты, лысуля. Ошибочные выводы делают из неоднозначного названия. Так что я насмотрелась всякого. Особенно потому, что со времен золотой лихорадки у Золотого Откоса небольшой монастырь остался, который часто навещают духовные лица. Слишком часто для такого скромного места. А если инспектор появится, то по странной случайности с ассистенткой‑монашенкой, или паломницей, или обращенной распутницей… Я не говорю, что духовенство составляет большинство среди тех, которые требуют двухместные комнаты, а о том, что «Невинка» сейчас в стороне стоит и хочешь не хочешь, а скрытность обеспечивает, поэтому здесь супружескую верность значительно чаще нарушают, чем в многолюдных местах. А если даже и не нарушают, то настойчиво выпытывают о возможности нарушить. Я же сказала: название многих в заблуждение вводило. Приезжает такой и с порога орет: «А ну подай мне какую‑нибудь княжну, только не сильно невинную, потому как с наличными у меня туго!»
– Сложновато, – согласился Дебрен, который как раз о сложностях сейчас мог говорить много и красноречиво. – А не лучше ли название изменить? Ну, разве что вам втихую такая ситуация нравится. Гость если уж заберется в глушь, так есть и ночевать должен, хоть прислуги не видно и не слышно. И это, – глянул он на отставленную в угол алебарду, – объясняло бы обилие оружия, привычное в типичном трактире. Разочарованного гостя надо как то…
– Господин Дебрен! – возмутился Выседел. – Я – дипломированный свободный художник, а не какой‑то шлюховод.
– Шлюховод? – переспросила Ленда.
– По‑морвацки, – просветил ее Збрхл, – это тот, кто шлюхами руководит. Как воевода, скажем, воинами. Как там твоя девственная баронесса‑то говорила? – Он наморщил лоб, глядя на Дебрена. – Бельфонс? Нет, погоди… адольф?
Ленда пошевелилась, тоже впервые после того, как кудабейка появилась из тайничка под стойкой. Рискнула обернуться, глянуть Дебрену в лицо.
– Отложите кудабейку, прекрасная госпожа. – Магун дружелюбно улыбнулся Петунке. – Это подделка. Фирма «Музер» слишком высоко себя ставит, чтобы кудабейки изготовлять. Это оружие не подпадает ни под одну конвенцию, за одно только владение им низкорожденных вешают. Отец Отцов его проклял. А подделки отличаются тем, что порой сами любят стрелять. Я знал одного уотовца, которому заткнутая за пояс кудабейка отстрелила…
– …то, что я тебе сейчас отстрелю, – спокойно сказала трактирщица. – Если окажется, что наш грифон на тебя не случайно напал – а что‑то мне сдается, случайностью тут не пахнет. Умом‑то он не богат, но миссионер что надо.
– Миссионер? – удивился Збрхл. – Вы хотите сказать, что он неверных в истинную веру обращает?
– Я хотела сказать, – ответила трактирщица, – что его генетически изменили. Конкретно – его отец Доморец из Старогрода, который зачал Пискляка с павлинихой. Павлинихи умом не блещут, вот и сынок не очень удался, но в чувстве миссии ему не откажешь. Не случалось, чтобы он на Королевском тракте на посторонних людей нападал.
– На нас напал, – нахмурился Збрхл. – И с сумой пустил, разбойник клювастый. Сундук монет, шлем, конь… Если это ваш знакомец, госпожа Петунка, то готовьтесь к концу знакомства. Потому что, клянусь, я шага отсюда не сделаю, пока уродину не прикончу и имущества своего не верну.
– Из окна стрелять будешь? – съязвила Ленда.
– Я имел в виду район, – просопел ротмистр. – А поскольку это безлюдье, то я, пожалуй, превращу трактир в боевую базу. Не бойтесь, – гордо дунул он в усы, – не с такими справлялся. Не бахвалясь, мы с этим вот Дебреном на дракона Полыхача ходили, известнейшего из теперешних. В подробности вдаваться не могу, но то, что я живым вернулся, говорит само за себя.
– Вы приехали, – медленно проговорила Петунка, – охотиться на грифона?
– Нет, – выручил ротмистра Дебрен. – Княжон невинных или распутных тоже не ищем. Да и ведьм, кстати, тоже.
– А она? – Хозяйка указала на Ленду. – Хочешь меня убедить, что вас связывают нормальные отношения? Что‑то мне ее лицо нормальным не кажется. Да и спина, до крови истертая. Да‑да, я заметила. При моей профессии надо сразу все замечать, потому как всякие разные сюда наезжают. Порой у меня всего мгновение остается, чтобы решить, чем клиента встретить: хлебом или арбалетом. А поскольку я и любви всякой странной нагляделась, то не позволю обмануть себя тем, что ты целуешь ее в такие места. Ничего из этого не следует. Потому что если б ты любил, то сначала кровью бы занялся, а уж потом, возможно, целованием. Девке чистое белье нужно, бадья с горячей водой, а не то, чтобы ей портки, и без того мокрые, обслюнявливали.
– Вы, конечно, не поверите, – криво усмехнулся Дебрен, – но я именно о мойне прежде всего хотел вас просить.
– Как же, так я и поверила.
– Но, Петунка… – заговорил Выседел. – Он ведь и вправду мойни требовал. И чтобы девице Брангго комнату как следует нагреть, потому что она слабеет. Я ему верю.
– Ты всем веришь. – Это прозвучало мягко, но в голосе чувствовалась горечь. – Тем, помнишь, тоже небо готов был подарить. И что? Они девушку благовониями окропили, шнурок одним концом к ноге, другим – к колышку, а сами в кусты, подкарауливать с арбалетами и святой водой, пока Пискляк прилетит.
– Тут кто‑то с приманкой охотился? – тихо спросил Збрхл.
– А тебя это удивляет? – презрительно бросила она. – Ты ж на драконов ходил! Знаешь, как это делается! – Он отвел глаза. – Ага, вижу, что знаешь! Вот и хорошо.
Она немного постояла, успокаивая дыхание. Грудь у нее была пышная, поэтому Збрхл выдержал недолго и снова поднял глаза.
– Я не приманка, сестра, – наконец сжалилась над спутниками Ленда.
– Та тоже толком не знала, какая судьба ее ждет.
– Пискляк полакомился? – нахмурил брови Дебрен. – Не слыхал я, чтобы грифоны…
– И хорошо, что не слыхал, – прервала Петунка. – Ему девичья невинность нужна не больше, чем мне. К тому же это не дракон, покрытый чешуей, а обычный кот. Правда, большой, крылатый, но кот. Его слишком легко убить, чтобы он средь бела дня на вооруженных людей кидался. Только ваши дружки об этом не знали. Партачи сраные! А уж как хвалились, как бахвалились! Давай лучшего пива, хозяйка, и мяса, да побольше! Потому как мы прибыли высвободить вас из многовековой неволи! Халтурщики чертовы… Знаешь, что они сделали? – послала она Ленде злой взгляд. – Напоили девицу какой‑то дрянью. Дескать, лучше привлекать будет. Я шепнула ей, чтобы она украдкой вылила… да где там… Молодая была, наивная… Добровольно пошла. А эти сукины сыны, и верно, феромонов девушке в мед долили, а поскольку драться‑то им не шибко хотелось, так они еще и яда добавили. С замедленным действием. – Она глянула на застывшее лицо магуна, потом повернулась к Ленде. – Пискляк, конечно, не появился. Они днем вышли, днем вернулись, а он днем только в крайнем случае нападает. Девушка… Я пыталась ее спасти. Травы для прочистки желудка, бальзамы, которые после лечения Вацлава остались… Добилась только того, что бедняга до первых петухов мучилась. А самое глупое, что они ее до последнего момента убеждали, будто все это от той брусники, которую она в засаде ела. Боялись, скоты, проклятия умирающей, поэтому все время кто‑нибудь из них рядом с ней сидел и беспрерывно о той бруснике говорил.
Збрхл незаметно начертал знак колеса.
– Вы сказали о многовековом рабстве. – Дебрен, не таясь, вынул палочку из висящей на поясе сумочки и убрал руку за спину. – И об отце Пискляка. Значит ли это, что грифоны давно уже так… забавляются?
Петунка не выстрелила. Кудабейки славились – точнее, не славились – большим разбросом сечки, что порой объясняло такую беспечность. У трубы, заменяющей желоб, используемый в арбалетах, был большой калибр, а значит, она вмещала большое количество картечи. Возможно, это и стало причиной нерешительности трактирщицы. А может, она слишком долго глядела ему в глаза.
– Ты и верно не знаешь? – Он покачал головой. – Поклянись святым знаком. – Дебрен осенил себя знаком колеса. – Ну что ж, если ты действительно инквизитор, то наверняка не управишься. – Она вздохнула. – Да что там, ладно. Ты не похож на глупого. А умный сразу увидит, какая из меня колдунья. Йежин, принеси самое большое Священное Колесо, какое в доме найдется.
Выседел отложил арбалет, сделал два шага, остановился.
– Сейчас, Петунка… Оставить тебя одну?
– Йежиночек, дорогой, – нетерпеливо бросила она, однако за нетерпением чувствовались несметные запасы терпения, – делай, что тебе сказано. Видишь? – Она подняла кудабейки. – Две. На каждого по одной. Хватит. Они это знают и…
– А надо бы и меня посчитать, – донесся сверху беспечный голос.
Все, как по уговору, подняли головы и некоторое время с изумлением всматривались в поглядывающего с лестницы Гензу. Он стоял, опершись локтями о перила, и явно слушал уже давно. С висящим на спине щитом, в новомодных коротких кальсонах, едва прикрывающих колени, он выглядел странно. Оружия при нем не было. Возможно, поэтому Петунка не начала с того, что запустила в него сечкой из кудабейки. Дебрен, который принялся было вытаскивать палочку из‑за спины, застыл на месте.
Хозяйка его не разочаровала.
– А для тебя у меня есть арбалет, – ударила она прикладом трубы по оружию мужа. – Он сильный, тебе никакой щит не поможет.
– Бригантину я не снял, – похлопал себя по покрытой броней груди Генза.
– Это арбалет на грифонов, – не сдавалась хозяйка. – Пробьет и щит, и латы. Ты меня не испугаешь. Ни броней, ни тем более наготой. Я понимаю намеки, но плюю на это. Живой ты меня не возьмешь, а что сделаешь с трупом – так это уж меня мало…
Збрхл, которому из‑за печи было плохо видно, неожиданно прыгнул на середину комнаты. Петунка вздрогнула, но и на этот раз не стала стрелять. Вероятно, потому, что ярость ротмистра была явно направлена наверх.
– Генза, ах ты собачий хвост! Без штанов? Намекаешь на госпожу Петунку? Дерьмо и вонь, кто тебе вообще позволил из кровати вылезать?
– Законы природы, – спокойно пояснил кнехт. – А также явный приказ госпожи трактирщицы. Меня нужда приперла, а поскольку здесь можно только в нужнике…
– Без порток по трактиру бегаешь? Но в бригантине и со щитом?! Парень, тебя не иначе как в голову контузило, а не в позвоночник. К тому же крепко.
– Так я ж самого начала говорил, что у меня все в порядке, – пожал плечами Генза. – Но поскольку ты уперся… Приказ есть приказ, не мне сомневаться в его разумности. Вот я и лежал, как кретин. Без порток, потому что на лежанке, и со щитом, потому что мэтр Дебрен запретил мне его от спины отнимать.
– А латы? – Збрхл был слишком зол, чтобы забивать себе голову логикой.
– Тихо! – Петунка потеряла терпение. – Не о том речь. Речь о том, что с тремя я так же справлюсь, как и с двумя. Из чего ясно следует, – повернулась она к растерявшемуся вконец мужу, – что ты можешь идти за Колесом. За тем, которое нам купцы из Гензы в виде благодарности… – Она перевела взгляд на Дебрена. – Предупреждаю: это ценнейшая святыня. Я говорю о Колесе. Оно от той телеги, которая вместе с шестью другими во время первого Кольцового Похода добралась до реки Йонд. Более того, не только вброд ее перешла при захвате плацдарма, но и была при ее обороне в пух и прах разбита машинами, иначе говоря, погибла наиблагороднейшей смертью. Щепки стали ценными реликвиями, а наше Колесо – ценнейшей, ибо кроме того, что оно омыто священным потоком, так при обстреле еще потеряло одну спицу из шести. Пожалуй, трудно найти более священную святыню.
– Трудно, – согласился Дебрен. – Просто диво, что гензейцы отдали вам такую реликвию.
– Потому что Петунка Пискляка от них отогнала, – похвалился Выседел. – С купцами уже дело паршиво было. Грифон одному коню башку оторвал, другому – ногу, люди из‑под телег слабо и совершенно неубедительно палашами оборонялись… Все закончилось бы скверно, если б не моя супруга. Схватила метлу, прыгнула…
– Однако все же… – буркнула Ленда. – И чего ради надо было ломаться, сестра? Дебрен тоже чародей, я – прогрессивная женщина, а Збрхл аполитичен, как всякий военный. Никто из нас ничего против ведьм не имеет.
– Не на метле, – вывела ее из заблуждения Петунка, – а с метлой. Может, это и слишком тонкое различие, но меня уже дважды сжигать хотели, поэтому я была бы вам благодарна, если б вы факты не перевирали.
– Не очень‑то разумно, – заметил Дебрен, – с метлой на грифона. Летать или размахивать – в любом случае неразумно.
– Махрусе… – Збрхл вглядывался в золотоволосую с миной убогого святоши, случайно получившего пятиспичным колесом, уцелевшим во время бойни при Йонде. – На такую бестию… со шваброй в изящных ручках…
– Хрен чертов, – занервничала Петунка. – Ты наконец пойдешь, Йежин? А вы меня перестаньте заговаривать! У меня раздельное, господин Дебрен. – Она одарила его неприятной улыбкой. – Не думайте, что я не вижу, как вы рукой около задницы знаки разные выписываете. А ты, Ленда, отодвинься. Потому как если этот тип нож вытащит, так я могу тебя сечками отравленными задеть. У меня есть противоядие, но ты мне не слишком нравишься, и могут возникнуть сложности.
– Идите, – обратился к трактирщику Дебрен, вынимая руку из‑за спины и показывая палочку. – Это не нож.
– Я не идиотка, Дебрен. Прекрасно знаю, что палочка. А точнее – скверная имитация. Будь она настоящей, а ты – настоящим чародеем, мы совсем бы иначе…
– Стереотипы, сестра, – вздохнула Ленда. – Я тоже иначе себе чародеев представляла. Кстати, а чего это ты, Дебрен, все время себе задницу чешешь? В присутствии дам неприлично даже палочкой. Стыдно!
– Отстань, – буркнул он. – Я колдую, черт побери. Я предупреждал, что, если начну тебя на руках носить, у меня раны откроются.
– Там? – Она резко поднялась, схватила его за локоть, повернула. – Дьявольщина! Все штаны у тебя… Это все тот нетопырь? Почему ты молчишь, дурень? У него на зубах мог быть яд! Или другая пакость!
– Яд? – забеспокоился Збрхл. Движение его рук, встретившихся пониже спины, было более чем красноречиво.
– И ты, мишутка? – Петунка колебалась между недоверием и весельем. – Тебя тоже нетопырь в зад цапнул? Удивительный это должен был быть бой.
– Снимай штаны, – потребовала Ленда, подталкивая магуна к столу. – Если это сразу же не очистить…
– Да‑да, – подхватил Збрхл не очень быстро, но зато двигаясь явно в сторону стойки. – Каждое мгновение дорого. Ты займись любимым, а я… Госпожа Петунка? Можно рассчитывать на вашу помощь? Вас здесь только две… женщины, так что…
– Разве что меня причислить, – напомнил Генза.
– Он не был ядовитым. – Дебрен, немного напуганный, вырвался у девушки из рук. – Я проверил.
– Но кровь у тебя идет, – упиралась Ленда.
– У тебя тоже. – Петунка погрозила ротмистру кудабейкой, показала, чтобы он возвращался. – Подойди сюда, голубушка, я посмотрю. Что‑то мне подумалось, уже не отуманили ли тебя чем‑нибудь. Ты странно себя ведешь.
– Ты ранена?! – Збрхл наконец заметил то, что Дебрен пытался скрыть. – Дерьмо и вонь! Соплячка перемудрившая! И ничего не говоришь?! Он тебя задел, подлюга? Дебрен, не стой столбом! С ранами на животе шутки плохи!
Ленда беззвучно выругалась. Потом опустилась на лавку, уперлась лбом в руки. Скрыть лицо она не пыталась, скорее – избегала взглядов.
– Хозяин! – Дебрен позвал трактирщика, вкатывающего огромное колесо от обозной телеги. – Дайте его сюда. – Прежде чем Петунка успела прореагировать, он положил руку на ржавый обод. – Клянусь Богом и всем, что мне дорого, что я госпоже Петунке лживого слова не сказал и никогда не скажу под страхом вечного проклятия, аминь. – Он вместе с Выседелом отодвинул колесо и подошел к стойке. – А теперь, милая госпожа, займись Лендой. У нас есть лошадь и серебряный шарик, так что об оплате не беспокойся. На мойню, клочок корпии и толику сердечности должно хватить.

На клепсидре было девять, когда Дебрен спустился в столовую и, вздохнув, упал на скамью. Ротмистр, не спрашивая, подсунул ему кубок. Кроме кубков, на столе стоял небольшой бочонок и большая тарелка с кашей, шкварками и двумя ложками. Каша остыла. С мойней было явно не меньше возни, чем с позвоночником Гензы.
– Вы побледнели, – заметил Йежин. – С ним так плохо?
Дебрен осушил кубок, попутно отметив, что пиво прекрасное, верленское.
– Два ребра треснули и синяк размером с тарелку. Ну и пришлось его усыпить. Пациент из него плохой. Надо проводить зондирование на расслабленных мышцах, а этот как заколотил ногами, так чуть кровать не развалил. – Он взглянул на трактирщика. – Кровать тоже историческая у вас. Коротковата для нынешнего поколения.
– Насрать мне на эту кровать, – проворчал Збрхл. – О Гензе говори. Снизу было слышно, какая тяжелая операция. Не крути, а гони жуткую правду‑матку прямо в глаза.
– Слышно было? – вздохнул чародей. – Я думал…
– Стукнуло так, что я аж подпрыгнул, – подтвердил Выседел. – Выпрямляемый хребет такой гул дает или, может, усыпление?
– Глупый ты, Йежин, – опередил Дебрена Збрхл. – Усыпляют молотом, обернутым кожей, звук получается совсем другой. И вообще, если бы Дебрен обычной дубинкой воспользовался, то сначала надел бы на голову пациенту капалин, и ты как бы гонг услышал бы. У Гензы башка сама по себе здорово крепкая, но ежели шлем под рукой, то зачем рисковать.
– Молотом по голове? – поморщился Дебрен. – Я его заклинанием усыпил. А звук… Сожалею, господин Выседел, но я плохо силу рассчитал. Дрова мокрые. Пришлось быстренько что‑нибудь в печь подбросить, ну я и… бросил туда табурет.
– Ой, – огорчился трактирщик. – Исторический.
– Я отработаю, – пообещал Дебрен, – Генза с неделю полежит. Ленду я тоже не хотел бы отпускать с кровати раньше, чем… не дури, Збрхл, подожди, пока я докончу. Из сказанного следует, что мы тут немного…
– А кто хочет‑то? – проигнорировал призыв ротмистр, наливая себе очередную порцию пива. – Девка – прям репа, только зубами грызть да сок лизать. А когда у нее волосы отрастут, то, может, и красивой станет. Так чего уж. Нечего оправдываться. Да и атмосфера в этом трактире какая‑то особенная. Не иначе как из‑за твоей супруги, Йежин. Ее тепло и привлекательность, ее остроумие и… – Вообще‑то Дебрен, а не занятый кашей хозяин, бросил на него удивленный взгляд. Ротмистр одумался. – Значит, хотел я сказать, что госпожа Петунка такое шутливое название придумала, что человек прямо против воли в романтизм впадает.
– Э?..
– Ну, я о тех «невинных княжнах»… Согласись, звучит пикантно.
– Пи… как?
– Островато. С перчиком, – подсказал Дебрен.
– Ага, – понял Йежин. – Что правда, то правда. Поперчило нам жизнь, а кое‑кому так приперчило, что он гробовой доской накрылся. Большую цену пришлось заплатить за тот клок черных волос, который избраннику послали в… Что с вами, господин магун?
Збрхл, не задавая глупых вопросов, хлопнул Дебрена между лопатками. И только потом объяснил:
– В каше жира мало. Если жир зерен не склеит, то так все может кончиться. Подавишься и даже помрешь. Слышал я, что именно поэтому смертность среди бедняков выше, чем среди зажиточных..
– Оно, конечно, так, – вздохнул трактирщик. – Суховата каша, бедновата. Тощий был Шаламайка.
– Это Шаламайка? – Збрхл пригляделся к немногочисленным шкваркам. – Петуха в кашу пустили? Своеобразная кухня. Твоя теща откуда была? Может, из Марималя? Там петухов очень уважают, так, наверное, и в кашу…
– Теща была здешняя, невинная. Ну, значит, в «Невинке» родившаяся, – добавил трактирщик, видя нарисовавшееся на лице Збрхла удивление. – Потому что вообще‑то… ну, известно: теща. Ну и варила по‑нашему. Только у нас здесь невозможно нормальный набор блюд выдержать. Из‑за этих засранцев грифонов никогда не знаешь, что удастся в горшок положить. И радуешься, если вообще найдется хоть что‑нибудь съестное. Да и горшок тоже.
– Горшок? – Дебрен продолжал кашлять, приходя в чувство после постной каши, поэтому ротмистр взял на себя бремя ведения беседы. – Неужто так скверно дела идут?
– Да уж, хуже некуда. Но с горшками‑то, по правде, немного другая история. Летуны, понимаете ли, крадут или разбивают, Вывесишь на заборе, как в приличном доме, а тут прилетит паршивец, шасть – и куча черепков!
– Грифон? – прохрипел Дебрен.
– Грифон порой тоже. Хотя этот если уж явится, то ползабора сразу… Но в основном‑то его помощники‑ночники. То есть нетопыри. Ну и еще попугай.
– У вашего грифона есть юрист? – возмутился Збрхл. – Ну и паршивец трахнутый! Он мне сразу не понравился!
– Шуткуете, господин ротмистр… – Выседел заморгал. – Это как же так? У чудовища? Юрист?
– На Малом Чиряке… – Збрхл словил предостерегающий взгляд Дебрена и прикусил язык. – Ну ладно… Так говоришь, летуны противогоршковую войну ведут. Ну что ж, они в лесу живут, неудивительно. Но то, что грифону не совестно на дурные горшки нападать… Ну и метлы бояться… Хорошо Петунка сказала: чересчур‑то умным его не назовешь.
– Потому что его павлиниха родила, – напомнил Йежин. – Но относительно метлы и горшков – не так. Он, понимаете ли, моей Петунки не трогает.
– И слава Богу, – быстро сказал Збрхл, украдкой постучав по столу. – Хотя, по правде, это лишь явное проявление глупости. Такую женщину да не трогать! Просто удивительно, что тупица о какое‑нибудь дерево не убился.
– Относительно черных волос… – неуверенно начал Дебрен. Но на него не обратили внимания.
– Еще не родился такой, который бы мою Петунку взял и сыгнорировал! – возмутился трактирщик. – Золото, не баба! – Збрхл охотно поддакнул. Йежин успокоился, набрал каши. – Секрет в том, что «Невинка» из рода в род по кудели переходит. Женщины, стало быть, наследуют. Поэтому женщинам здесь проще до естественной смерти дожить, чем мужчинам. Свекра, к примеру, старый грифон Доморец из Старогрода, отец Пискляка, распорол от бороды до яиц, когда тот с телеги слезал, на которой его со свадьбы привезли. Поэтому я не обижаюсь на покойницу тещу: мало какая женщина не озлобится, если в день свадьбы вдовой останется. И вдобавок девицей.
– Э‑э‑э… погоди, Йежин, что‑то я запутался…
– А чего тут путаться‑то? Если тебя грифон когтями от горла до промежности распорет, так вряд ли ты станешь о жене думать, даже молоденькой и еще не оконфу… ну, это, не тронутой, значит.
– Господин Йежин, то, что вы о волосах говорили…
– Ага! – Збрхл снова ухватил нить. – Значит, до постели дело не дошло? Ну что ж, грустно, конечно, но у каждого щита две стороны. На такую вдовушку охотник скорее найдется. Особливо, прости, Йежин, среди простолюдья. В замках‑то на такие мелочи не шибко внимание обращают, но крестьянство, как в ранневековье, невинность очень высоко ценит. Предрассудки долго живут. Догадываюсь, что вдовица быстро утешителя нашла. То есть другого мужа.
– Ну… – Выседел оглянулся через плечо на дверь. – Только не говорите Петунке, что я вам сказал. Она гордая.
– Так не рассказывай, – воспользовался случаем Дебрен. – Вернемся к черным…
– Теща замуж больше не вышла, – сообщил Выседел конфиденциальным полушепотом. – Что и неудивительно, потому как была она типичной ведьмой и сварливой бабой. Да и красоты тускловатой как бы.
– Ага. Значит, тещ… – Збрхл осекся. Некоторое время всматривался в хозяина непонимающим взглядом, в котором постепенно стал проявляться злой блеск. Дебрен предусмотрительно отставил кубок. – Погоди, Йежин… Разве ты не сказал?.. Ты отдаешь себе отчет в том, что назвал свою женщину очень некрасиво?
– Что она, дескать, выродок? – вздохнул Выседел. – Конечно, отдаю. Она сама так себя в минуты горечи называет.
– Такое и с самыми что ни на есть порядочными случается, – успокоил обоих Дебрен. – Закроем эту печальную тему и поговорим…
– А мне кажется, – не обратил внимания на его слова Збрхл, – что Петунка никакая не выродок, а просто по‑другому рожденное дитя.
– Э?.. – Выседелу такое понятие было явно недоступно.
– Ну, понимаешь: рожденное законными супругами, только не совсем в типичный для остальных новорожденных срок. К примеру, чуточку раньше. Скажем, через месяц после брачной ночи.
– Или шестнадцать месяцев, – уточнил Дебрен. – После кончины мужа, разумеется. Один знакомый юрист излагал мне, скрашивая скуку плавания, что в особо развитых странах никакого вывода не делают из того факта, что жена родила ребенка, когда от мужа только голенький скелет остался. Со вторым ребенком хуже, но первый послепохоронный может вполне законно считаться переношенным в материнском чреве. Рекорд составляет семь лет и семь месяцев. Многовато, конечно, но сочетание этих цифр дало Вендерку неоспоримые аргументы. Дело в том, что две семерки гарантируют ребенку счастье, причем родители, заботясь о счастливой судьбе потомка, могли так его зачать, чтобы он не спешил рождаться.
– А… ага! – понял трактирщик. – Значит, согрешение является законным, но только один раз?
– И при хорошем юристе.
Выседел вздохнул. Схватил кубок, подставил под кран бочонка, однако тут же быстро убрал.
– Что, Петунка пить не дает? – догадался Збрхл. – Нет идеальных жен. Ну а коли уж речь зашла об этом Гремке, трахнутом попугае, то скажу тебе, Йежин, что, если б ты захотел получить развод, у тебя есть прекрасный аргумент. Тот же Вендерк представлял корчмаря, который хотел сменить старую жену на молодую. Ну, они вписали в иск, что она ему запрещает пить. А известно: непьющий шинкарь угрожает безопасности клиента. Потому что, если, к примеру, бочки перепутает и щелока в кубок плеснет? Или, допустим, водки? Так слегка подвыпивший клиент может разницы не заметить, с разгону кварту этого как бы пива в глотку вольет, и готов чебурахнуться. Ну и корчмарь, представь себе, дело выиграл. Да еще и заработал на этом, потому что у него обороты поднялись. Приходили другие мужья, совета просили… Я ничего тебе не предлагаю, но если ты ищешь способа оживить дело…
– Збрхл шутит, – на всякий случай заверил Дебрен. И напрасно: походило на то, что хозяин пропускает мимо ушей все более очевидные сигналы.
– Петунка пиво как таковое пить разрешает, – торопливо глянул Йежин на бочонок. – Только то, которое сама сварила или купленное.
– А какое еще бывает? – удивился Збрхл. Потом спросил слегка обеспокоенно: – Наколдованное? Ты хочешь сказать, что она все же… на той метле… время от времени?..
– Нет, – вздохнул Выседел. – Это было бы хорошо. Я помнил бы, какой вкус у пива. А так… Покупать нам не на что, а собственное не из чего варить. После того как Пискляк убил у нас последнюю лошадь, я мотыгой поле копаю, а известно: на мотыжном хозяйстве пива не наваришь. Хорошо хоть с голоду не помираем.
– Ага. – Збрхл наполнил кубок. – Значит, это только для гостей? Похвально, что ты так о семье заботишься. Но раз уж я этот бочонок купил, может, с нами напьешься?
– Купил? – Дебрен оценил размеры бочонка.
– В долг взял. Под залог золота из того сундука, который у меня грифон украл.
– Догадываюсь, что договор ты заключал не с госпожой Петункой.
– Э‑э‑э… Она как раз вышла. В мойню, с Лендой. Не мог же я помешать. – Збрхл осекся, наморщил лоб. – А знаешь, пожалуй, ты прав. Порядочность требует того, чтобы и хозяйку спросить. – Он начал подниматься с лавки. – Пойду в оконце постучу. У вас, надеюсь, есть оконце в мойне? Или хотя бы щель большая, через которую можно было бы?..
– Сядь, – холодно бросил Дебрен. В голосе у него было что‑то такое, что заставило ротмистра быстро вернуться на лавку.
– Окон нет, – сказал Йежин. – А из отверстий у нашей мойни есть только одна выломанная доска… Погоди, посчитаю… двести два года тому назад.
– Двести лет мойня стоит? С дырой? – Збрхл снова начал подниматься. – Так дыра, наверное, увеличилась и… ну, угрожает безопасности. Однако пройдусь. Вдруг, не приведи Господь, что‑нибудь снова начнет валиться, пригодятся поблизости сильные мужские руки, которые могут Петунку…
– Сядь, – буркнул магун. Збрхл, неприятно удивленный, сел и послал через стол вопросительный взгляд. Дебрен добавил мягче: – Не дело серьезному ротмистру крутиться около дыр, которые молокососы с известной целью проделали.
Збрхл скрыл смущение за фальшивой улыбкой.
– А ты, Йежин, – повернулся чародей к трактирщику, – мог бы дыру залатать. Двести лет – большой срок. Не говори, что некогда было.
– Не латал ни я, ни все до меня, потому что она историческая и когда‑нибудь еще может «Невинке» доход принести.
– Предпочитаю не спрашивать, каким образом. Только предупреждаю: если ты таким манером с Ленды зарабатывать начнешь, то можешь нарваться на крепкое нравоучение.
– Ну что вы, господин Дебрен! Я не об этом… Конечно, я подумывал, чтобы небольшую плату брать за наблюдение. Но наблюдение самой дыры, а не через нее. Потому что эта дыра гораздо интереснее тех, которые… То есть она – как бы историческая. Оставшаяся после действий народного героя, патриота и большого человека. Который собственной рукой доску выломал.
– Уж лучше помолчи, – буркнул Збрхл. – По ту сторону гор и без того над морваками смеются, мол, весь патриотизм у них в пивопитии и поедании кнедликов проявляется. Если еще пройдет слух, что мы считаем героями тех, кто на подглядках за бабами зарабатывает, то и совсем…
– Но я же о королевиче Претокаре говорю! Вы ж не скажете, что он патриотом не был! А кто Смойеед опустошил? Кто на Лелонию напал, спалив тридцать шесть городов и бесчисленное множество деревень? Кто с кесарем до самой Бооталии дошел и трофеев на тысяче телег привез?
– Постой… Ты хочешь сказать, что эту доску… великий Претокар?.. Тот самый, которого его же собственная жена из‑за чрезмерной сдержанности монахом называла?
– Он самый. Только когда еще неженатым был. Более или менее, значит.
– Более или менее? Более или менее можно быть девицей, такие случаи известны. Но неженатый? Знаешь что, Йежин? Пожалуй, я понимаю, почему тебе жена в пиве отказывает. Потому что ты и на трезвую голову чушь порешь.
– Я? Чушь? Я же ясно на все вопросы отвечаю! Что вы хотите знать? Ну, слушаю!
– Что должны были означать твои слова о черных волосах, – опередил ротмистра Дебрен. – Ты сказал, что за это многие поплатились жизнью…
– И что тут общего с великим Претокаром? – возмутился Збрхл. – Воистину, если мы будем так с темы на тему прыгать, то Йежин нам ничего хорошего сказать не успеет.
– Ну как же, что общего? – удивился Йежин. – Ведь именно ж ему княжна тот клок волос послала. Не один, разумеется. Бельничане – голодранцы, но она‑то как‑никак княжна была. А поскольку хотела хитрым фортелем сердце королевича завоевать, то и запихала ему эти лохмы… не угадаете куда.
– В подушку? – пробормотал немного растерявшийся Дебрен. Его одарили удивленными взглядами.
– В подушку? – недоверчиво повторил Йежин. – Что вам в голову взбрело? Какой нормальный человек волосы в подушки кладет и возможному мужу шлет?
– Никакой.
Все трое повернулись. И все трое застыли.
В дверях во двор стояли две Петунки. Обе золотоволосые – правда, та, что слева, позолотистее. Обе высокие, стройные – правда, та, что слева, повыше. Обе в синих платьях, причем настолько куцых, что у обеих видны были стройные икры и покрасневшие босые ступни, на которых быстро таял мелкий снежок. Обе синеглазые, с чуточку длинноватыми прямыми носами и чуточку выпученными верхними губами, требующими, казалось, чтобы их целовали. Обе по‑своему прелестные, если человек предпочитал женщин, завоевывающих мужские сердца не телячьим взглядом. Наконец, обе зарумянившиеся, как и пристало человеку, возвращающемуся из мойни.
– Ле… Ленда? – У Дебрена пересохло в горле.
– Это парик. – Она подняла руку, провела пальцами по переливчатому золоту. Слишком быстро. Он тут же понял почему. «Я некрасива, – говорила она, – не смотри так, перестань, пока не начал, потому что потом придет разочарование, и ты покалечишь меня, ранишь… Прекрати».
– А если кому‑то что‑то привиделось, – предостерегающе бросила обладательница менее золотых, зато собственных волос, – то пусть сдержит себя холодной купелью, а не…
– Сестра… – шепнула Ленда. – Прошу тебя.
Какое‑то время снова стояла тишина. Збрхл и Выседел не последовали примеру Дебрена и с немым восхищением насыщали взор изумительным зрелищем. Точнее, его правой, той, что пониже, и менее румяной стороной.
– И что вы пялитесь? – наконец поинтересовалась правая сторона. – Лучше освободите место за столом. Я выпила бы… Погодите‑ка! Йежин! Это что за бочонок?!
– Господина Збрхла, – быстро проговорил слегка побледневший трактирщик. – А я – ни капли, клянусь. Только кашу…
Петунка несколько мгновений постояла, нахмурив брови, потом улыбнулась и ласково кивнула:
– Ага. Ну, так будь добр, сбегай в погреб и принеси мне чего‑нибудь холодного. Да, и туфли принеси, ладно?
Хозяина как ветром сдуло. Збрхл радостно вскочил, подвигал лавку туда‑сюда, словно рыцарь кресло перед дамой. Излишне – потому что Петунке все равно приходилось переносить ноги через лавку поверху.
– Не смотрите так, – ухмыльнулась она себе под нос, не очень, однако, спеша преодолеть препятствие и спрятать ноги под стол. – Не то я покраснею.
– Не… не может быть, – пробормотал он. – Такую кожу никак не создать… Вы румяна для купанья использовали?
– Березовые ветки, воду, камни и мыло. Серое. – Дебрен почувствовал, что она с легким сожалением проговорила это сухим, немного насмешливым тоном, долженствующим опустить мужчин на землю. – Как всегда в мойне. Лучше б ты Ленде помог, мишка. Ноги у нее чудовищно исполосованы.
– Ленда? – Дебрен был уже на полпути к девушке, стоящей в дверях. – Я же предлагал: отнесу тебя.
– Может, я не прыгаю, – жестом остановила она его, двигаясь вполне нормальным шагом, – но ходить могу. Я тебе уже говорила: на мне раны, как на собаке…
– Практика творит чудеса, – бросила Петунка, не слишком дружелюбно глядя на Дебрена. – Ленда мне все объяснила, поэтому будем считать, что это не твоя работа, но… Мог бы поспешить. Знаешь, о чем я.
Дебрен знал. В общих чертах. Видел тоже, почему лицо Ленды горит таким румянцем.
Они уселись на одной лавке, хоть и не рядом. Збрхл не слишком придвинулся к хозяйке, полагая, что так удобнее при каждой возможности поглядывать вниз на ее босые ступни. Дебрен мгновенно его понял: он и сам посматривал под стол при каждой оказии. Только интересовала его не трактирщица.
– Налей ученице, Дебрен. А ты, Ленда, бери ложку и ешь. Господин Збрхл, у вас что‑то под стол упало? Или вид оголенного тела портит вам аппетит? Если да, простите. Башмакам в мойне пар вредит, вот мы и пошли босыми.
– Вы немного… того, госпожа… С головой‑то все в порядке?
– Ручаюсь, да. Могу привести больше причин. Во‑первых, экономия обуви. Во‑вторых, оставленные перед мойней башмаки кто‑нибудь из прислужников Пискляка может стибрить. В‑третьих, тише ступая, человек лучше слышит, не приближается ли опасность. Возможно, невестку, упокой Господи ее душу, грифон схватил и потом о камни разбил именно из‑за того, что она в мойню шла в клик‑клаках.
– Э‑э‑э… Ну да. После таких происшествий… Немудрено, что вы как дух святой ступаете. Частично, вероятно, из‑за таких шикарных ножек. Прямо‑таки диву даешься, до чего ж природа на чудеса таровата. Простите, если я пару‑другую раз глянул, но когда такое диво солдату на глаза попадается… Потому что, – серьезно пояснил он, – я с чисто солдатской точки зрения на них смотрю. В приличной роте организационная схема предполагает наличие разведки. Вот я и пытаюсь запомнить, какие ножки надо высматривать, чтобы тихо ступающего разведчика отыскать. – Она слушала с тенью доброжелательной улыбки, позволяя ему продолжить. – Я чувствую в вас патриотку, так, может… для повышения обороноспособности родины… вы не могли бы эти ножки сюда, на лавку?..
– Медвежонок, – буркнула она не то мягким, не то суровым голосом, в котором каждый мог услышать то, что ему больше нравится. – Ты уж лучше ешь.
Они ели. Тарелка была большая, но все равно некоторые ложки постоянно сталкивались, расходились в стороны и через две порции снова попадали в одно и то же место. Когда вернулся Выседел, в посуде явно добавилось свободного пространства. Теперь уже только ложка Дебрена подсовывала редко рассеянные крошки мяса ложке Ленды…
– Вот твои туфли. И пиво для тебя, милая. Бельницкое легкое из контрабанды. А туфли для девицы Ленды. Там, в дверях, вы мне прямо‑таки сестрами казались, вот я и подумал, что старые башмачки Петунки вам как раз впору будут. Я слишком большие купил на ярмарке. Соломы туда помещалось столько, что она всего несколько раз их надевала, когда мы на ярмарку отправлялись. Однажды зимой у нас лошаденка ослабла, остановилась, идти не хотела. Кругом только мох, сухие стебли, сплошные колючки. Беда, да и только. Для лошади – явный запор. Так Петунка с седла слезла, башмаки с ног сбросила, солому из башмаков вытащила и, представьте себе, скотина так нажралась, что в галоп… Выходит, можно сказать, башмачки жизнь нашу спасли. Потому как кругом уже волки собирались.
– Воистину, – согласился Збрхл. – Лодки, не башмаки. Трезвым‑то ты, Йежин, вряд ли был, когда покупал. Ну да оно и к лучшему. Наша коза…
– Не мерзнет ногами, – бросила сквозь зубы Ленда, раскрасневшись гораздо больше, чем то следовало из пребывания в мойне. – И памяток никого не лишает.
Выседел пожал плечами, присел рядом с женой.
– О, кстати! – вспомнил он, берясь за ложку. – О памятках мы говорили. О дырке девицы «Л», точнее.
Дебрен еще раз доказал, что не должен есть тощей каши. На сей раз обошлось без ударов по спине. У Ленды, сидевшей ближе других, тоже возникли проблемы с кашей: она никак не могла донести до рта ту, что на ложке.
– Что… что вы сказали? – спросила она тихо. Прозвучало это не мягко. К счастью, Выседел как человек порядочный ничего не заметил.
– Ну, о той, в мойне. О которой мы с мэтром Дебреном говорили, обсуждая проблему подглядывания.
– Дебрен? – Она посмотрела на него не столько рассерженно, сколько обиженно, недоверчиво. – И ты?..
Магун пытался возразить, но каша, попавшая в дыхательное горло, не позволила. Поэтому он только махал рукой, корчился и пытался вспомнить какое‑нибудь заклинание, позволяющее протолкнуть кашу по пищеводу, или, если это не получится, то испепелить взглядом кретинов.
– Йежин не о тебе думал. – Петунка нехотя отложила ложку. – Ты мне доверилась, поэтому я должна объяснить тебе – впрочем, всем вам – слишком суровый прием.
– Я испортил тебе крышу над крыльцом, – покаянно проговорил Збрхл. – Ничего странного, что ты немного рассердилась.
– Именно с крыши все и началось. А конкретно – со снега. Вы не здешние, поэтому не можете знать, что в эту пору такие снегопады наверняка означают одно: эти сукины дети готовят что‑то подлое.
– Сукины дети? Грифоны, что ли? Пискляк и нетопыри?
– Нет, медвежонок. Я о бельничанах говорю.
Дебрен осторожно глянул на Ленду. С облегчением отметил, что ее лицо не выражает ничего.
– Что общего у снега с бельничанами?
– Трижды за мою жизнь такие снегопады пришлись на конец декабря. Упреждаемые метелью, которую невозможно было заранее предусмотреть. Первый раз кордонеры бельницкого князя вылавливали ведьму, укравшую ребенка. Второй – Гвадрик Частокол, сидевший на престоле в Бельнице, устроил нападение. Что имелось в виду во время третьей метели, не знаю. Но что‑то важное – наверняка. По ту сторону гор большое движение было, искали кого‑то. Короче: всякий раз, когда в неположенное время выпадают слишком обильные снега, лучше на восток поглядывать и крепче за оружие держаться. Потому что обычно, даже если армия границу не пересечет, то уж небольшие‑то группы обязательно. Жгут, убивают, насильничают… Ничего хорошего от такого снега не жди.
– Может, случайность? – тихо спросил Дебрен. – Два подтвержденных случая причинно‑следственной связи нетипичных снегопадов с движениями войск за несколько лет… Ну‑ну…
– Не майся, – улыбнулась ему Петунка. – Мне уже сорок три. Так что вроде бы верно. Один случай за двадцатилетие с гаком. Только и раньше так бывало, а редкость событий доказывает лишь то, что по грошовому поводу за столь мощные средства не хватаются. Нужны дорогостоящие чары, чтобы на сотнях квадратных миль снежные метели устраивать. Я думаю, это делается исключительно по княжескому приказу…
– Так ты меня приняла за бельницкого разбойника? – расчувствовался Збрхл. – Ах ты, горюшко мо… то есть мне ужасно жаль. Но чтобы меня с теми паршивцами перепутать… Не иначе как из‑за жизни в постоянной опасности. Йежин говорил, что грифон твоего отца убил. Ты говоришь – невестку. Животных вырезают, горшки бьют… Истинная кара господня. И никто не попытался навести порядок… Так, говоришь, сорок лет и… А не выдумываешь? – Он неуверенно улыбнулся. – Я имею в виду возраст. Вы с Лендой как сестры выглядите.
– Благодарю, Збрхл, – бросила Ленда слегка огорченно, но без злости.
– Спасибо, медвежонок, – покраснела Петунка. – И все же лучше больше не пей. Я могла бы быть ее матерью.
– Э‑э‑э, преувеличиваешь! – Ротмистр на мгновение оторвал немного дурной взгляд от трактирщицы. – Сколько тебе весен, коза?
– Сто тридцать, – буркнула Ленда, криво усмехнувшись.
– Тридцать? – недослышал он. – Ну, видите? Я же говорил, Петунке должно было тринадцать быть, когда она на свет ребенка, то бишь козу, произвела. Явная чушь.
– Почему? – воспротивился Выседел. – Девице «Л» было именно столько, когда она… э‑э‑э… сошлась. К тому же не в первый раз.
Дебрен беспокойно глянул на Ленду. И правильно сделал. Глаза у нее стали узкие, кошачьи.
– Господин Йежин, – сказала она тихо, – если это какие‑то глупые шутки, которых я не понимаю, то вам лучше бы…
– Спокойнее! – Петунка почувствовала, что еще чуть‑чуть – и вдовство ей обеспечено. – Йежин, ручаюсь, последний человек, способный над кем‑нибудь издеваться. – Она не очень весело улыбнулась. – Просто я запретила ему произносить это проклятое имя. Конечно, не тебя он имел в виду. Тебе должно было бы быть не сто тридцать, а двести пятнадцать лет. Потому что княжна Ледошка, чтоб пес наклал на ее могилу, подложила нам ту свинью, которую ты видишь, в году 1249 – м от Рождества Махруса. Будучи тринадцати лет от роду.
– Ледошка? – Ленда заморгала. – Княжна?
– Бельницкая, разумеется. Все они известны были своей распутной натурой. Мать княжащего сейчас Гвадрика, к примеру, родила паршивца, когда ей было одиннадцать с небольшим. Каким местом бабы из их паршивого рода думают, я не стану за столом говорить.
– Кажется, ты их не любишь, сестра, – медленно проговорила Ленда. – За обычаи или, может?..
– И за то, и за другое. – В синих глазах Петунки блеснули кристаллики льда. – За то, что мерзавцев рожают, нападающих на нашу страну, убивающих, насилующих, и за то, что еб… ну, трахаются бессовестно, не думая о последствиях. За семь поколений моих матерей и бабок, которые два столетия свое колесо на хребте таскали потяжелее этого, – указала она на прислоненную к стойке святыню с реки Йонд. – За то, что за семь поколений всего три женщины из нашего рода мужей нашли, а из этих трех только одна первого ребенка родила в соответствии с божьим наказом, то есть зачатого чреслами законного мужа.
Что‑то сверкнуло в ее глазах, дрогнуло и тут же исчезло под длинными ресницами. Несколько мгновений она глядела на стол.
– Ты, насколько я понимаю, – восьмое поколение? – обеспокоился Збрхл.
Она, не ответив, потянулась за кубком бельницкого. Збрхл не решился возобновить вопросы, остановленный Йежином, который крутил головой и демонстрировал всем и вся руки с семью растопыренными пальцами. Збрхл, слегка растерявшийся, последовал примеру Петунки и схватил кубок.
– Простите. – Улыбка золотоволосой показалась Дебрену такой же прозрачной, как и остатки пивной пены у нее на губах. – Я редко вспоминаю те трагические события, так что чуточку… На чем мы остановились?
– На том, – начала Ленда, глядя куда‑то в сторону, – что и в твоем роду с потомством…
– …были проблемы, – продолжил Дебрен. Пока что говоривший, может, то же самое, но совершенно другим тоном. При этом он постарался, чтобы его слова прозвучали мягко. И, кажется, успешно: Петунка послала ему почти теплый взгляд, Збрхл же и Выседел – подозрительные: обоснованные и никоим образом не связанные с бабушками госпожи Петунки.
– Интересно, откуда ты сколько знаешь об этом…
– Ленда! – бросил он резко. – Госпожа Петунка, продолжайте. У Ленды… ну, вам, думаю, незачем объяснять, почему у нее отвратительное настроение.
– Незачем. Кстати: в такие дни ты должен давать ученице больше свободного времени и больше… средств. Молчи, Йежин, – успокоила она мужа, пытающегося понять, в чем дело. – Заканчивая извинения: из этих семи поколений и тридцати женщин – я имею в виду только тех, кто от крови Петунелы Проклятой, а всяких там племянниц, своячениц, свекровей упускаю, – трагически погибли большинство. А овдовели все без исключения. Если соблаговолите – это я тебе говорю, Ленда, – вдовством считать потерю мужика, с которым делят ложе. Некоторых партнеров по жизни теряли по причинам, лишь косвенно связанным с грифонами, но большинство сгубили старогродец и его летучая компания. Бабок, впрочем, тоже. Разница в случае бабок состояла в том, что когда женщина из нашего рода доживала до наследницы и уже старой была, Доморед ввел неписаный закон, в соответствии с которым хозяйка погибает лишь после того, как становится бабушкой.
– Ему нужно было твердо знать, что род не оборвется, – догадался Дебрен. – Неглупо. Но немного рискованно. Дети, как известно, часто умирают, не дожив до года. На месте грифона я бы подождал, пока не родятся двое‑трое…
– О чем ты говоришь? – подозрительно глянул на него Збрхл. – Какое отношение грифон имеет к смертности новорожденных?
– Дебрен, – пояснила Петунка, – будучи чародеем, мгновенно понял, о чем речь. Все мы живем под сильнейшим проклятием. Мы, женские потомки Петунелы, и наш трактир. – Она едва заметно улыбнулась Збрхлу. – Так что прости меня, медвежонок, за то, что я пожелала, чтобы твои яйца сгнили. Когда снег повалил, я была уверена, что пришла моя пора. А когда ломающаяся крыша грохнула… Ну я и ляпнула, не подумав. Прости.
– Э‑э‑э, – махнул он рукой. – Если б у солдата от всякого грубого слова неприятности начинались, то он не только первого боя, но и первого месяца в армии не пережил бы. Да, – покачал он головой. – Вот первого месяца в особенности.
Петунка нахмурилась. Дебрен только теперь заметил, что брови у нее удивительно темные для блондинки. Губы тоже были ярче, чем можно ожидать. Он подумал, что в мойне, если как следует поискать, нашлось бы кое‑что еще, кроме березового веника, воды, камней и мыла.
– Не стоит этого недооценивать. Здесь у нас проклятия – дело серьезное, так что может и такое слово, случайное… Впрочем, ближе к делу. Ну, значит, так сложилось, что морвацкий король в 1249 году умер преждевременно и…
– Как для кого, – проворчала Ленда.
– …и трагически. Оставив двух сирот…
– С осложнениями от маримальской болезни, – продолжала Ленда (правда, вполголоса).
– Повторяю: двух сирот…
– Бычков по семнадцати весен, крепеньких, как туры, захваченных врасплох неожиданностью отцовской смерти.
– Да уж! Кто б мог предположить, что старый козел именно в борделе надумает трахаться, когда в его распоряжении была вся взятая приступом Бельница, сожженная и разграбленная.
– Ленда! – умоляюще бросил Дебрен.
Петунка поблагодарила его теплым взглядом.
– Трагедия началась с того, – продолжала она, – что королевичи были близнецами. Вдобавок первородными.
– Обычное дело в таких случаях, – заметил ротмистр. – Я слышал, что у знати такое решается запросто: тому, кто первым у матери промеж ног выскочил, повязывают бантик на локте. Этот и наследует как более ловкий и боевой. Король должен был локтевой метод знать. Правители частенько гормонами в династической политике пользуются, потому‑то у них близнецы часто и рождаются. У их жен, значит.
– Ленточку повязали, – встал на защиту короля патриот Йежин. – Но второй младенчик вроде бы у первого ленточку деснами сорвал и под люльку выплюнул. Потому как оба парня амбицией отличались и оба хотели на престол взойти.
– Грязная сплетня, распространяемая секретными службами Бельницы, – отчитала его Петунка. – И, вероятно, этим‑то службам страна и обязана возникшими при рождении сложностями.
– Доказательств, конечно, нет? – криво усмехнулась Ленда. – Столицу бельничане тоже позволили морвакам разграбить, чтобы старого развратника в силки схватить?
Запахло скандалом. К счастью, рядом был Збрхл. И пиво. Немного в бочонке, много в Збрхле.
– Силки? – вдруг захохотал он. – Так у вас?.. Хе‑хе… Надо запомнить. Очень мило, не то что, например…
– Збрхл! – слились в один голоса обеих золотоволосых. Ротмистр тут же заслонился кубком, а золотоволосые перестали ехидно переглядываться.
Женщины снова показались Дебрену родственницами. Решив, что это эффект колористики, он принялся водить взгляд от лица к лицу и замер, пораженный открытием, что и Ленда явно воспользовалась в мойне кое‑чем еще, кроме березового веника и мыла. Тушь ей покамест накладывать было не на что, но издали казалось, будто она наделена тонкими, красиво закругленными бровями и изящно очерченными малиновыми губами.
Короче говоря, выглядела приятно. Не только издали, но и вблизи.
– Молчу, молчу, – буркнула она, неверно истолковав его взгляд. – Говори, сестра.
– На смертном одре король принял решение: наследовать престол должен тот сын, который, цитирую: «Первым в Правелском соборе обвенчается с девушкой монаршей крови и дождется от нее ребенка». Ни один из братьев не мог отойти от ложа умирающего, потому что это было чревато и лишением права наследования, и дворцовым переворотом не в пользу отошедшего. Поэтому они только рассылали письма ко всем возможным дворам, правда, в основном к ближним. О содержании писем вы догадываетесь.
– Конечно, – поддакнул Збрхл. – Их полным‑полно в хрониках. Молодой, красивый, с собственным замком, познакомится с девушкой княжеского рода, гетеро… с большой и густо…
– Збрхл!!! – Они снова оказались единодушны.
– …заселенной провинцией в приданое. Что это вы такие нервные, милые дамы? Уж не думали ли вы?.. Я ж о приличных хрониках говорю, а не о тех, в которых порнографические рисунки помещают. Такие я только в кустах использую.
– Збрхл! – начал гораздо тише Дебрен.
– …когда подтираюсь. А читаю я лишь серьезные издания, профессиональные. «Солдата удачи», «Новую армейскую технику»…
– Вернемся к Претокару и Гарролу, – холодно предложила Петунка. – Так вот, у обоих братьев были проблемы с поисками соответствующей девицы. Потому что либо конфликт интересов, либо молодая, но не девица, либо девица, но вдовая, либо и молодая, и девица, но из рода, постоянно страдающего бесплодием… Не таращись так, Йежин, мы ж о знати говорим… Свахи в основном на востоке искали, где уже в то время женщины были более свободны, так что и негетерослучай попался, и отказ одной княжны, которая так отца охмурила, что решать вопрос замужества он предоставил ей. Однако в основном неудавшиеся тести требовали время на обдумывание и гарантии, что дочка сядет на трон с приплодом, а такой гарантии как раз ни один королевич дать не мог. Так что, в общем, кареты с кандидатами перед дворцом колесами не сцеплялись.
– Начинаю догадываться о дальнейшем, – буркнул Дебрен.
– Ха. Тонущий хватается за соломинку. Гаррол наконец подыскал какую‑то совройку, чуть ли, кажется, не за полярным кругом и вдобавок горбатую, зато из плодовитой как кролики семьи. В общем, у Претокара особого выбора не оставалось. Тем более что его брат лично за нареченной отправился. С целым сундуком амулетов и эликсиров, о применении которых женщине говорить не совсем удобно.
– Ага, – понял Збрхл. – Это то, о чем мы говорили, Дебрен. То есть о законных, но по‑иному рожденных детях. Ловко.
– Мы? – ахнул Дебрен. – Ты это Йежину разъяснял…
– Господа, пожалуйста, – успокоила их Петунка. – Из‑за вас я забыла, на чем остановилась.
– Претокар ухватился за соломинку, – подсказал Збрхл, – и послал сватов в Бельницу.
– На развалины Бельницы, – буркнула Ленда.
– Первое посольство партизаны князя Яровида с ходу перестреляли на перевале под Душным Здроем. Но второе Дорма, прозванная Лисицей не только из‑за цвета волос, приняла и с радостным ответом отправила в Правел.
– Дорма была… – напомнил Дебрен.
– Сестрой Яровида и матерью Ледошки. Шлюхи. Вообще‑то говоря, она и сама такой же номер выкинула… Ну, это другая история. Для нашей важно, что в 1249 году Яровиду было восемь лет и он только формально управлял княжеством. Фактически же правила Дорма. Известно было, что пройдет еще четыре года, и Яровид отстранит Дорму от власти, поэтому баба с радостью ухватилась за представившуюся возможность. Быть тещей морвацкого короля – лакомый кусок. Не исключено даже, что зять, чтобы избавиться от забот, посадил бы ее на бельницкий престол. Известно же, ничто так бабу дома не держит, как трон под задницей.
– Дело дошло до обручения.
– Браво, Дебрен! Яровид немного сопротивлялся, говорил, что это вроде бы враг, что он в долгу перед теткой, опекавшей Ледошку, что не отдаст беднягу кровопийцам, которые совсем недавно ее дом вместе с кошкой, игрушками и бадейкой сладостей сожгли. Ну, тогда Претокар послал ему сундук оловянных солдатиков, и сопляк забыл, что у него была какая‑то тетка и княжество. Однако с Дормой оказалось сложнее. В игру входили вопросы престижа. А именно: где должны обручаемые встретиться. Да, забыла сказать, что Ледошка, чертовски свободная для западных стран девица и соплячка, потребовала, чтобы королевич прислал ей портрет. Утверждала, мол, портрет ей необходим, чтобы любимого узнать, когда они на нейтральной земле встретятся, но в действительности ей, гулящей, надо было выяснить, молод ли королевич, благороден ли и хорош ли в ложе. Такими критериями женщины из этого проклятого семейства из рода в род руководствуются: эффективностью и приятностью траханья.
– Ты не разрешила мне такое слово произносить, – напомнил Петунке муж, поглядывая на шкуры у камелька.
– И сейчас не разрешаю! – Она вернулась к Дебрену. – Ты не поверишь, но соплячка написала королевичу, что мечтает о блондине с длинными волосами цвета старого золота. Потому что, будучи сама черноволосой, питает к таковым слабость. Претокар приказал привести самого лучшего цирюльника, маримальца, и перекрасил волосы. Представляешь себе? Королевич! Но хуже всего не это, а то, что с длиной волос без магии ничего поделать было нельзя. Ну а когда начали колдовать, то вначале они у него как у девушки выросли – длиннющие с локонами, этакие игривые, а потом, уже здесь, в «Невинке», все за полдня вылезли.
– Не иначе, какой‑то цирюльник на округу порчу навел, – засмеялся Збрхл. – А, Дебрен? Сначала королевич, теперь вы… А ты еще удивляешься, что я неохотно сетку с головы снимаю.
– Прекрати, – посоветовала ему Ленда.
– Ты сказала – в «Невинке»? – Дебрен смотрел трактирщице в глаза. – Они встретились здесь? Почему?
– Потому что это пограничье, и обе стороны хотели на эту землю лапу наложить… Каждая могла делать вид, будто находится у себя, действует на своих условиях, монаршего ребенка невесте представляет. Дорма и Претокар объявили конкурс на организацию встречи – открытый, но для представителей только здешней спорной полосы. Поступили три заявки. Кроме нашего трактира, приняли участие один рыцарь‑дорожник и монастырь у Золотого Откоса. Монастырь Ледошка сразу же отвергла. Почему? Догадайся. Замок рыцаря‑дорожника пришелся не по вкусу Претокару.
– Почему бы это? Феодалу? Уж не хочешь ли ты сказать, что ваш народный герой славился демократическими заскоками?
– В те‑то времена? Не шути. И слушай внимательно. Рыцарь дорожником был, то есть жил за счет того, что на дороге грабанул, и выкуп брал за заложников, которых в застенках держал. Королевичу только того недоставало, чтобы его какой‑нибудь оборванец в заржавевших латах в башне держал, пока Гаррол женится и размножаться начнет. Ну и выбор пал на нас.
– А я уж думала, из‑за названия, – не выдержала Ленда.
– Нет, – спокойно ответила Петунка. – В то время заведение называлось «У Петунелы». По имени хозяйки. О ней известно немного: только то, что приехала она сюда беременная и без мужика. Купила участок у дороги, что вела из Дивеена в Арустанию и дальше на север, через Лонско в Лелонию, Доморье или даже Драклен. Так‑то, мои дорогие. Эта дорога входит в число международных трактов и оправдывает содержание Даже большого трактира. А уж когда на Гнойном Откосе золото обнаружили и лихорадка началась, то в радиусе ста миль инвесторы себе в бороды плевали за то, что позволили Петунеле за небольшие деньги купить участок. Причем с начатым строением. Она участок покупала у вдовы неудачливого трактирщика, которого со строительной площадки волколак утащил.
– Он с каменщиками договаривался о деле, – добавил Йежин. – Поэтому и волклолак намучился. Парень был настолько пьян, что даже не заметил, как бестия его сожрала. Но и волколаку не посчастливилось. Такого жуткого пропойцу отхватил, что ночью прокрался в деревню то ли за кислым молоком, то ли за огуречным рассолом. Потом уснул, и крестьяне на задворках его наутро дубинами забили.
– Не отвлекайся, Йежичек, – шикнула Петунка. – Главное, Петунела создала весьма преуспевающий трактир. Встреча брачующихся должна была окончательно укрепить реноме заведения и привлечь сюда лучших клиентов. Потому что, следует вам знать, ничто так не поднимает популярность заезжего двора, как возможность переспать на ложе, на котором спал кто‑нибудь из великих и знаменитых. А бабке должны были достаться сразу два таких.
– Два? – переспросил Збрхл.
– Два, – решительно повторила она. – Бабка не собиралась ничего облегчать этой распутной сучке. Сама так до самой смерти ни замуж не вышла, ни детей больше не родила, ни даже парней молодых и подозрительно упитанных при ней не было. Короче говоря, она была женщина порядочная, богобоязненная и невероятно добродетельная.
– Либо умела держать язык за зубами, – заметила Ленда.
– Она была добродетельная, – торжественно заявила Петунка. – Но давайте ближе к теме. Из‑за Ледошки из супружества ничего не получилось. Хозяйка, деликатная и культурная, с самого начала отошла в тень и делала все, чтобы молодые чувствовали себя как дома. Теперь‑то уже известно, что это была ошибка: с девчонок глаз спускать нельзя, а свиту не следует размещать далеко, лучше всего укладывать в одном ложе с развратницей. Впрочем, трудно быть в претензии к бабке, во‑первых, потому что свиты было мало, чтобы разместить свитских везде, где нужно, а во‑вторых, потому что обе стороны втихую рассчитывали на нечто большее, чем торжественный ужин.
– Наконец‑то ты это сказала, сестра, – язвительно усмехнулась Ленда. – Вылезло шило из мешка. Ледошка – распутница, да? Но кто‑то эту паршивку решил отправить в стоящий на отшибе заезжий двор, кто‑то свиту собрал из глухих, слепых и пьющих. И наконец, кто‑то воспользовался случаем. Не указывая пальцем, тот, кто благодаря своему положению стоит во главе всего рыцарства и обязан служить образчиком рыцарских достоинств.
– Ленда, ему было семнадцать лет! Нельзя винить нормального здорового парня в том, что он, пойдя на поводу у опытной и распущенной нахалки…
– …тринадцатилетки?! Сестра, ты хоть слышишь, что я говорю? Это же был ребенок! А твой Претокар – приставала к несовершеннолетним! У нас в Бельнице в этом возрасте…
– Ты что‑то сказала?!
Вдруг стало очень тихо. Голос Петунки походил на скрежет выхватываемого из ножен клинка. Дебрен мысленно выругался. Он уже думал об этом, но ничего не сделал. Его немного оправдывал тот факт, что все было совершенно очевидно, Ленда слишком груба, а Петунка – умна. Рано или поздно у золотоволосой должны были открыться глаза. И – если верить Ленде – враждующие нации чуяли друг друга за мили. Но все равно совесть его грызла. Реакция оказалась сильнее, чем он предполагал.
– Бельничанка? – Трактирщице пришлось силой проталкивать вопрос сквозь стиснутое гневом горло. – Ты?
– А что? – процедила сквозь зубы Ленда.
– Под этой крышей, – хозяйка тоже цедила слова сквозь зубы, – не принимают бешеных собак, сукиных детей, кретинов и бельничан. Последних – особенно.
– Но, Петунка… – попытался исправить положение Выседел. – Ну какая из девицы Брангго бельничанка? Ты же слышишь, как она говорит. Это не их говор. Акцент у нее как у мэтра Дебрена, а он аж из Думайки родом, так далеко на востоке Лелонии, что, по слухам, у тамошних людей небо во рту черное. Да еще фамилия: Брангго… Ты слышала, чтобы кого‑нибудь так на Загорье называли? Ты несправедливо девушку оскорбляешь таким обидным подозрением.
– Благодарю, господин Йежин, – буркнула Ленда. – За намерения, а не за результаты. Потому что ты сам меня обидел.
– Э… да ты что?
– Милые дамы… – пытался вмешаться Збрхл.
– Я уезжаю, Дебрен, – поднялась с лавки Ленда. – Не думаю, что ты станешь меня сопровождать. Не тебя здесь в один ряд с кретинами и сукиными детьми ставят. Но все же, если… то собирайся. Я больше ни одной бусинки под этой бордельной крышей не останусь. Збрхл, прощай! Желаю здоровья. Ты не виноват в том, что твои соплеменники – хамы.
– Акцент? – криво усмехнулась Петунка. – Чихала я на акцент! Ничего ты не знаешь, Йежин! Достаточно одного невежества! Такой самоуверенной, тупой, языкастой, упрямой, неблагодарной, порывистой и слепой может быть только бельничанка! Да – и еще завравшейся! Потому что в одном ты прав! Эта ее якобы родовая фамилия за несколько миль фальшью отдает!
– Я Брангго, дурная корова!! – Кулак Ленды хватанул по столу так, что подскочил бочонок. Збрхл здорово его опорожнил, но все равно вместе с бочонком подскочили на лавках все сидящие за столом. – Твое счастье, что я тебя уважаю!! Иначе б я все твои желтые космы повыдирала!
– Я?! Корова?! – Петунка тоже не могла больше усидеть. – Ты на себя глянь. Еще молодая девка, а до чего себя своим образом жизни довела?! Ну?! До чего?! У тебя зеркала в доме нет, что ли?!
– Заткнись! У меня и дома‑то нет! Слишком часто мне его ваши морвацкие разбойники сжигали!
– Милые дамы, не пристало интеллигентным женщинам…
– Замолкни, Збрхл! И не сиди на жопе, когда при тебе людей оскорбляют! Скажи что‑нибудь!
– Может, лучше я… – начал Дебрен.
– Захлопни пасть! – взвизгнула Ленда. – Нечего свое черное небо показывать! Лучше седлай мне коня! Пока еще никто седла не испоганил! Или коня! Что меня нисколько не удивило бы в этом морвадском борделе!
– Это «Невинка», а не бордель, говнючка! Приличный трактир с двухсотлетней традицией! Ни хрена ты не смыслишь в гостиничном деле!
– Зато в борделях смыслю! С первого взгляда узнаю! Дебрен, скажи ей!
Дебрен предпочитал рта не раскрывать. Йежин, предчувствуя рукоприкладство, прижал к груди тарелку с кашей.
– Нечего ему говорить. Я сама в мойне видела! А вы, господин Дебрен, простите, что я с вашей особой это дело связывала! Не иначе, как на меня затмение нашло!
– Какое дело? – Вопрос Выседела должен был, казалось, помочь сменить тему. Увы, получилось только хуже.
– А ты не лезь! – прикрикнула на него жена. – И давай поднимай задницу с лавки! Не слышишь?! Барышне от нашего постоялого двора борделем несет! Выезжает! Конечно, не заплатив! Так, может, ты девицино барахло упакуешь, альфонс‑шлюховод?!
Йежин встал, отставил тарелку, повернулся к Ленде.
– Конь, значит? Украденный или хромой?
– Да, именно что борделем! – отмахнулась Ленда, меча глазами молнии в Петунку. – Думаешь, у меня носа нет?! Не чую, как здесь благовониями несет? А пол дощатый и отдраен дочиста?! А шкуры у камелька, огонь, который настроение создает?! А мойня? Один к одному тайный дом разврата для особых клиентов! Два века традиций! Святая правда!
– Это клевета!
– Клевета?! Если б я хотела тебя оскорбить, то спросила бы о цепочках бессовестных! Сколько их там было, Дебрен?
– Три, – механически бросил он.
– По одной на каждой. – Ленда осеклась, удивленно подняла глаза. – Ты что сказал? Три?
Магун запоздало попытался скрыть лицо за кубком. Не получилось: они внимательно следили за ним. Все.
– Я? – однако попробовал он. – Что‑то о трех?..
– Дебрен! – предостерегающе бросила Ленда.
– Дебрен… – прошептала зарумянившаяся Петунка, то ли скромно отводя глаза, то ли призывно трепеща длиннющими ресницами. – Ох.
– Ох? – Ленда тоже заговорила гораздо тише. Слишком тихо. – Ох! Черт побери… Так, значит, все‑таки…
– Княжна, послушай…
– Это теммозанские цепочки, так ведь? – Не слушая его, она бросила угрюмый взгляд на хозяйку. – Ну конечно. Рубашка мало что сверху‑то закрывает, сестра. Впрочем, неудивительно, жаль было б скрывать такие красивые… Там третьей не было. Хотя должна была быть…
– Петунка? – Збрхл пялился на золотоволосую немного жалостливо, немного мечтательно.
– Это типичный набор, – снова попытался Дебрен. – Танцовщиц живота. Собственно… если кто‑то хоть немного разбирается… Это как со шпорами: видишь их и можешь смело поспорить, что выше найдешь рыцарский пояс. Потому что…
– Дебрен, – прервала Ленда. – Ты мне это уже излагал. После случая с молодым Сусвоком. Поэтому коротко: ты случайно на голую задницу Петунки глянул или именно ради нее к мойне прокрался? Только покороче, пожалуйста.
– Ты с ума сошла? – возмутился он, не вполне, впрочем, искренне. – Мне для этого пришлось бы в какую‑то… то есть через какую‑то… Чума и мор! Я – серьезный чародей! Магун! Окончивший высшую из высших академий!
– Учеба – дело дорогое, – проговорила Ленда, сдерживая голос. – Понимаю. Ничего удивительного, что после многолетнего отказа от… некоторых естественных…
– Ленда, черт побери, я даже не знаю, где эту мойню искать! Не говоря уж о щели!
– По дорожке из брусьев прямо… – разъяснил Выседел.
– Не лги, Дебрен. Я не молодка, многое понимаю и могу принять, но об одном тебя прошу: не лги. Разум – последний козырь, какой у меня остался, и если ты даже им пренебрежешь, то нас уже ничто…
– Я не подглядывал за вами! Зараза, даже когда мы сюда ехали, я старался на тебя не смотреть!
– Это следует считать аргументом! – уточнила Петунка. – Потому что комплиментом – вряд ли.
– Благодарю. – Ленда побледнела так резко, словно ей накинули на лицо простыню. – За откровенность. Хо… хотя ты мог бы… это поде… ликатней…
Она умела сдерживаться, поэтому никто не успел заметить слез, заполнивших глаза. Немного синие, немного зеленые с рассеянными тут и там золотистыми крапинками. Но никому и не надо было видеть. Опускаясь на лавку и скрывая лицо в прижатых к столу руках, она повела себя совершенно однозначно. К тому же уже не владела собой. Слышно не было ничего, но ее дрожащая спина и съехавший на сторону парик говорили сами за себя.
– А ко всему прочему еще и истеричка, – буркнула Петунка, явно не зная, что делать с руками. – Один к одному – бельничанка во всей своей красе.
– На… наполовину, – пробормотала Ленда, шмыгая носом, сквозь слезы. – Па… папа был… Он был…
– Иностранец.
Все, кроме утирающей глаза рукавами Ленды, устремили удивленные взгляды на Выседела.
– Ну что? Я ж говорил: акцент у нее чужой. Если б у нее оба родителя были бельничанами, то она и говорила бы иначе. Да и на тебя похожа, – робко улыбнулся он жене. – Вот я сразу и догадался, что у нее в крови не одна бельницкая кровь, а и что‑то хорошее есть.
– Ты упился? На меня похожа? Она? – Петунка помрачнела. – А ты не реви. Не хватает еще, чтобы стали говорить, будто я клиентов до истерики довожу. Ну, успокойся. Ничего страшного не случилось. Реветь‑то должна я, потому что меня Дебрен голой подсмотрел.
– Чума и мор! Сколько раз можно повторять, что я не…
– Л… лжец! – выдавила Ленда. – Я же знаю! У меня даже пояс за… зазвонил! Я четко твой… взгляд чувствовала!
– Что эта коза плетет? Какой пояс? – забеспокоился Збрхл. – Петунка? Что вы в той мойне?..
– Взгляд? – Дебрен угадал почти сразу. – Не реви, погоди немного, это важно. Звонил или, может, вибрировал? Ты знаешь, о чем я говорю. Когда в колоколе звук угасает, то можно услышать легкое дрожание. Вот о чем я.
– Прохвост! Еще и за идиотку меня!..
Дебрен выругался, взял арбалет со стойки.
– Збрхл, – указал он на стол с оружием. – Возьми бердыш. И стереги дверь. В случае чего… Не выходите. Пережди несколько дней, подлечи Ленду и Гензу. Только тогда. Утром. Как можно раньше, чтобы вас тьма в лесу не застала.
– Дебрен? – Збрхл мало что понимал, но говорил уже сквозь натягиваемые через голову латы. – Что происходит? Дерьмо и вонь! Кто из нас пьян? Я или вы?
– Ви… вибрировало. – Ленда уже не прятала ни покрасневшие глаза, ни распухший нос. – Так это… правда не ты?..
– И присматривай за ней.
Дебрен захлопнул за собой дверь прежде, чем лицо Збрхла выглянуло из‑под пластин лат. Хотя, конечно, бежал он не от глаз ротмистра. Просто хотел оказаться как можно дальше, предчувствуя, что, придя в себя от изумления, Ленда предложит ему свое общество. Мотивы могли быть диаметрально противоположными, но она пошла бы в любом случае. Допустить этого он не мог.
Он вышел с арбалетом на изготовку и палочкой в зубах. Повторял себе, что грифон – всего лишь большой летающий кот. А прожил так долго потому, что охотились на него любители.
Присев у стены и придерживая арбалет одной рукой, он занялся зрением. Ничего не получалось. И только когда из чернильно‑синего мрака проступили первые контуры, он догадался, в чем дело.
Двор, сколько хватал глаз – то есть пока что на двадцать шагов, – был нашпигован заостренными кольями высотой в два человеческих роста. Кое‑где из земли торчали сломанные обрубки. Расстояния между кольями были слишком велики, чтобы помешать Пискляку приземлиться, но достаточны, чтобы заставить его маневрировать и исключить нападение с кошачьего полета, – а это уже что‑то. Грифону надо было прилететь на двор, затормозить и только тогда опускаться между остро заструганными кольями. Это давало время для бегства. Возможно, для выстрела. Насколько точного – другой вопрос: если добавить сюда плодовые деревца, колодец, навес с корытами и различные пристройки, преграда получалась довольно плотная.
Дебрен подправил зрение и теперь в течение нескольких бусинок мог видеть не хуже стареющей совы. Термовидением пользоваться не стал. Мир тепловых пятен был слишком странным, мозг управлялся с ним не очень хорошо. Конечно, он просканировал окружение. Но это ничего не дало. Было тихо и темно. Выседелы захлопнули ставни на первом этаже. Однако совиным глазам Дебрена хватило света: они получали его ровно столько, сколько могли использовать. С заклинанием у магуна что‑то не получилось: при обычной чувствительности аккомодация сильно сдавала. Временами он отчетливо видел дальние горные вершины даже на бельницкой границе, но с трудом отличал частокол от леса. Чума и мор! Перебрал. Сквозь дверь он слышал все более раздраженный голос Збрхла. Не понимал слов и не слышал Ленды, но чувствовал, что в конце концов услышит – когда девушка перестанет хныкать и вместо того, чтобы бормотать сквозь слезы, накинется на ротмистра. Он уже знал ее настолько хорошо, чтобы предвидеть: сам Збрхл окажется столь же бесполезным, сколь и его разумные призывы, Ленда дорвется до засова и выскочит во двор – разумеется, в самый неподходящий момент. Именно учитывая нечто подобное, он постарался побыстрее закончить с фильтрацией. В результате обрел прекрасное, но, увы, очень локальное зрение. Половина двора оставалась для него невидимой. Зато не требовалось много света, чтобы охватить взглядом оставшуюся половину.
Свет сочился из оконца в мансарде. Для зондирования костей Гензы Дебрену потребовалась энергия, поэтому в мансарду он прихватил плоский светильник на треножнике наподобие тех, что бывают в древних языческих храмах. Зачем нужно было это чудо, которое Йежин именовал не то груллем, не то гриллем, не знал никто: купила его еще прабабка Петунки. Возможно, слишком расстроенная недавними похоронами мужа, чтобы прогнать лоточника или хотя бы выслушать его объяснения. Однако в роли горна светильник себя оправдал, и Дебрен, закончив исследование, не погасил древнее устройство. Света оно давало немного, но совиным глазам большего и не требовалось.
Он поднялся и направился к мойне. Миновал дровяной сарай и пошел между потрескавшимися кольями, из которых один был срезан камнем в стопе над землей.
– Дурррень! – неожиданно заскрипел хриплый, насмешливый и как бы нечеловеческий голос. – Кррретин!
Голос был прав: потребовалось всего мгновение – и магун выстрелил. И потерял единственный болт. Правда, руководствуясь скрипом, он успел локализовать горлодера и направить оружие на яблоньку, из‑за которой шел крик, но рядом возвышалась занесенная снегом поленница и росли кусты, а горлопан был маленький, юркий. Кроме того, его было плохо видно. И наконец, он не был грифоном.
Грифон поджидал сзади. С самого начала.
Бросившись щукой на живот и двигаясь по обледеневшей дорожке, Дебрен подумал, что страшно испоганил дело. Крыша трактира, как обычно в горах, была крутой. Мокрый снег – чародейского, если верить Петунке, происхождения – как‑то держался, но у грифона, имевшего массу быка, должны были быть с этим проблемы. Он не упал лишь потому, что уцепился за трубу – а там спрятаться трудно. Достаточно было раз оглянуться…
Дебрен не оглянулся, обманутый отрицательным результатом сканирования. И это могло стать последней ошибкой в его жизни. Если б не некий лоточник, некая одуревшая от горя вдова и некий грулль или грилль.
Пискляк, в жилах которого текла кошачья кровь, двигался бесшумно. Как и летал. Дебрен среагировал исключительно на его тень. Правда, грифон не был на одной линии с освещенным окном, но совиным глазам магуна хватило краткого исчезновения отблеска в сосульках, обрамляющих крышу дровяного сарая.
И все‑таки грифон чуть было не добился своего.
– Сверррху, старрррогоррродец! – торжествующе рявкнул горлопан из‑за яблоньки. Дебрену он этим не помог. Магун позволил себе отвлечься, заехал слишком далеко и саданулся лбом о середину спасительного кола. Кол треснул.
Мгновением раньше Пискляк достал задней лапой его ягодицу. Полумгновением позже он был уже значительно выше, использовав полученную при скольжении энергию и взлетев вертикальной свечой. И все‑таки задел за сломанный Дебреном столб. Грохнуло второй раз, заостренный конец кола с треском повалился в кусты, окружавшие яблоньку.
– Курррва! – проорал крикун еще раз и еще…
Мир вращался, вращался поднятый ветром снег. Арбалет каким‑то чудом не выстрелил, но все равно пользы от него не было. У Дебрена в глазах было полно древесной трухи; треснувший кол оказался внутри сухим как трут и столь же убийственным для глаз.
Дебрен на ощупь отыскал следующий кол грифонозащиты. Кажется, более крепкий и наверняка более толстый. Кол стоял рядом с деревом, поэтому Йежин не потрудился вкопать рядом другой. Чудовище воспользовалось этим и сделало вторую попытку.
– Рррруки вверррх! – потребовал крикун, неожиданно оказавшийся рядом с домом. Дебрен подумал, что тот отрезает ему отступление, но сейчас было не до того. Он пытался использовать единственную возможность убить грифона. Единственную – потому что при ударе волшебная палочка, которую он сжимал в зубах, чудесным образом превратилась в груду снега. Правда, тоже волшебного, но бесполезного в борьбе.
Когда Пискляк вынырнул из мрака, сломав при этом с полсотни веток и исчезнув в туче сбитого с них снега, оказалось, что снег не только не полезен, но и вреден.
Дебрен дернул спусковой крючок, механизм почти раскрутился до конца и почти освободил тетиву. Почти.
– Старрогорооодец победирр! – в очередной раз прокричал тот, кто был сзади. И оказался прав. Только благодаря снежному облаку грифон потерял цель и не разорвал человека. Дебрен закончил бы жизнь так же, как несостоявшийся отец Петунки, но его спасли кол и стремление чудовища к совершенству. Орлиные глаза не подвели в снежном тумане, клюв угодил точно в центр туманно очерченной фигуры врага, и Пискляк с присущей быкам инерцией рубанул головой по колу.
– О куррр…
Крикун не докончил. Блеснуло. Раскрываемая с размаха дверь трактира столкнулась с маленьким ассистентом грифона, и уродца откинуло далеко за деревянную дорожку.
Особого значения это не имело. По правде говоря, не имело никакого. Значение имел только Пискляк. Столкновение с колом вызвало у него сильное сотрясение – типичный постколостолбовый шок. Поднимаясь на ноги, Дебрен даже надеялся, что двухсотлетней войне приходит конец. После того как кол толщиной в стопу расщепился пополам, наклонился на три румба и уподобился пьяной руне «У», ни одно випланское животное не удержалось бы на ногах. Особо крупные, возможно, сохранили бы сознание, но даже у них не было бы ни сил, ни желания продолжать борьбу.
У грифона были. Он не убил Дебрена только потому, что до того чародей получил по голове падающим колом и рухнул вне досягаемости Писклячьих лап.
Завязший в расщепленном дереве клюв испустил приглушенный рык. Грифон поднялся на непослушных лапах, упал на колени, снова поднялся. Он был ошарашен и взбешен. И совершил очередную ошибку, пытаясь достать крылом то, что не мог достать когтем, но тут в нем пробудился инстинкт прирожденного убийцы, и его движения стали более осмысленными. Грифон оставил в покое человека, уперся лапой в столб и принялся выдергивать из него клюв.
Дебрен, одуревший после двух ударов по голове лишь чуть меньше грифона, стоял на коленях в сажени от него и, не прекращая, дергал спуск арбалета. Он как загипнотизированный глядел на странные полукошачьи‑полуптичьи пальцы, достаточно длинные и гибкие, чтобы ухватить самые большие предметы.
– Назад! Куда ты, дурная коза?!
Он не видел ее, но слышал, как она мчится длинными прыжками напрямик сквозь заросли малины. Как переворачивает один за другим стоящие там ульи и начинает кричать. В крике были и страх, и бешенство, но грифон услышал исключительно вызов. Мощным рывком он высвободил клюв и следующим рывком должен был достать Дебрена. Однако этой ошибки он не совершил.
Ленда тоже не совершила ошибки. Если не считать бегства от Збрхла и галопады через набитый чудовищами двор. С алебардой, которую, судя по тому, как она ее держала, явно перепутала с копьем.
Дебрен тут же забыл о борьбе с заснеженным механизмом спуска. Вскочил, прыгнул навстречу – может, девушке, может, грифону. Скорее – грифону. Если бы столкновение произошло так, как он себе представлял, он сделал бы с Лендой то, что мгновением раньше сделал с ним кол. Но, пожалуй, не больше; мысль использовать гангарин пришла слишком поздно. Однако Ленда не была типичным довеском к золотым волосам и синему платью с оборками. Она не перепутала тяжелой алебарды с легким копьем, а грифона с оленем. В тот момент, когда уродец начал поворачивать орлиную голову в ее сторону, она воспользовалась тем, что алебардой была занята только одна рука. И что Пискляк не успел ее рассмотреть.
Ленда была уже близко, поэтому кудабейка, которую она держала в левой руке, выполнила свою задачу. Порция выброшенной пружиной смеси дроби и сечек угодила грифону в район хвоста. И обманула его.
Что‑то укусило его сзади, что‑то странное, безголосое, а значит – самое страшное из трех противников. Полосатое тело закружилось, могучий крючковатый клюв пробил пустоту. Кудабейка, на первый взгляд совершенно бесполезная, но, как оказалось, приносящая пользу, полетела в кусты. Шум заставил Пискляка заколебаться, пропустить нужный момент.
– Беги!!! – взвизгнула девушка, хватая древко алебарды обеими руками и нанося сильнейший удар от плеча.
Воспользуйся она копьем, грифон получил бы локоть стали и дерева в грудь. Однако алебарда – не копье. Грифон ударил сбоку, острие подскочило, угодило ему в хребет. Острым, но слишком широким лезвием топора.
– Стреляй, Дебрен!
Он попытался. Ударил кулаком сверху, потом снизу коленом. Выбил немного снега из собачки – и все.
– Вон, говнюк! – Петунка прибежала по центру дорожки, размахивая метлой. – Пшел!!!
– В мойню! – Дебрен схватил арбалет в правую руку, а пять пальцев левой сложил щепотью, направив на грифона. Топор погрузился неглубоко, не грозя зверю серьезным повреждением, однако, пока рычащий от боли и злости Пискляк мчался к Ленде, сталь держалась в ране.
– Беги, Дебрен! – Голос девушки, о диво, звучал совершенно спокойно. Возможно, потому, что ей уже не надо было придавать себе смелости, выворачивая легкие наизнанку. Все сделалось убийственно простым: она могла либо удержать алебарду в ране, удержать дистанцию и удержаться на скользящих назад, широко расставленных ногах – либо умереть. Дебрен, у которого мелькнула мысль заменить ее у древка, отказался от этого сразу. Для такого маневра не было времени.
Грифон не столько напирал на Ленду, сколько бежал, толкая ее перед собой. Если б не снег, из‑под босых ног девушки наверняка бы сыпались искры. Она удерживала равновесие исключительно благодаря Дебрену, схватившему ее за талию. Арбалет каким‑то чудом он не бросил, но из гангарина ничего не получилось.
– С дороги!! – Йежин выскочил из дверей, направляя в спину атакующему Збрхлу кудабейку, которую держал обеими руками.
– С дороги! – гудел, накручивая топором мельницу, Збрхл.
– Пшел вон!! – верещала, тряся головой, Петунка.
Дебрен не поверил, увидя, как чудовище быстро оглядывается, неуверенно переступает лапами, явно упускает случай. Когда Петунка добралась до его зада, грифон отскочил. Скорее всего – вовсе не потому, что метла шлепнула его по тому же месту, куда попала дробь. Это больше походило на страх перед человеком, нежели перед болью.
– Получай, сопляк! За бабку! За прабабку! За прапрабабку! – Петунка молотила метлой, как крестьянин цепом, если решит во что бы то ни стало побить рекорд по обмолоту хлеба и попасть в «Книгу Гуписса». Многого она не добилась, потому что уже после первого неуверенного шлепка Пискляк начал защищаться, размахивая хвостом и прикрываясь крылом. Он пытался отразить натиск Петунки, в то же время нападая на Дебрена и Ленду. Слишком поздно: магун успел отворить дверь мойни, а девушка – сунуть в образовавшийся просвет конец древка. Стало ясно, что этот бой грифон проиграл.
Уродец был слишком велик, чтобы протиснуться в дверь, но и слишком мал, чтобы за несколько бусинок развалить мойню. А времени в его распоряжении оставалось совсем немного: люди были вооружены, и долгий штурм закончился бы для него трагически. В этом у него скорее всего был определенный опыт, потому что, едва жертвы скрылись за порогом, он ловко увернулся от метлы и длинными прыжками помчался в глубь двора.
– Двери! – Петунка захлопнула у Дебрена перед носом дверь мойни. – В дом! Скорее, пока он не начал кидать!
Несмотря ни на что, Дебрен прыгнул бы за ней. Если б они были одни в по‑прежнему жарком, заполненном паром помещении. Но здесь был кто‑то еще.
Что‑то черное и большое ринулось на него с потолка. Он поднял руку, заслоняясь арбалетом, как щитом. Услышал щелчок собачки, треск ломающегося дерева, а потом что‑то жесткое и тяжелое обрушилось на него.

– Сколько пальцев? – Голос был такой же, как рука, поднимающая ему голову, – шершавый снаружи, теплый и нежный немного глубже. Ясный. И рука была приятная, хоть причиняла боль мышцам. – Дебрен? Ты понимаешь, о чем я спрашиваю?
Что‑то светлое летало у него перед глазами. Вторая рука.
– Пя… пять? – пробормотал он. В голове гудело, но не настолько, чтобы не услышать, что девушка ругается себе под нос.
– Это ничего. – Когда она заговорила, голос был совершенно другой. Спокойный и почти искренний. – Пройдет. Ты плашмя получил. К тому же здесь темно. Я сама едва руку вижу.
Так. Дебрен начинал понимать.
– Он отгрыз тебе пальцы? – пошутил он, прикрывая глаза. Было тепло, даже жарко.
– Что? – Она пошевелилась – возможно, для того, чтобы заглянуть ему в лицо. Только теперь он сообразил, что лежит голый на животе на деревянной скамье, а она сидит рядом. Под головой была подстилка из пихтовых веток, прикрытых льняным полотенцем, а на спине – рука Ленды.
Нормальное зрение вернулось мгновенно. Само, без колдовства. Чума и…
– А, ты о нетопыре спрашиваешь, – догадалась она. – Нет, он ничего не добился, крыса отвратная. Я хватанула его крючком по этому… ну, понимаешь.
– Как меня алебардой по лбу?
– Злишься? – неуверенно спросила она.
– Ннн… нет. Ленда… Можно спросить?
– Нет. – Что‑то изменилось в ее голосе. – Сколько пальцев?
– Этих? – Он коснулся подсунутой ему под нос ладони. Несмотря на глубокий мрак, он видел следы царапин. Сначала мост, потом бег через заросли и грифон, затем еще нетопырь, запертый в тесном помещении. И наконец он. Ей пришлось здорово намаяться, чтобы его раздеть и уложить так, чтобы не добавить новых ран и синяков к уже имеющимся. И не добавила. Он был в этом уверен.
Такая имела право на поцарапанные руки. И на то, чтобы к ним прикасались как можно мягче, одними подушечками пальцев.
– Этих пять. В том числе выпрямленный один.
– Хорошо. Раз уж ты пришел в себя, то надо кое‑что тебе разъяснить. Ты, наверное, пытаешься понять… – Она отняла левую руку – ту, к которой он прикасался. – Потому что наверняка заметил…
– Заметил.
– Знаю, как это выглядит. – Она деланно рассмеялась. – Но все не совсем так. Есть три рациональных повода воспользоваться…
– …воспользоваться мойней, – помог он ей.
– Если так считать, то даже четыре. Но сначала о трех первых. Пискляк получил свое. Збрхл орал, что ты вопреки всему всадил ему заряд дроби в зад. Пискляку, не Збрхлу.
– Ах, Пискляку? Благодарю. Мне сразу полегчало.
– Не остри. То, что ты вытворял с арбалетом… Если мне когда‑нибудь придет в голову шальная мысль взять тебя на охоту, ты незамедлительно выбей ее у меня из башки. Этот клювастый мерзавец нагнал на меня гораздо меньше страха, чем ты.
– Лжешь, княжна. А второй повод?
– Подожди, я еще с первым не разделалась. Я не для того тебя так… ну, чтобы, мол, в наказание розгами отхлестать. Хоть ты и заслужил.
– Неправда. А зачем тогда раздела?
– Правда. А затем, что мы как бы в осаде. Грифон разъярился, летает и снаряды сверху бросает. В основном на дом, но и в нас целился. Так что выйти невозможно. А поскольку здесь полно пара, вот я и решила, что лучше будет одежду в предбаннике сложить. Потому что тут намокнет, и если придется бежать в лес…
Это звучало не очень складно, если она говорила всю правду и только правду. Дебрен робко рассчитывал на то, что все‑таки и не всю, и не только.
– Рассудительная ты девица.
– Второй повод тот, что надо было привести в порядок твои раны. Не знаю почему, но всякий раз при наших встречах страдает твой зад. И каждый раз все сильнее. Я думала, что у тебя та рана, которую лечили палочкой, раскрылась, ну, та, на мосту, но увидела… то есть почувствовала… в общем, заметила, что ты новую заработал. Вот я и решила: коли уж он, бедняга, все равно сознание потерял… Я правильно рассудила? Ведь если б ты был в сознании, то не разрешил бы?
– Ты просто читаешь мои мысли.
– А сижу я близко по той простой причине, что хорошая лекарша обязана в случае чего прикрыть пациента от падающей балки. И в этом нет ничего личного. Это третий повод.
– Понимаю… – Он немного переждал. Однако самые долгие размышления не заменяют нескольких кратких слов, поэтому он переломил себя и, не отрывая лица от пихтово‑льняной подушки, спросил: – И это… все поводы?
Она молчала. Где‑то далеко, в другом мире, лопнул гонт, затрещала балка, получившая чем‑то тяжелым, падающим сверху. И зарычал Збрхл. Скорее от ярости, чем от удара. Сзади долетали ритмичные шлепки воды по доскам скамьи. Холодный туман раздробленных капель приятно щекотал ступни Дебрена и – правда, не столь приятно – напоминал о том, что блаженствовать в тепле удастся недолго. Крыша протекала. Пока еще не сильно, но деревянный домишко был не столь солиден, как жилой дом. То, что так хорошо удерживало кровлю, могло одним махом развалить половину мойни.
– Каждые три бусинки, – проворчала Ленда. – У него должен быть запас камней и балок где‑то недалеко отсюда. Летит, берет следующую. Бросает, возвращается, берет…
– И давно?
– Ну, пожалуй, с клепсидру будет.
Дебрен поднял левую руку, ощупал голову. Раньше его сдерживало не столько опасение обнаружить осколки кости, сколько боязнь уткнуться локтем в грудь Ленды. Он не рисковал к ней прикасаться – боялся реакции девушки. И своей. Оба были практически голыми; он чувствовал ее тепло спиной, боком, к которому она прижалась. Было жарко, было темно, а у тьмы был цвет размытого в пару кармина. Ну и – главное – это была она, Ленда Брангго, девушка, о которой он мечтал шестнадцать самых долгих в жизни месяцев.
– Целую клепсидру я был без сознания. Тогда почему?.. Ты уже давно должна была быть в трактире. Здесь достаточно одного большого камня…
– Я не смогла бы тебя дотащить. Ноги… малость болят. Не знаю, успели бы мы. Это оборотистый урод. Где уверенность в том, что он бросает камни со всей доступной ему скоростью? Возможно, на то, чтобы долететь, ему надо меньше времени. Или берет несколько камней сразу, один бросает, а потом кружит и ждет. Не знаю. Я в грифонах не сильна. А ты?
Он не помнил. Виной тому были не притолока трактира, построенного по средневековым меркам, и не столб‑грифонохрон или алебарда. Виной была Ленда. Он позволил себе заняться тактическими размышлениями, потому что ошибался, полагая, будто забудет о раздетой Ленде, опирающейся о раздетого Дебрена. И в течение бусинки это даже помогало. Только беда в том, что потом начало мешать.
– Ты себя хорошо чувствуешь? – забеспокоилась она. Правая рука, та, что была со стороны его спины, формально выполняющая роль щита от падающих на пациента балок, дрогнула, направилась было вверх. Но тут же вернулась. А голос Ленды – по‑прежнему заботливый – сделался деловым. Каким и должен был быть у лекарши. – Ты потерял много крови. Вот уж не знала, что из ягодиц может так течь. Впрочем, и цапнул он тебя глубоко. Как только выберемся из этих гор, тебе надо будет обратиться к какому‑нибудь лекарю. Из тех, что красоту подправляют.
– Ехидничаешь? – Он действительно не знал.
– Ты забыл? Мы же друзья. Или когда мы перебрались на эту сторону холмов, тебе расхотелось? Но поскольку пока что ты мне этого официально, в глаза, не сказал, я тебе как другу советую. С красивым гладким задом ты будешь лучшей партией. Женщины гладеньких любят.
Черт! Он по‑прежнему ничего не знал. Разве что проблема стала малосущественной. Он чуть не оглянулся, не посмотрел ей в лицо.
– Расхотелось? – медленно повторил он. – Ленда, раз уж мы тут одни. Что ты вытворяешь?
– Я?
– Мечешься, словно тринадцатилетняя девчонка. Оскорбляешь всех, пьешь, на вывесках вешаешься, уехать грозишься…
– Тринадцатилетняя?
– Когда Петунка нас чуть было не перестреляла, ты молчала. А ведь она тебя хотела защитить, и достаточно было одного твоего слова…
– Но ты же не дал бы ей никого обидеть. Ты чародей. Что для чародея одна баба с ярмарочной стрелялкой? Вдобавок подъелдыкивающая.
– Подъелдыкивающая?! Йежин явился с арбалетом, вовсе не ярмарочным, словно на казнь! Мы их действительно напугали. То, что у Петунки нервы натянуты словно вожжи, еще не повод…
– Ты ей и в нервы тоже заглядывал? Не только под юбку?
– Я? Под юбку? Да ты что?.. У нее даже юбки‑то не было. Она была в…
– Знаю, в чем она была. Я баба, так что у меня глаз на такие вещи. Но вот если мужик ухитряется подробно перечислить, что было на женщине, значит, либо он мужелюб, либо она на него очень сильное впечатление произвела.
– Я магун, – буркнул он. – У меня натренированная память. А вот с подробностями ты явно переборщила. Петунка была совершенно голой, в одной рубашке, к тому же куцей. Если б я был бы не в состоянии запомнить столько «подробностей», то мне и за палочку не стоило бы браться, чтобы кому‑нибудь вреда не причинить.
– Голая? – До нее дошло только это.
– Под рубашкой! Ленда, чума и мор, не поворачивай кошку хвостом вперед!! Мы собирались о тебе говорить.
– Откуда ты знаешь, что под рубашкой ничего не было?
– Откуда? Оттуда, что видел! А если б не видел, то догадался бы! Думаешь, ты где? В Эйлеффе? Здесь зачуханная провинция, где грифона встретишь чаще, чем бабу в нижнем белье!
– Может, нам здесь и неизвестны кокетливые трусики и корсеты, но кальсоны‑то уж мы знаем двести лет. Если не дольше.
– Мы говорили о холмах, – просопел он. – Что должны были означать твои слова о том, будто я раздумал? Что, дескать, мне?..
– Отстань.
– Это не ответ. Я жду.
Ждать пришлось долго. Нелегко приглушить сильное возбуждение, а Ленда в отличие от Петунки отнюдь не подъелдыкивала. Он понял это, чувствуя, как бурно колышется у нее то, чем она касалась его в районе левой подмышки. То ядреное и такое шелковистое, что при мысли о нем даже больно было лежать на досках.
– Ладно. – Когда она наконец заговорила, голос у нее был деловой и весьма взрослый. Но и тихий. Такой‑то уж взрослой она не была. – Если ты не в состоянии говорить искренне, то, вероятно, это должна сделать я. Мы… Нет никаких «мы», Дебрен.
– Что?
– Короче говоря, есть ты и есть я, но никаких «мы» нет и не будет. Ты знаешь, в каком смысле. Подожди. – Она почувствовала, что он раскрывает рот, шлепнула его между лопатками. – Говорю я. Не прерывай, потому что и без того… Я понимаю, что произошло. Збрхл по‑своему был прав. С тобой случилось… – Она замолчала, но после недолгой борьбы с сопротивляющимся языком отважно докончила: – С нами случилось. Никто не виноват. Разве что природа. Кровь, страх смерти… И еще рядом голое тело. И страшно давно – никого в ложе. Поэтому ничего странного в том, что это у тебя с любовью перепуталось. Да и колдовство – волосы в подушках тоже наверняка кое‑что да значат. Поэтому все получилось так, словно ты перепил вина. Нет, не вина, а водки. Вино – напиток благородный, после него больше на рвоту тянет, но благородный. А я… Ну, именно этакий деревенский самогон; хороший, за неимением чего‑либо лучшего бьющий в голову, легче доступный. Вот ты и помчался галопом, как конь Збрхла за дракленской кобылой. – Она сделала паузу, вздохнула раз, другой. – Однажды, когда мы воевали в Совро, я в одного князя втюрилась. Когда он въехал между палатками нашей хоругви, серебряными доспехами блеснул, зубами белыми сверкнул да громыхнул, что мы под его команду переходим… Ну, я девчонка в то время была, и с места в карьер. Тем более что и я парнишке понравилась. Ничего удивительного: единственная девка на шесть дюжин мужиков, морда розовенькая, волосья такие, что косу под мышкой протянешь и зубами держишь…
– Ты одна так?..
– Не прерывай. Одна. Ногами сучила, вставала в затейливые позы, мечом боевито размахивала и вообще рубила все, чтобы явиться князю в лучшем свете. Говорю же: молодая я была и такая дурная, что сегодня даже верить не хочется. Ну а потом отправились мы в поход. Знаешь, что такое совройское пограничье: болота, леса, летом комарья столько, что слепой мечом махнет, так двух сразу убьет. Ни у одной стороны перевеса не было, ну мы и маневрировали так, что башмаки и подковы летели. Три недели переходов, контрпереходов, погода отвратная, жратва отвратная, настроение отвратное, к тому же все еще и обосрались…
– Дизентерия. Тебе надо поработать над языком, княжна. Ты человек умный, а разговариваешь так, что…
– Порочное влияние среды. Не прерывай. Итак, короче говоря, получили мы, пардон, по жопе. Вначале, помню, мой князь в блестящих доспехах со мной стремя в стремя ехал, и роту него не закрывался. Как только цветущий лужок увидел, тут же бух с седла, цветы рвать. Повредил щиколотку, так спешил… спешиться. Кучу я этой травы получила, потому что одним разом он не ограничился. Но, что характерно, потом уже оруженосца посылал, а сам только вручал. На шестой день мы уже так намиловались, что я ему о своем нажопнике рассказала.
– Ленда, я уже знаю, что у тебя было трудное детство и влияние окружения. Но, пожалуйста, следи за словами. Достаточно сказать: пояс.
– Отвянь. И не перебивай, ибо это повесть с моралью, есть смысл выслушать. Ну, от шока он оправился за какие‑то два дня. Утром восьмого он еще меня избегал, в полдень мы вступили в боевой контакт, трупов навалили уйму, в основном наших, потому что тактик из князя был как из меня арфистка. Да и конь под ним пал. Это важно. Полклепсидры он под мертвой клячей пролежал, кровь ему латы так залила, что аж хлюпало. Беспалицевый шок, короче говоря. Поэтому, когда его наконец вытащили, то первым делом он ко мне помчался, бросился на колени и признался в любви. «Лендуся, – запричитал, – жить без тебя не могу, дурной я был, что этого не замечал, прости, расчудесная ты моя!» Ну как я могла не простить? Начали мы всякую чепуху молоть. Икать и заикаться. Я ему даже латы помогала стаскивать. Под конец‑то так лихорадочно спешила, что главный поясок паховой защиты разорвала. И потом…
– Детали ни к чему, – бросил Дебрен, стараясь говорить равнодушно. – В принципе я догадываюсь.
– Но не о том, о чем надо. Потому что с моим милым именно в этот момент один из первых приступов той тяжелой сра… ну, чтоб ее… дизентерии случился. Латы мы с него снять успели, но отбежать в кусты времени уже не было. Ну, так я схватила щит, встала рядом, честь его охраняла.
– Это и будет история с моралью? – уточнил Дебрен.
– Будет. Таким путем оказалась у нас на счету и общая битва, и это. Я продолжала его любить, ничего не скажу. Возможно, и сильнее еще, потому что начала бояться за любимого, так как поняла, что он обыкновенный человек и я могу его потерять. Но… сказочного принца, такого, знаешь, на белом коне, я в нем уже не видела.
Что‑то ударилось в стену. Камень был небольшой, но не один. Дебрен четко слышал, как другие стучат по замерзшей земле, стене трактира, как победным хрустом подтверждают попадания в гонт. Грифон набрал с полдюжины каменных осколков и запустил их одновременно. Вероятно, воспользовавшись сеткой. Дня охоты на летающих уродцев обычно применяли сетки, у него вполне мог быть соответствующий обрывок в арсенале трофеев.
– Збрхл стреляет сквозь дыры в крыше, – объяснила Ленда. – Скорее всего эти камушки грифон использовал против него. Таким залпом в нас бы он попал наверняка. А возвращаясь к моей любви… Сознавая, что каждая клепсидра может оказаться последней, я подвигла князя на предсвадебную ночь. Потому что он не переставая говорил о свадьбе. Но, должна тебе сказать, он практически ничего не знал о том, что помешает его супружескому счастью. Нет, не думай, будто я сознательно обманывала его… просто сама верила, что освобожусь от этой дряни. И что все можно решить, если располагать нужным количеством денег… – Она осеклась. Дебрен лежал, радуясь и одновременно огорчаясь прикосновениям ее кожи. Она вздохнула. – Ну ладно, коли уж говорить честно и не забывать о жизненной морали… то его кошель тоже был не без значения. Таковы уж мы, бабы, Дебрен. Сознательно, полусознательно или совсем подсознательно, но рассчитываем. Я‑то хоть умом могу это логично объяснить. В моем случае любовь была равносильна отсутствию нажопника, а отсутствие нажопника равносильно сундучку с золотом для лечения. Очень удобная система. Нет нужды вежливо отказывать беднякам. Можно прямо сказать: «Ты не для меня. Не морочь себе голову и не болтайся здесь, потому что тем самым ты серьезных конкурентов отшиваешь». Правда удобно? – Дебрен достаточно хорошо уловил ее тон, чтобы не отвечать. – Да‑а‑а. Ну вот, к вечеру бой поутих, мы даже раскинули ту единственную палатку, которую совройские партизаны у нас вместе с обозом не сожгли. Раненых было много, пошел дождь, но поскольку и князя, и меня похоть одолела, мы и оставили эту палатку себе. Вроде бы ненадолго, но так мы только говорили, чтобы совесть успокоить. Мой миленок в конце концов не выдержал и признался, что так меня любит, что всю ночь будет непрерывно тра…
– Ленда… прошу тебя.
– Непрерывно любить. – Она, кажется, усмехнулась. – А я‑то знала, что, конечно, всю ночь, да только не… любить, а пилить. Тише, – шлепнула она его по лопатке. – Пилить в буквальном смысле. Но ничего из этого не получилось. У князя был напильник для лат, как у каждого хорошо экипированного современного рыцаря. Ведь бывает, что после боя, в котором его крепко побили или конь на него копытом наступил, он не может самостоятельно из покореженных лат вылезти. А любовь у моего князя была, так сказать, высшей пробы, то есть чистая, романтическая и жаждущая свадьбы. Молодые мы были, вот нам и казалось, что этого достаточно. Да, совсем забыла, один колдун мне сказал, что искренняя любовь – наилучшее лекарство против таких проблем, как моя. Не смейся. Я молодая была, дурная. Ну и хотела верить в такой пер…
– Ленда!
– Прости: в такие нерациональные…
– Я не о том. Я хотел сказать, что твой пояс белой магией пахнет. Поэтому я нисколько не удивлюсь, если дурь сельского колдуна окажется не такой уж дурной дурью.
– Чем пахнет мой пояс, я как раз и собиралась сказать. Но всему свое время. С распиливанием у нас, конечно, ничего не получилось. Во‑первых, когда я скинула юбку… заметь: верхней части не трогала и подняла лишь так, чтобы в полупанцире остаться… ну, значит, когда я сверкнула князю в глаза белизной своих ляжек, то… Ты не хочешь, чтобы я пользовалась обозным языком, так я скромно скажу, что князь принялся бормотать о чудовищном грузе, которого он больше не вынесет, и что если бы я могла этот груз, значит, как‑то с… его плеч… снять…
– Я понимаю, о чем ты говоришь, – заверил Дебрен быстро и тихо.
– Вот и хорошо. Мы люди взрослые, а ты вдобавок серьезный мэтр магии. Той, черной, которая крепко обеими ногами на земле стоит, а поэтому лучше разбирается в земных делах. И в любви тоже. – Она вздохнула. – Короче говоря, я любила его так, что готова была средней тяжести грех совершить. Тот… ну, сам знаешь, что зря время терять…
– Княжна, ты серьезно не обязана…
– Не бойся. Я без подробностей. Ну, в общем, груз, даже такой, только рукой… снимают. – Они полбусинки молчали. – Ну и потом, когда уже князю полегчало, он вдруг вспомнил, что надо же посты обойти. И не меньше двух клепсидр обходил, хоть лагерь был маленький, и если камнем бросить, так можно в совройского партизана угодить. Я даже боялась, как бы кто‑нибудь его… Но нет. Он вернулся и снова взялся за напильник. Только души в это уже не вкладывал. И быстро закончил, потому что ему неприятно было так двусмысленно шуметь среди ночи. «Лучше, – говорит, – отложим это и выспимся. Не думай, – говорит, – что я из тех, которые девку, обработав, из ложа гонят». Ну и пошли мы в ложе, а точнее, на подстилку из попоны. А она была серебряными шишечками украшена. Сверху другой попоной накрылись, но чувствую, как князь вертится, стонет. Однако молчу, думаю: это он меня хочет. А поскольку я девушка приличная, то лежу себе тихо и жду. А он уже почти на рассвете хныкать начинает. «Черт‑те что, – говорит. – Ты не княжна и никогда княжной не будешь! С такой кожей?! Не мешают тебе эти чертовы шишки? Никакой деликатности в тебе нет! Я ради тебя мучаюсь, синяки зарабатываю, а ты даже пальцем не шевельнешь!» Тогда я его спрашиваю, мол, ты что ожидал, что я с тобой мимикой объясняться стану, ежели ты так боишься с девкой в палатке шуметь? Потому что, говорю, и меня это показное серебро достало. Тем более что шишки‑то только сверху посеребренные, а снизу‑то железо вылезает, а я к железу чувствительна и не иначе за эту ночь прыщами заплачу. А он на это, дескать, что я, девка грубая, могу о страданиях знать, если мне задницу железяками прикрыли. Может, как раз на такой случай.
– Ну и хам.
– Нет, Дебрен. Когда он не вертелся на попоне, то бегал по нужде. Я ж говорила: дизентерия. А поскольку воевать нам пришлось на трудной территории, то и мозоли на ступнях, и комариные укусы… Впрочем, потом мы быстро примирились. На следующую ночь уже было лучше. Он даже немного попилил. Только теперь уж я начала через каждые полклепсидры в кусты бегать. А поскольку мы снова в поход тронулись, то кусты не всегда вовремя попадались. И закончились мечты о связи господина с простолюдинкой. Потому что господин, который хоть и ехал рядом, и плащ имел с небольшую палатку, и щитоносцы рядом, голову отворачивал и делал вид, будто не видит, как со мной беда случается.
– Не заслонил тебя, как ты его… – проворчал Дебрен.
– Не‑е. Да я и не особенно‑то обижалась, ведь он же, в конце концов, князь, да и я не калека, могу щит удержать даже в таких условиях. Но простить того, что он вечером в палатке дал мне по морде и устроил скандал, выговаривая, что я, мол, так его прилюдно осрамила, я не могла. Понимаешь, я хоть по природе человек мягкий, но временами бываю очень несдержанной. – Дебрен многозначительно кашлянул, однако сказать ничего не решился. – В общем, дошло у нас до обмена резкими словами. Но потом произошла следующая битва, и в нас обоих синдром дракленской кобылы снова заговорил. Мы помирились. Он ко мне оруженосца со свежими цветами прислал. Как же я могла его не простить. Тем более что… – Она осеклась. Дебрен, хоть держал голову так, чтобы не видеть ни капельки ее тела, почувствовал ее смущение.
– Смелее, княжна. Нет ничего плохого в том, что девица малость глупеет, когда у нее перед лицом ароматный букет торчит. Догадываюсь, что цветы были дивной красоты. Розы, а?
– Люпины, – буркнула она.
– А… люпины. – Он был слегка разочарован, но и слегка удовлетворен. – Ну что ж, тоже неплохо. У простоты своя прелесть. Впрочем, вы были на войне.
– За розы, – горько усмехнулась она, – хозяин в лице оруженосца получил бы по роже. Потому что как солдат, а не как любовница, я тоже на князя зла была. От хоругви всего одна треть осталась. Однако люпином он снова мое сердце завоевал. И знаешь почему? Знаешь, Дебрен?
– Откуда мне знать?.. – Он не договорил. Мысли ее он не читал. Никогда. Но слушать умел, а голос Ленды с каждым днем все больше становился для него мелодией, наполненной богатым, тонким содержанием. – Ох… княжна.
– Значит, знаешь. – Ей удалось сказать это обыденным тоном, даже шутливо. – Ну что ж. Однажды мне один ворожей в утешение сказал, что в будущем сильно разовьется деревообрабатывающая промышленность и бумага так подешевеет, что люди станут ее использовать вместо сена, листьев и, скажем, люпина. Но не настолько уж я глупа, чтобы в такие сказки верить. А тогда мне ничего получше, чем этот люпин, в голову не пришло.
– Князь… сообразил? И поэтому вы порвали?
– Частично да. Потому что он действительно сообразил. В тот вечер я впервые решилась, наверное, из‑за того, что злость еще не совсем прошла… Ну, осторожно говоря, я попросила, чтобы и мне что‑нибудь от наших совместных ночей перепало. То есть, – поспешно добавила она, – ну, понимаешь, польза какая‑нибудь.
– Понимаю.
– Я исхудала во время похода, из‑за дизентерии обезвожена была… А у него были нежные руки. Вот я и подумала…
– Понимаю, Ленда. И… не стыдись. Стыдиться нечего. В Маримале, например…
– Да, знаю, – тихо сказала она. И вздохнула. – Он тоже знал. Как ни говори, князь. Начитанный, с дворами знакомый, а те всегда на сто лет впереди были. В отношении полезных новшеств. И даже… Только вот я…
– Оставим это, – попросил он.
– Нет, Дебрен. Я должна закончить, потому что это… это нас касается. Пора взглянуть правде в глаза. Ну так вот, князь, хоть и прогрессивный был человек, светский, обругал меня. Дескать, как же я могу его просить, чтобы он, мужчина по всем статьям, стал себе рукой в мужском деле помогать. Что он сгорел бы со стыда, если б об этом узнали. Что я эгоистка распутная и вообще сука. Я ему толкую, что никто ничего не узнает, потому как ведь мы же поженимся, и до самой смерти будем вместе… Но выторговала только то, что согласились мы миловаться по маримальскому образцу. – Ей пришлось сделать паузу. Дебрен, которому было все неуютнее лежать животом на досках, не имел даже претензий, когда услышал сарказм в ее голосе. – В подробности не вдаюсь. Должно было быть так, как у тебя с девственной баронессой Рансуазой. Ну, возможно, не так идеально. Баронесса, судя по имени, марималька до последней капли крови, значит, в крови у нее и это есть…
– Я не спал с ней, – спокойно сказал он.
– Мы тоже не спали. Причем в обоих смыслах слова, а не так, как у тебя, в единственном. Потому что, когда дело дошло до сути, князь к железякам присмотрелся повнимательнее и спрашивает: «А собственно, как вы, ваша милость, с гигиеной управляетесь?» Ну, я ему, что, дескать, водой, хоть и знала, что он не об этом спрашивает. А он: «Вижу, что водой, а у юбки весь зад мокрый, ты меня в краску вгоняешь, когда по лагерю проходишь. Но я в другом смысле. Потому что вряд ли ты меня не обманываешь, когда говоришь, что ключик потеряла, э? А так, в принципе, зачем здесь этот люпин? Люпином для меня натираешься? Так я ж тебе флакон благовоний купил за целых полдуката!»
– Ключик?
– А что я должна была ему сказать? Что меня за распущенность городской суд нажопником наказал? Надо было как‑то объяснить, откуда эта пакость взялась, так я дружкам по хоругви сказала, что меня родные в пояс верности вырядили, чтобы в случае нашего поражения меня хуже смерти судьба не постигла. В степных военных операциях, когда территория интимности не благоприятствует, я сразу же эту легенду распространила и потом уж спокойна была. Спутники своими лапами не лезли и ничему не удивлялись. Достаточно было сказать, что у меня в предыдущей войне ключик затерялся.
– Понимаю.
– Очень мило с твоей стороны. А вот князь понимания не проявил. До пересыпа в ту ночь дело не дошло, впрочем, и до разрыва тоже. Мы, как я говорила, миловались. Ты, наверное, усмехаешься себе под нос, но это правда. Была любовь, и к тому же большая. Я не стала бы ради тебя извлекать на свет божий всю грязь, если б не было настоящей любви. Ибо речь идет о морали.
– Грязь? – Он не был удивлен, но и не хотел, чтобы она подумала, будто он одобряет это слово.
– Не усложняй мне рассказ, Дебрен. Не будь таким благородным. Оба мы знаем, что сначала это выглядит смешно, а сразу же после – отталкивающе. Я говорю об общении со мной. В двояком смысле слова. В том числе и церковном.
– Ты говоришь о вещах, – буркнул он, – о которых не имеешь понятия. По определению.
– Дескать, сама себе?.. Благодарю. Хоть и это тоже обидно по‑своему. Что ты так туманно делаешь мне комплименты.
– Комплименты? Чума и мор! Ты неверно меня… Я говорю, что ты не знаешь, каково быть рядом с тобой! Вот о чем я говорю!
– Ага, – буркнула она. – Ну что ж, это, наверное, самое легкое. Но и на это еще никому сил не хватило. Потому что в конце на явь выходит, что Ленда чудачка, ведет себя не так, как все… Невозможно жить нормально, когда твоя задница такой штукой прикрыта. Я не имею в виду какие‑то сердечные истории. На этом я уже давно колесо пятиспичное поставила. Я говорю о прозе. О необходимости постоянно бегать в лес, о долгом сидении в бадьях, лоханках, ручьях…
– Я знаю, о чем ты говоришь. Так что покороче. Слышу, особой радости это тебе не доставляет.
– Уже заканчиваю. Князь перестал ездить со мной стремя в стремя. Что‑то мямлил о неприятных запахах. Велел больше пользоваться благовониями, а потом сам же укорял за расточительность и за те полдуката. Встречались мы только ночами. Помолчи, я сама знаю: глупая я была, как портянка. Надо было ему сразу сказать, чтобы он овцу себе подыскал для снятия известного груза с плеч. Но разлюбить трудно, а я была девчонкой. Ревела, ругалась, а потом шла к нему и даже не говорила, что он мог бы взять с меня пример и хоть раз, как бы случайно, с седла в ручей свалиться. Потом от этого постоянного падания и согласия быть добровольным разведчиком бродов я немного поболела. Он в лазарет не заглядывал, но я не обижалась. Уже так сильно я его не любила. И если б не тот последний бой, то мы бы с ним по‑тихому, без слов разошлись. Но судьбе было угодно повернуть дело так, чтобы его ранило. Когда весть до меня дошла, я махнула рукой на раздел трофеев и побежала туда, где он лежал. Выглядел он скверно: кровь, белый, как ночная рубашка, заблеванный от наплечников до шпор. И только попискивает. Ну, так я с ходу на колени, хватаю его за руку, к сердцу прижимаю, к губам… Он вдруг снова стал мне близким, моим… Я на коленях стою, дуру из себя на глазах собравшихся строю, бормочу что‑то о том, что его, мол, только слегка царапнуло, что до свадьбы заживет. А он так странно смотрит, воздух хватает… Тогда я в лекаря вцепилась, спрашиваю, что происходит. Ну и узнаю. Князь, представь себе, бросился на вооруженного бердышом совройца. Ну и тот на него замахнулся. То есть топор поднял, чтобы сверху рубануть. Но, черт побери, он уже утомленный был, медлительный.
– Это… пожалуй, лучше?
– Куда там лучше! Как раз на поднимаемый бердыш князь мой… нарвался. Любой другой удар бы отразил, ну, если б не он, то его латы. Они солидными были. Но в него острие снизу угодило, в самую промежность. Представляешь себе?
– Уууух… – Дебрена аж затрясло.
– Вот именно. Медик сразу и говорит: «Милостивый государь, сожалею, но с этого момента вы можете приказывать, чтобы вас величали милостивой государыней».
– Так прямо и сказал? Лжешь!
– Махрусом клянусь. Битва была кровавая, мой князь из небогатого рода, а хирург армейский и к тому же пьяный. Наверное, поэтому не стал цацкаться. Война – это ад, да и поспешности требует. От меня тоже потребовала. Так что не думай, будто я сразу это ляпнула. Нет, вначале подумала. Недолго, факт, но глубоко. Как положено взрослой. Именно тогда я, пожалуй, и повзрослела, если ты понимаешь, о чем я говорю.
– Относительно взросления – понимаю. Относительно того, что ляпнула не подумав, не очень.
– Я сказала, что выйду за него. Что случившееся с ним – ерунда. Что я его люблю, а ведь любовь в супружестве самое главное. Что и без того…
– Что «без того»? – не понял он.
– Люди слушали, поэтому я не стала пояснять, что в поясе Добродетельности я и с милостивой госпожой получу столько же удовольствия, сколько с милостивым господином. Поэтому я и проговорила все это почти шепотом.
– Ага. Ну и что? Он пробормотал, пустив слезу: «Ты моя», и отдал богу душу? Ты‑то вроде бы не вдова?
Что‑то ударило в стену мойни. Снаряд пробил доски, промелькнул над пятками Дебрена и влетел в топку. Посыпались искры, пепел. Ленда не очень умно, зато быстро рухнула грудью на спину магуна. Попыталась было больше, чем только грудью, но ноги подвели. К счастью. Дебрен успел подумать, что удар железом по ягодицам наверняка стоил бы ему очередного обморока. А так зад уцелел.
Но с другой стороны… точно наоборот…
Нижняя часть живота вспыхнула. Волна блаженства опустилась к ступням, распалила радужные круги под стиснутыми веками.
– Вот зараза… – Ее голос задрожал. – Еще б немного…
Она вынуждена была взглянуть, увериться. Он лежал неподвижно, изо всех сил стискивая рукой ту часть тела, над которой она не лишила его власти. Поэтому она скорее всего ничего не заметила. Но, с другой стороны, там, где лишила…
О, Махрусе, сколько же этого было… Он тосковал по ней шестнадцать месяцев. Она ему снилась. Он мечтал наяву. Ну и набралось.
Она не успела подумать, это был порыв. Глупый. Хоть в десять раз менее глупый, чем то, что сейчас выделывало его собственное тело.
– С тобой все в порядке, Дебрен?
«Все. Совершенно все. Но с другой стороны…»
Хуже десятилетнего сопляка. У них‑то это по крайней мере случается во сне. Он умер бы со стыда, если б не умирал от счастья, которое она ему подарила.
Какие же ядреные были у нее груди! Господи.
Она прикрыла его. Была готова умереть, чтобы выжил он. Так вот просто.
У него не могло быть никаких претензий к собственному телу. Оно ответило любовью на любовь, и только.
– Все, – выдавил он. И уже совсем тихо, в лен и пахнущую лесом хвою, прошептал: – Лендуся…
Она была удивительное существо. Самое удивительное из всех, кого он встречал, а ведь он видывал уже таких, по сравнению с которыми полосатый грифон с павлиньими перьями казался дворовой курицей. Ленда была большая и тяжелая, а он не почувствовал, когда она освободила его от своего груза. Груди у нее были легкие, словно пух, и твердые, словно камень, – одновременно. Она была здесь, рядом с ним и на нем, будучи одновременно где‑то еще. Там, за его ногами, где в стене зияла дыра размером с человеческую голову. И у дверей. Чары.
Время встало на голову. Мир стоял на голове. Ему, Дебрену из Думайки, серьезному мэтру магии, тоже хотелось встать на голову.
– Ну надо же, – пробился сквозь туман приглушенный голос. – Саданул с низкого уровня, по плоской траектории. Слушай, Дебрен, надо отсюда выбираться. Знаешь, что он делает? Метится в дверь трактира. На этот раз не попал, но когда попадет, пойдет на штурм.
Было темно; помещение, хоть и дырявое, по‑прежнему заполнял пар. Ее почти не было видно. Частично потому, что она старалась остаться невидимой. Или по крайней мере спрятать от него некоторые части тела.
Он лежал и смотрел, как она мечется между главным помещением и предмойником. Слышал, как ругается, скрипит дверью, побрякивает алебардой, снова ругается.
Он лежал. Глядел. Слушал. Думать не мог. Пока еще не мог.
– Идти сможешь? Сухожилия целы? Дебрен, тебя спрашиваю.
Она говорила, повернувшись к нему спиной и сидя на пеньке для рубки щепок. Надевала платье, требующее шнуровки, поэтому и села. Хоть много‑то шнуровать не приходилось. Ну и эти вопросы… Она плохо скрывала страх.
Он сразу понял, в чем дело.
– Ты не сможешь. Ведь так? – Он поднялся.
– Не обо мне речь. На мне раны, как на собаке…
– Сможешь еще раз пробежать? Только без фокусов, княжна. Я вижу, что с нами.
Она дернула шнурки, затягивая узел. Крепко. Так, чтобы тихий вздох можно было приписать давлению на легкие. Дебрен водил пальцами по прикрытым тряпками ягодицам, осторожно снимал блокаду с нервов.
– Я на одной ноге, – угрюмо бросила она. – Этот чертов нетопырь… Я неудачно ступила. Но он меня взбесил, крыса поганая. Знаешь, что он тут делал? Уголья в горшок перекладывал. Они пытались нас сжечь. Грифон – не дракон, сам из себя огня не высечет, вот и послал прислужника. Горшок небось тоже краденый. – Она, не поворачиваясь, кинула ему одежду. – На, оденься. Наверное, не хочешь, чтобы я тебе помогала.
– Справлюсь как‑нибудь, – быстро сказал он. – И не волнуйся. Пискляк не настолько глуп, чтобы штурмовать дом. Конечно, чудовище, но против железа – слабак. Если б ты его алебардой пониже ударила!..
Он замолчал, но не обманывал себя, считая, что вовремя. И был прав.
– Верно, – ответила она без обиды, машинально завивая кончики парика. – Могло бы все кончиться. Йежин пил бы пиво. Петунка родила бы ему и сына, и дочку, и, может быть внучкой бы нарадовалась, а ты бы не рисковал остаться хромым. Но, поскольку я из‑за этой ржавой дряни всегда в конницу попадаю, вот и не угодила куда надо. Я никогда алебардой…
– Сына и дочку? – Остальное он понял. – А при чем тут Пискляк? Он что, осуществлял здесь контроль рождаемости?
– Ну, таким‑то дурным никто из них не был. Ни Доморец, ни его сынуля, чтобы попытаться контролировать рождаемость. Потому что его б за одно воскресенье Церковь прокляла и, учинив священный Кольцовый Ход, смела с лица этих гор. Но практически, и верно, нечто подобное случилось. Мы с Петункой немного поболтали о бабских делах. Из намеков я поняла, что у них проблемы с продолжением рода. Конкретно – у Йежина.
– Но у них же два сына.
– Ох, Дебрен, Дебрен. Ничего‑то ты не замечаешь, выводов не делаешь. Возможно, потому, что не хочешь. Вообще‑то меня это не удивляет. Она… что ж, не скажу, морвацкая националистка, но физически…
– Привлекательна? – догадался он. – Это проблема Збрхла. Не моя.
– Не хочу перед боем вдаваться в пререкания, но допустим, я тебе верю. А возвращаясь к теме: она такая, какая есть, поэтому мужчинам кажется святой. Но это обыкновенная женщина. С потребностями. А еще и с требующей исполнения миссией.
– У нее тоже есть миссия? Как у грифонов?
– Здесь у всех миссия. Район такой. Миссия Петунки – поставить дело на ноги. Семь поколений традиций – не хухры‑мухры. Хочет – не хочет, должна продолжать дело бабушек. Это во‑первых. А во‑вторых, она привыкла к мысли, что в ее роду у постельных дел мало общего с правилами хорошего тона. И обычаями.
– Эй, а ты ее, случайно, не оскорбляешь? Я понимаю твое отвращение ко всему морвацкому, но…
– Она сказала мне, что оба мечтают о дочке. И что скорее всего не дождутся. Ну, я, чтобы ее утешить, и говорю: «По крайней мере Бог вас двумя сынами наградил». А она, что ее – верно, но Йежина‑то уж не очень. Потому что в жены он ее брал уже с мальчиками, и именно за то она его любит, что он носом не крутил, людского суда не боялся. Не говоря уж о грифоне. Я ей, что, мол, и верно, на камнях такие не рождаются, которые бедную вдову с двумя подростками к алтарю ведут. Так она велела мне по дереву постучать и через плечо сплюнуть. Потому что вдовой, говорит, никогда не была и быть не намерена.
Они помолчали. Дебрен взял портянку.
– Не наше дело, – сказал. – И не твоя вина, что Йежин сына и дочки вскорости не дождется.
– Только дочки. Сына он вроде бы не хочет.
– Не хочет? – удивился Дебрен. – Ты же говорила…
– Йежин слишком труслив, да и порядочен, чтобы рисковать сыном. Здесь те, кто портки носит, погибают чаще баб. Дочка – другое дело. Внуков у Выседелов нет, и не похоже, чтобы вскорости появились, поэтому, если б родилась девочка, она была бы неприкасаема как наследница. Месть должна идти до результата.
– Об этом я сам догадался.
Вдали загрохотали камни. Крепко. Дебрен подумал, что даже единичное попадание тут же разобьет дверь.
– Может, нам следует?..
– Нет, Ленда. Без спешки. Надо подготовиться. К тому же, пока дверь цела, и мы не выйдем. Оконца маленькие, с твоим поясом могут быть проблемы.
– Верно. Зад у меня толстый. Благодарю.
– Глупая ты. Объясни лучше, что там с сыном.
– Сын уже есть. Вацлан, ее первородный. Тот, чьи бальзамы Петунка девушке‑приманке предложила. Который на чудовищ ходил. Хозяин‑трактирщик немного перебрал. Однажды мальчишка пошел на грифона. Ну и грифон так его исхлестал, что он с тех пор стыдится людям на глаза казаться. У Петунки слезы в глазах стояли, поэтому я не выспрашивала подробности, но парень должен выглядеть ужасно. Неудивительно, что он выжил из ума. Они нашли ему в Оломуце комнату в мансарде и должность копировальщика. Кажется, прелестные миниатюры рисует. Так что, хоть у него одна рука осталась, он кое‑как на хлеб зарабатывает. Но бабы у него нет. Младший брат в тамошнюю хоругвь записался, ему родители велели Вацлану помогать, а по правде‑то, присматривать за ним. Потому что он уже однажды на свою жизнь покушался.
– Понимаю.
– Нет, Дебрен. Никогда ты не был неполноценным, поэтому понимать не можешь. Я – могу, а ты нет.
– Это ты о поясе, что ли?
– Вот видишь? Интеллект словно бритва, задница через окно в любой трактир пролезет, тем более что практика в этом деле есть.
– А яснее можно?
– Яснее? Пожалуйста. Деньги у тебя не держатся, следовательно, насколько я знаю жизнь, к девицам в комнаты через окна проскальзываешь ты, а не они к тебе. Это я имела в виду. Ничего плохого, Боже упаси. Я же знаю, что ты не вор.
– Завидуешь, – тихо сказал он.
– А что, нельзя? В конце концов, я когда‑то бабой была, так что могу над бедолагой поохать.
– Над бедолагой? – Он застегнул кафтан. – Ты не дорассказала историю с князем. Я так и не дождался морали.
Она некоторое время раздумывала. Но выхода у нее не было.
– Верно. Я обещала мораль. – Она повернулась лицом к нему. – Хотя с твоим‑то умом ты наверняка и сам додумался. Ну да ладно. Так вот, князь, осторожно говоря, дал мне от ворот поворот. «На тебе, – пищит, – я собирался жениться? На тебе? Ты, вонючка обосранная! Из‑за тебя я уже никогда… Никогда, понимаешь?!»
– Палицевый шок, – пожал он плечами, – с элементами беспалицевого. Надеюсь, ты не приняла его визги всерьез?
– Он кричал, какая я распутница и какая жалкая подделка под женщину, люди это слышали, а я не могла понять, в чем тут дело. Если б он так меня не ошарашил, я б его либо мечом ткнула, либо, что скорее, себя, потому что никто никогда меня так еще не позорил. Но я плохо в тот момент соображала, и это спасло мне жизнь. Помощники лекаря меня под руки схватили и выволокли, чтобы не добавлять пациенту страданий. Только к вечеру, когда я в лесу реветь перестала, у меня в голове прояснилось.
– Да‑а‑а‑а. Порой необходимо какое‑то время, чтобы человек понял, сколь нелепо его обвинили.
– Ты не понимаешь, Дебрен. Лепо. Я была виновна. Именно из‑за недостатка женственности. И из‑за нездоровых бабьих влечений. Не понимаешь? Ну конечно, имеешь право. Не ты ему ремешок пахового щитка разорвал. И не ты своей нерешительностью, капризами, постоянно меняющимся настроением не позволил ему латы в ремонт отдать. Перестань таращиться. Я так часто обижалась, что бедняга никогда не знал, сделаем ли мы это и когда. Ну и ходил в постоянной готовности. То есть без прикрытия.
– Вы де… делали это… в доспехах?
– Ну что ты так удивляешься? – буркнула она. – Ты, эксперт по антиподной любви? Все это вульгарно и смешно, когда со стороны глядишь, но ведь о любом… траханье можно сказать то же самое…
– Прости, – быстро сказал он. – Извини, княжна. Ты неверно меня поняла, но все равно прости.
Это подействовало. Ленда поникла.
– Мораль, – проворчала она, – такова, что и истинная любовь не выживет при столкновении с поясом невинности. Угаснет понемногу. И кончится тем, что милующиеся покалечатся. Такова мораль, Дебрен. Столько лет помнила, а потом забыла, и прости за все, что случилось.
– А что такого случилось? Особенного? – спросил он.
– Не притворяйся. Работу ты потерял, покалечился и еще неизвестно, не заклюет ли тебя этот мерзавец. И все без толку. По ту сторону холмов ты вроде как бы отуманенный ходил, а…
– Отуманенный?
– Ну, понимаешь: помрачение, вызванное волосами в подушке. Но теперь… теперь ты уже смотреть на меня не можешь.
Дебрен сообразил, что по ту сторону холмов они, и верно, почти не разговаривали. Чертовщина какая‑то! Теперь должны поговорить. Хотя бы раз.
– Я на тебя не могу смотреть? Какая ересь…
– Дебрен, я ведь не слепая. Вижу. Да если б и не видела, так ты сам это прямо в глаза сказал. Что, дескать, когда мы ехали, ты старался на меня…
– Я старался не подглядывать, вот что. Ну ладно, я неточно выразился. Какая уж может быть точность, когда близкие тебе люди обвиняют тебя в отклонениях. Принародно и там, где любое обвинение может закончиться принудительным выселением или ранением из кудабейки. Но, надеюсь, ты не думала…
– Близкие? – подняла она голову. – Ты о… Збрхле говоришь?
– О Збрхле?! У тебя что, жар, или тебе и верно сто тридцать лет и у тебя жуткий склероз? Похоже, все это надо тебе написать, потому что, чувствую, разговаривать с тобой все равно что горохом об стенку. Я люблю тебя, идиотка! И из‑за этой любви не смотрю, когда не надо. Потому что я тебя, чума, уважаю! И не стану термовизионным методом твои сиськи рассматривать! Захочешь сама показать – милости прошу! Но так – не хочу!
Он сообразил, что стоит. Точнее, что оба они стоят. Потому что она тоже решила, что такие темы нельзя обсуждать сидя.
– Не лги, бабник! Петунку, к примеру, ты во всех тонкостях рассмотрел! Ронсуазу, девчонку, касательно антиподной любви просвещал! А «Розовый кролик»? Ты туда за книгами заявился? А часом, не за тем же самым, что мужиков в бордели тянет?
– Ленда, уверяю тебя, что помрачение меня по‑прежнему не отпускает. Держит так же крепко, как тогда, когда я тебя на собственном хребте тащил.
– Ты так говоришь, потому, что… – ей не хватило слов, – ты… слишком хорошо воспитан! Не хочешь признаться, что больше не можешь на меня смотреть! На дороге… Думаешь, я не заметила? Голова у тебя во все стороны крутилась, только не в мою! И запах мой тебе не нравится! Первое дело: в мойню ее, Петунка, в мойню, да поскорее! Еще один князь, черт бы вас…
– Я не очень хорошо воспитан. А в пути не пялился на тебя, потому что в здешних лесах живут волколаки, зима холодная, и человек, который всерьез о девушке думает, с леса глаз не сводит, а не с девушки. Так уж получалось, что всякий раз, стоило мне взглянуть на тебя, ты пыталась что‑то поправлять в седле, расстегивать полушубок и дерзить Збрхлу. Потому что некая коза так сильно хотела казаться крепкой и здоровой, что и ноги повредила, и легкие, и горло, и… терпение ротмистра, на милость которого мы были отданы. Потому что у девушки трудные дни как раз на это время пришлись, и я вынужден был делать вид, будто и пятен на штанах не замечаю, и то, что она старается тихонько снегом протереться. Потому что нос у меня почутче даже, чем княжеский, и мне не улыбалось ехать стремя в стремя с девушкой и собственную вонь нюхать. Даже если ее в основном источала трофейная одежда. А ведь знаю, чем для меня закончился пробой стенки кишки «веретена», и, боюсь, девушке я запомнился вонючей мерзостью. Раз навсегда связанной с болью, холодом, страхом и болезнью. Ибо согласен с тем, что экстремальные условия могут любовь убить. А я ее убивать не хочу. Ни свою, с которой мне хорошо, ни твою, о которой я вообще не знаю, есть ли она. Потому, наконец, что я не хочу рассматривать тебя термовизионно с лиловыми грудями с синими пятнами, которые дает покрытый снегом кафтан. Предпочитаю подождать и осмотреть в натуре.
Он вынужден был замолчать. Ноги медленно, но неуклонно несли его к ней. И в конце концов просто не хватило места. До пня‑табурета место еще было, но до Ленды – нет. А это значило, что и она тоже не вполне распоряжается своими ногами. Вдобавок она вымахала на сажень вверх, и он уткнулся губами прямо в ее немного нагловато, а немного чувственно выпяченную нижнюю губу.
Губы у нее были как апельсины, которые он едал на «Арамизанополисанце». Предписания безопасности, как на каждой галере, были суровые, поэтому даже складные ножички были строго запрещены, и Дебрен, не желая маяться с твердой кожицей молодых плодов, заказывал у повара по дюжине уже очищенных. Ел их медленно, слегка пересушенные снаружи и – по контрасту с этой сухостью – невероятно сочные внутри под сморщившейся пленкой. Он был родом с севера, поэтому влюбился в апельсины. Но не так, как сейчас в высушенные жаром, потрескавшиеся, подкрашенные свеклой губы Ленды. Которые, как и ее груди, были твердыми и мягкими одновременно, изумительными и прежде всего – что отличало их от груди – жаждущими.
Не он целовал ее. Целовались они  – это такая огромная разница, что от одной только мысли о ней начинала кружиться голова. Он не потерял равновесия и не упал исключительно из чувства долга. Не мог. Он был не один. Он ощущал ее босые ступни на своих ступнях, ее руки стискивали ему шею, она висела на нем, душила, отдавала всю себя с доверчивостью ребенка, которому и в голову не придет, что можно выпасть из родительских рук. И он стоял. И целовал ее. Как никого другого. Никогда.
Со временем тоже творилось что‑то неладное. Он не мог определить, как долго это продолжалось. Века – точно. Слишком мало – еще вернее. Оба задыхались. Ленда тяжелее, она была простужена. Но прервала не она.
– По… подожди. – Он не думал о том, что руки сами старались обходить скрытые под платьем пластины металла. Они прижимались к спине, обтекали бедра. – Подожди, Ленда. Ты чувствуешь это?
– Что? – Взгляд у нее был полубессознательный, размытый.
– Н‑не знаю, – простонал он. – Наверное… твой пояс…
Она мгновенно пришла в себя. Он подумал, что и сам бы прореагировал также, если б кто‑нибудь вбил ему клин в рану сзади.
«Ты хочешь ранить Ленду Брангго? Ничего проще: выговори магическое слово на руну „П“. Чума и мор! Но ведь надо было. Ведь что‑то происходило, и это что‑то не было хорошим».
– Да, – облизнула она губы. – Ну да. Пояс… – Она пыталась отступить, но он продолжал ее обнимать, а ноги у нее были слабые. – Отпусти. Это… бессмысленно. Я никогда тебе не дам…
– Тише. – Он передвинул руки на ее бедра, закрыл глаза, начал подстраивать сознание к сочащейся энергии.
– Меня понесло, прости. Это уже не…
– Тише, Ленда. Тише. Замолчи.
– Я поеду со Збрхлом. Кажется, Правел прекрасен. И дети у него умные и предрасположены к солдатской науке. Такая учительница им будет в самый раз. Так что даром я ничей хлеб…
– Он вибрирует. Не чувствуешь? Твой пояс… – Она замерла, но по крайней мере умолкла. – Ты помнишь? Тебе казалось, что ты чувствуешь мой взгляд. Это было… то?
Она умела быстро возвращаться на землю. Неудивительно. Десять фунтов балласта делают свое. Ему хотелось плакать.
Только что у него в объятиях была любовница, чувственнейшая из чувственных. Теперь – солдат. Неожиданно, как по мановению волшебной палочки, вернулись боль, усталость, ну и запах одежды.
– Да, – буркнула она. – Что это? Еще один нетопырь?
– Нет. – Он лихорадочно проверил весь спектр. – Это идет отсюда. От пояса. – Шло. Все более сильное. Нет, просто он сейчас воспринимал четче. Сигнал был, пожалуй, стабильным. Он по‑прежнему не поддавался классификации, но Дебрен доискался какой‑то регулярности. – Ты воспринимаешь это как вибрацию? – Она покачала головой. – С тобой уже случалось что‑то подобное?
– Н‑н‑н‑не уверена. Разве что… разве что когда была маленькой. Вначале. Но я не… – Внезапно ее глаза широко раскрылись от ужаса. Короткая вспышка, которую она тут же усмирила. Лицо превратилась в совершенно невыразительную маску. – Дебрен, ты мог бы оставить меня одну? Ненадолго.
Это было больше, чем просьба. Он чуть было не подчинился.
– Не мог бы. Это идет на проникающих. Нельзя подвергать людей воздействию таких диапазонов без их однозначного согласия. Кто‑то здесь, черт побери, нарушает принципы. Нет, Ленда. Я не оставлю тебя один на один с преступником. А кроме того…
– Это может нанести тебе вред, – бросила она сквозь зубы. – Меня предостерегали. Отойди, Дебрен. Скорее всего ничего не случится, но если случится – вреда будет меньше.
– Дай закончить. Кроме того, есть еще Пискляк. Как ты себе все это представляешь? – Аргумент был солидный, поэтому она умолкла. – И не бойся. Кто‑то явно нарушает законы применения магии, но его сила невелика.
– Что это значит?
– Попроще? Что пояс не ударит неожиданно. – Не выпуская ее из объятий, он согнул колени, прижался лицом к тому месту, где сходились ее ляжки. Ему казалось, что она вздохнула. Уверен он не был. Он уже вошел в главную несущую частоту, теперь подстраивал сознание, углублялся в детали. Это требовало сосредоточенности. – Ты… не шевелись.
Было тихо, и она не шевелилась. В конюшне перепуганный конь бил копытами, панически ржал. Орал Збрхл, угрожая летучим засранцам.
Дебрен поднялся, продолжая по‑прежнему держать руки на бедрах девушки. Старался не смотреть ей в глаза. Но не мог.
– Что? – спросила она спокойно, холодно. – Говори.
– Пожалуй, это… Сигнал похож на тот, которым на веретена передают навигационные указания. То есть информационный. Странно, но похоже, кто‑то пытается… ну, установить контакт. – Он набрался смелости. – Слушай… я хотел бы вскрыть этот канал.
– Как?
Он чувствовал ее страх, но чувствовал и то, что она сдерживается.
– В этом‑то и проблема. Один я мало что смогу. Не знаю почему, но твой пояс действует как усилитель. Он насыщен магией, так что скорее всего это эффект случайного резонанса.
– Успокойся. – Она была с виду спокойна, однако говорила слишком настойчиво. – Это опасно. Дьявол знает, кто и что передает таким образом. Это не наше дело. Если он чего‑то от нас хочет, пусть посылает курьера. Или голубя. А не заставляет задницу звуками вибрировать. Заставлять женщину трясти некоторыми местами без ее явного согласия в некоторых странах считается большим преступлением, чем излучать проникающие частоты. А уж хамством – везде.
– Не шути, княжна. Все может оказаться очень серьезно. Какой‑нибудь сопляк такого не сделает.
– Значит, тем более опасно. С сопляком ты наверняка бы управился. Но если это дело рук опытного чародея… Я боюсь, – честно сказала она.
– Я буду рядом с тобой.
– Так именно за тебя я и боюсь, дурашка. Я в этой железяке торчу и ничего сделать не могу. Но тебе не надо стоять рядом – проявится магия.
– Это информация. Информация бывает неприятной, но убийственной – редко. Сердце у меня здоровое, ничего со мной не случится.
– В «Розовом кролике» один толстяк то же самое Дюннэ в голову вколачивал. Требуя двух крупных и пылких девок. Она позволила себя убедить. И знаешь что?
– Догадываюсь. Но мы не по кроличьей моде будем соединяться. – Она замерла. – Не гляди так, я же говорю, что нет… Ты знаешь, что такое медиум? – Она слабо кивнула. – Ты и твой пояс являетесь как бы таким составным медиумом. Я буду управлять приемом, поведу тебя. Короче говоря, вдвоем мы с этим управимся.
– А… ага… – Возможно, ему показалось, а может, она и правда скрыла разочарование. – Понимаю. Но по‑прежнему считаю, что мы не должны… А если это действительно сообщение? Чужое? Читать чужие письма неприлично.
– Может, и так, – согласился он. – Но кое‑что я расшифровал сам, потому что оно четко вписано в главную частоту. Ты можешь сказать, почему волна образует две руны? И образует сочетание «ДД»? У тебя это ни с чем не ассоциируется. – Она заморгала. – А если – Дебрену Думайскому?
– Ну… вообще‑то… Не знаю…
– Довольно. Каждая бусинка передачи такого сигнала стоит больших денег, поэтому решай. Будем принимать или спрячем головы под табурет, полагая, что нас это спасет?
Она засопела, глаза разгорелись знакомым огнем. Такой он ее еще не целовал. Но очень хотел. А сейчас, пожалуй, даже мог. Только дело в том, что это было бы не слишком умно. Подумает еще, что он с ней прощается.
– Что я должна делать? – спросила она с вызовом.
– Не знаю. Сигнал покажет. Может, ты что‑нибудь услышишь, может, увидишь… не знаю. Знаю, что необходимо создать по возможности безопасную резонирующую систему. Пояс, я, наконец – ты. Я буду тебя страховать. В случае чего прерву сеанс.
– А если не сможешь? Дебрен, а может, все‑таки…
– Смогу. А если не смогу, то нам обоим достанется. – Несколько мгновений она смотрела ему в глаза, пораженная такой постановкой вопроса. Потом неожиданно улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, которые казались Дебрену все еще набухшими от поцелуев. Потом кивнула. – Да? Ты согласна? Боевая девка! И последнее. Не пойми меня превратно, но я должен крепко ухватиться.
– Хватайся. – Она улыбнулась шире.
– За края пояса, – неуверенно договорил он. – Э‑э‑э… непосредственно то есть…
– Как, кажется, говорят при дворах: с полным нашим удовольствием. – Она сверкнула зубами и повернулась к нему спиной, не смущаясь, высоко задрала подол.
Она была не права. То есть должна была быть, но не была. Дебрен почувствовал укоры совести, потому что края пластин, хоть вроде бы заглаженные, на ощупь оказались шероховатыми. Выходит, она не солгала князю, и тот действительно почувствовал как бы сыпь в месте стыка кожи с металлом. Резкие движения ногой или наклоны должны были причинять боль. Возможно, слабую, но неизбежную. Так что особого удовольствия он испытывать не мог, вернее, не должен был, касаясь ее в таком месте, грубо вторгаясь пальцами в зону потертостей и мозолей. Несомненно, он тоже причинял ей боль. И был последней дрянью, получая от этого какое‑то извращенное, непонятное удовольствие.
Однако ж получал. Он стоял, прижавшись к ее спине, вдыхая запах влажной кожи, ощущая щеками холодную ласку золотых волос.
– Что теперь? – спросила она уже совершенно серьезно.
– Я буду понемногу усиливать поступление. Посмотрим, что из этого получится. Не бойся. Да, Ленда… Возможно, мне придется усилить нажим. То есть сильнее к тебе… ну, прижаться. Не обращай на это внимания. А теперь прикрой глаза и попытайся расслабиться. Понемногу. Спокойно. Я с тобой.
Он был к ней ближе, чем когда‑либо. Правда, всего лишь одно‑два мгновения, прежде чем на стыке тел и душ не установилось равновесие, но ведь одно‑два мгновения – это очень много.
«Мой. Тепло. Хорошо. Как хорошо. Мой. Безопасно…»
Черт. Пробой. Даже не столько мысли, сколько их аура, расплывчатое эхо. Но он вошел в ее мозг. Пренебрег осторожностью. «Ошибка, мэтр. Ошибка, недостойная мэтра».
Ошибка… преднамеренная?
«Довольно, возьми себя в руки. Существуют дела важные и несущественные».
Сигнал нарастал, лился все более широкой полосой. Когда он стабилизировался, Ленда тихо вздохнула и медленно, неуверенно двинулась вперед. Неуверенность движения была вызвана не болью в ногах. Девушка пребывала в трансе. Дебрен не пытался ничего ей навязывать, просто пошел следом, как тень. Недалеко. Мойня была маленькая. Прежде чем он сориентировался, Ленда уже наклонялась к ступенчатым сиденьям, протягивала дрожащую руку.
Он не понимал. Пока три средних пальца не вычертили второй руны на покрытой каплями доске.
О‑С‑Т‑А‑В‑Ь‑Е‑Е
Она писала быстро. Вероятно, случайно. Тот, кто говорил через нее, скорее всего не знал, что налет на доске почти не виден, а руны возникают в основном благодаря проходящей через руку девушки энергии, проявляя их почти сразу гаснущим огоньком. В обратную сторону не пошло ничего. Дебрен очень старался, чтобы так оно и было.
О‑Н‑А‑Н‑Е‑Д‑Л‑Я‑Т‑Е‑Б‑Я
Он подумал, что у нее будут болеть пальцы. Мышцы под платьем были натянуты, как тросы попавшего в шторм корабля. Одно неправильное движение руки – и она поломает ногти. Но он не мог этому воспрепятствовать. Он был слишком занят слежением за поступающими сигналами. И собственной реакцией. Он не доверял абоненту.
Н‑И‑Ч‑Е‑Г‑О‑И‑З‑Э‑Т‑О‑Г‑О‑Н‑Е‑П‑О‑Л‑У‑Ч‑И‑Т‑С‑Я‑Д‑Е‑Б‑Р‑Е‑Н
Черт побери! Рука Ленды двигалась слева направо и сдвинула с лавки покрытые льняным полотенцем пихтовые ветки. Те, на которых он только недавно лежал. Черт побери!
Н‑И‑Ч‑Е‑М‑И‑З‑Э‑Т‑О‑Г‑О
Надо ее задержать. Он не мог допустить, чтобы рука добралась до…
Но сигнал мог им что‑то дать, что‑то подсказать. Только дурак прервал бы контакт без особо важной причины.
Н‑Е
«Последние мгновения. Решайся, парень. Она в трансе, то, что она слабее всего запомнит, это как раз выход из транса. Значит, сейчас. Или никогда».
В‑О‑С‑П‑О‑Л‑Ь
Разряды в месте соприкосновения пальцев с влажной доской усилились, покраснели. Конец. Ничего не поделаешь. Она стоила и этого. Она была достойна любой цены. Самое большее – посмеется над ним. Самое большее, когда они порвут, она, как любая оскорбленная разрывом женщина, пустит в мир соответствующую сплетню. Черте ними, со с плетнями. Никто не верит брошенным женщинам. А тем, которые бросают? Ведь он‑то ее никогда…
3‑У‑Е‑Ш‑Ь‑С‑Я
Ничего подобного. Огромное дерьмовое дерьмо. Ничего вы не знаете. Смешно? Неизысканно? А с учетом того, через что пробегали искорки магических строчек, даже немного печально? Возможно, для смотрящего со стороны. А ему это было приятно. И все тут.
Б‑Р‑О‑С‑Ь‑Е‑Е
Как же!
П‑О‑Т‑О‑М‑У‑Ч‑Т‑О‑П‑О‑Г‑И‑Б‑Н‑Е‑Ш‑Ь‑И‑З‑З‑А‑Н‑Е‑Е
Да пошел ты!
О‑С‑Т‑А‑В‑Ь‑Е‑Е‑Н‑И‑Ч‑Е‑Г‑О‑И‑3
Дебрену повезло. А тому – нет. Потому что он оказался Действительно прытким. Вероятно, опередил бы магуна, несмотря на всю его чуткость. Но петля замкнулась. Обращение начиналось сызнова, когда передающий почувствовал присутствие принимающего и попытался зондировать. Сигнал, слабый, приглушенный, прошел через пояс, через Дебрена, вошел в Ленду, отразился и начал возвращаться. Какая‑то его часть обогнала даже отстраняющиеся от металла пальцы – но очень малая.
Он успел. Потому что уже раньше начал убирать руки.
Подхватить сползающую на пол Ленду успел тоже.
– Что… что слу… Дебрен?
– Ничего. Все уже хорошо. – Она перенесла сеанс прекрасно, ноги у нее подкосились только потому, что резко возвратилось ощущение, и вспышка боли застала ее врасплох. Но сознания она не потеряла. Выбора у него не было: пришлось схватить ее покрепче, развернуть, поставить лицом к двери. И, воспользовавшись моментом, взять ее правую руку, стереть сколько удастся.
– Эй! Ты что делаешь? Сдурел?
– Это… обычная процедура. Не надо смотреть, потому что… потому… Ну, надо проверить, что ты запомнила.
Он умолял ее в душе, чтобы не запомнила ничего. Не хотел, чтобы она посмеивалась над ним. Но еще больше не хотел, чтобы она стала взывать к его рассудку.
– Я писала, да? – Отличное начало, она даже в этом не была уверена. Но дальше уже пошло не так хорошо… – Они… они тебя предупреждали? Это было предостережение? – Она тряхнула головой, пройдясь по его щекам кончиками волос. – Холера, твой гипноз не слабее водки. У меня в голове шумит. Я тебе ничего не испортила? Все было как надо?
– Ты была изумительна, княжна. А теперь забудь об этом. Не думай и не вспоминай, ладно?
– Ты чародей и в этом разбираешься. Но должен мне сказать, о чем шла речь. Чего они хотели?
– Ничего серьезного. Дурацкие шуточки. Вероятно, какой‑то дурень из телепортганзы. Не важно. Лучше покажи‑ка щиколотку. Возможно, что‑нибудь удастся сделать.

* * *

Со щиколоткой Ленды сделать мало что удалось. Нужные нервы он быстро отыскать не мог, а блокировать все – значит получить печальные результаты. Боль лучше, чем нечувствительность, особенно когда от резвости ног зависит жизнь.
Он стоял на коленях, держа ее босую ступню, когда грифон убил одну из лошадей. Конюшня стояла далеко, но они прекрасно слышали отчаянный, полный ужаса стон.
– С конем покончено, – прошептала Ленда. – Чертов Йежин. Не прикрыл ворот.
– Пискляк не заходил в конюшню, – проворчал Дебрен. – Там есть оконце. Маленькое, но конская голова пройдет.
– Кони не настолько глупы, чтобы выставлять головы и обнюхивать лесных бесов. Холодно, – пошевелила она пальцами ног. – Не мучайся. Доплетусь. Давай‑ка выбираться отсюда.
– Кони, может, и не дураки. – Он послушно перестал колдовать, но не снял ее ступни со своего бедра. Вместо этого просто начал растирать ее руками. Без всякой магии. – А когда чувствуют рядом хищника, убегают. Пожалуй, я знаю, как Пискляк это сделал. Пошумел за конюшней, а потом помчался вокруг и напал на твоего гнедого, когда тот пробовал… откуда мне знать?
– Это мой конь? – вконец помрачнела она.
Перед глазами у него было колено Ленды, а в руках ее холодная ступня, в которой нежнейшая гладкость кожи сталкивалась с шершавостью, дающей пальцам прямо‑таки фантастические ощущения. То, что происходило на лавке, помогло, как оказалось, не очень. Он по‑прежнему впадал в благостное отупение при каждом прикосновении, взгляде. А отупение, даже благостное, убивает. Не только лошадей.
– Еще раз, – вздохнул он, отпуская ногу Ленды и поднимаясь с колен. – Ты с ними не разговаривала?
– Только крикнула, что у нас все в порядке.
– Мудрая девушка, – улыбнулся он. – Черт знает, сколько в скотине ума. Правда, мамаша у него павлиниха, но в принципе грифоны славятся интеллектом. К тому же этот уникален. По отцу. Не слышал, чтобы где‑нибудь в Виплане… На Доморье у каждого второго города в гербе грифон, поэтому бургомистры всячески изгалялись, экспериментируя с разными скрещиваниями, чтобы возвыситься над другими, но поскольку Старогрод за тигриные гены взялся… Ну‑ну…
– Только не говори, что ты ратуешь за охрану редких видов.
– Почему же? Но не бойся, магунов учат выбирать меньшее зло. Ленд я ценю больше, чем грифонов.
– Ленды ценят твое отношение.
– Ты точно управишься? – Он дотронулся до алебарды.
– Лучше, чем с чарами, – послала она ему насмешливую ухмылку. – Успокойся, мы вдвоем сделаем из него коврик. Морвацкая баба его метлой гоняла, так неужто я алебардой не прогоню? Кстати, пока мы одни… Она колдунья, а? Слово даю, Дебрен, у меня нет предубеждений. Впрочем, мы уже и так на ножах, хуже не будет. Говори смело. Колдунья?
– Нет.
– Я знала, что ты так скажешь. Язви ее, всех вас заворожила. Правильно говорят: мужики блондинок любят.
– Не я.
Он указал ей на топку, а сам вышел в предмойник. За порогом грифона не было. Вероятно, нигде поблизости тоже, но Дебрена интересовало то, что было непосредственно за дверью. Он выглянул, обеими руками послал заряд энергии направо от выложенной брусьями тропинки. Потом отступил в глубь предмойника и, уже ничем не рискуя, сделал по‑маленькому.
Он колдовал быстро, предпочитая силу точности. Ленда прикрывала горячие камни свежими дровами, поэтому он мог позволить себе расточительность. Девушка должна была присматривать за состоянием топки, предупредить его, если возникнет опасность удушить огонь. Ему не приходилось делить внимание между источником энергии и собой – это помогало. Если б не поспешность, он бы наколдовал действительно роскошное зрение.
Однако времени у них не было. Вместе с первой порцией энергии в темноту двора полетели портянки Дебрена, набухшие от его крови бинты и какие‑то темные куски неведомо чего, что Ленда в последний момент добавила к фонду отвлекающих средств. Все было изорвано в клочья, окроплено водой и усилено заклинанием, повышающим степень испарения… Расчет был на то, что на пространстве в несколько сотен квадратных локтей перемешанные запахи Дебрена и Ленды забьют другие и обманут принюхивающегося грифона. Во‑первых, хотя бы ненадолго. И во‑вторых, если у грифонов есть обоняние. В чем Дебрен не был до конца уверен. Пока он не узнал Ленду, орлокоты, даже самые прозаические, стояли весьма высоко в его персональном рейтинге не подлежащих истреблению видов, так что повода засорять мозги их слабыми сторонами у него не было.
Сейчас он, разумеется, об этом пожалел.
Еще больше пожалел он о том, что не может определить остроту зрения Пискляка. Ну и конечно, его интеллект.
План был простой: двор покрыт снегом, в мойне тепло, имеется чародей, который может осуществить связь между тем и другим.
Остальное должна была проделать сама природа.
Чары растапливали снег, дробя полученную воду на мельчайшие капельки. Часть из них он превращал в пар. Перемешивал снежную пыль с паром, поднимал кверху теплом поступающего потока, разбрасывал по сторонам. Все вместе взятое создавало выползающего из небытия двухсаженной толщины и чуть меньшей высоты белого дождевого червя, двигающегося в глубь двора со скоростью два локтя в момент. Самым трудным в заклинании был такой подбор пропорций между телекинезом, термоэмиссией и дистанционной электризацией, чтобы поднятые вверх уже замороженные молекулы по возможности долго держались в воздухе.
Все это, за исключением использованного материала, удивительно напоминало прославленные Дымовые Башни, примененные куммонами во время первого нашествия на Виплан. Единственное немагическое оружие, при помощи которого нападающей стороне удалось до такой степени дезориентировать подвергнувшихся нападению, что две придворные хоругви рыцарей‑копейщиков ринулись друг на друга и многих поубивали, прежде чем участники контратаки поняли, что дырявят союзников. Все это имело место в ходе знаменитой и трагической битвы под Стойницей, то есть совсем недалеко по расстоянию, но добрыми двумя столетиями раньше. Так называемая Атака двух Братьев, во время которой бельницко‑спевопольский Ханек III перепутал своего собутыльника и вернейшего союзника, брецлавского князя Рыкнега Бородача, с правым куммонским флангом, навсегда вошла в военные учебники. А также в «Книгу Гуписса». Однако грифоны книг не читают, и Дебрен рассчитывал на то, что ему удастся застать Пискляка врасплох.
Первый червь вырастал из сугроба справа от мойни и зигзагом полз к южному углу трактира. Дебрен вел его между грифохронами, под ветками яблонь, рядом с поленницей, из‑за которой покрывал его оскорблениями крикун. Конец скрывался в куще зарослей у боковой стены дома – дальше, из‑за отсутствия видимости, чары не доставали. Но дальше был частокол, а неподалеку от него – парадная дверь трактира, безопасная и маловажная с точки зрения дворового боя. Трасса проходила по местам, по природе своей защищающим от нападений сверху, – Дебрен, будь он грифоном, именно там бы и искал беглецов.
Второй, центральный вал полз примерно вдоль дорожки к двери, через которую они вышли, хотя в нескольких шагах от дома размывался, расплывался, как река в дельте, и четырьмя менее массивными рукавами доходил до окон. Конец получился у Дебрена не очень удачно, потому что колдовал он через им же созданный снежный заслон, но такие же трудности возникли бы и у грифона, если б тот попробовал решить, по которому из ответвлений ускользает добыча. Окна, правда, были маленькие, но тот, кто не знал о поясе Ленды, мог видеть в них путь к бегству.
Третий червь извивался вдоль северного частокола, обходил прилегающие к нему груды старья, остатки поставленной на камни телеги, какой‑то обнесенный низким заборчиком то ли огородик, то ли загон для птицы. Дебрен решился на эту трассу именно потому, что при движении по ней у них был бы прикрыт по крайней мере один фланг.
– Осторожней, погасишь!
Он проигнорировал предостережение. И даже обрадовался. В разогретых камнях было достаточно силы, чтобы он смог довести дело до конца, но слишком мало, чтобы грифон воспользовался ими в качестве зажигательных снарядов.
– Идем, – бросил он через плечо. – Держи алебарду низко.
Они обговорили каждую деталь, а мысль не выставлять алебарду выше камуфляжа из пара и снежной пыли пришла в голову Ленде. Дебрен ни разу не поймал ее на отсутствии рассудительности; по крайней мере тогда, когда они бились. Из всех знакомых ему людей только Збрхл был бы сейчас лучшим соратником. Несмотря на это, он вынужден был отказать себе в возможности последний раз глянуть ей в лицо: не смог бы скрыть страха.
В прошлый раз алебарда дала им всего лишь несколько мгновений. Спасением он был обязан исключительно Петунке и ее метле. Сейчас на это рассчитывать нельзя.
Решился он в последний момент. Возможно, потому что Ленда вскочила при первом его слове с таким покорным детским послушанием. А может, из‑за неверия в силу павлиньих генов Пискляка. Но прежде всего – просто потому, что уже не мог представить себе будущее без Ленды Брангго.
– Один момент, – буркнул он, наклоняясь к топке.
По его приказу Ленда залила ее остатками воды. Остатков было почти ничего, но ждать он не мог. Один момент неожиданно растянулся до бусинки с небольшим. Он закончил прежде, чем обеспокоенная Ленда дозрела, чтобы задавать вопросы. Заклинание было нетрудным. Множество людей погибли именно потому, что оно было таким простым.
– А теперь – быстро!
Они выбежали из мойни. Он – с перевешенным через спину арбалетом, она – с удерживаемой горизонтально алебардой, оба согнувшись пополам. Быстрые. Гораздо более быстрые, чем ожидал Дебрен. Но все равно ужасающе медлительные. И очень неловкие.
Он вел. Видимость была нулевая, поэтому он согласился бежать впереди, хотя был почти уверен: если грифон нападет, то скорее всего со стороны мойни. Поэтому‑то Ленда все время держала алебарду острием назад – важен был быстрый удар, а не опасность затеряться в снежном вихре. Но Дебрен ни на мгновение не выпускал из рук конец древка.
Поддерживаемые с немалым усилием чары не позволяли ему воспользоваться чем‑нибудь еще. Например, он не мог легким телекинезом проредить сердцевину червя и потому вынужден был бежать вслепую. И налетал на все, на что только можно.
Перевернулся на половине тележного колеса. Ударился о телегу. Ушиб левое колено, неловко пытаясь притормозить перед заборчиком. Порвал правую штанину и поцарапал лодыжку, перепрыгивая через вторую секцию того же заборчика. Врезался лбом в какой‑то кол – не очень крепко, но после предыдущих кольев, притолок и алебард для него уже не существовало ни кольев, ни столбов, о которые он мог бы треснуться слишком сильно.
Ленда – о диво – вышла из всех столкновений невредимой. Жесткий буксир в виде древка творил чудеса. А может, просто поле боя было милостиво к ней.
А ведь они снова были на поле боя! Уже подбегали к дому, когда над их головами пронеслось что‑то длинное и прямое, что‑то врезалось в трактир с такой силой, что затряслась большая часть дома. Дома, как ни говори, немалого. Это что‑то не было грифоном, но грифон был где‑то близко. Бревно – Дебрен видел – летело горизонтально, скорее с востока на запад, чем сверху вниз. Пискляк рискнул пронестись почти над землей, выпустил снаряд уже у самой цели и, вероятно, сразу же взмыл свечой в небо, чтобы не столкнуться с крышей. Если даже он и перелетел на другую сторону, все равно было ясно, что он развернется, чтобы проверить результат. Но у него мог быть и хороший избыток скорости, чтобы проделать в воздухе петлю, а значит, вести непрерывное наблюдение.
Черви неумолимо превращались в ленточников, пар конденсировался, пыль оседала. Паровая завеса переставала действовать. Дебрен знал, что у них в запасе не больше полубусинки невидимости. Возможно, бусинка – если припасть к земле. Иначе говоря, полунеподвижность означала поражение.
Пришлось рисковать.
– Збрхл!! Отворяй дверь! – рявкнул он.
Случилось. То, что слух у грифонов есть, Дебрен прекрасно знал. Кости были брошены, теперь все зависело от реакции обеих сторон. Если Пискляк с петли плавно зайдет на посадку…
Но он не зашел. Когда они выскочили на открытое пространство, грифон как раз проделывал нескладную полубочку, разрываясь между желанием убить и нежеланием разбиться. Победило второе. Это лишний раз доказывало, сколь опасным противником может быть полосчатый грифон, мутировавший из западникового снежного тигра.
Он был ранен и взбешен, но решился на медленную, безопасную посадку в дальнем углу двора. И оказался прав. Дебрен понял это, когда они добрались до входа в дом.
Дверь, несмотря на долговременную бомбардировку камнями, пострадала не очень. Она была большая, тяжелая, солидно окованная. Заработала несколько выщербин и вмятин, но выдержала. Это немного задержало их, зато обещало защиту на будущее. С той стороны кто‑то уже дергал засов, а Дебрен помнил, как легко и быстро Ленда управилась с объединенными, силами двери и Збрхла. Поэтому молча предположил, что сейчас, когда ротмистр в доме, они смогут отворить еще быстрее. Расчет был в принципе верным, однако не учитывал наличия балки.
Заостренная на конце, скорее всего украденная с какого‑то строения балка снаружи упиралась в дверь точно рядом с дверной ручкой. Да‑да, у двери, хоть и ранневековой, уже была ручка и даже замок с отверстием для ключа. Замок за двести лет, вероятно, испортился, но по‑прежнему повышал престиж хозяев: большинство деревенских халуп, как и раньше, запиралось на деревянные вертушки, порой совершенно архаичные, односторонние.
Дверная коробка была крепкая, и удар ее только надломил, как и край двери. Полностью пробить дверь Пискляку не удалось, но трактир не корабль, не важно, дырявый он или нет. Важно, что балка вонзилась глубоко и крепко держалась в дереве.
Так же крепко, как и другой ее конец в стволе ближайшего грифохрона.
Дебрен вбежал на выложенную камнем площадку перед входом и, не раздумывая, ударил по балке плечом. К счастью, по касательной – поэтому лишь упал и побился о дверь, а не сломал себе парочку костей.
– Не могу! – кричала с другой стороны Петунка. – Йежин! Скорее! Двери заклинило!
Дебрен, воспользовавшись тем, что все равно уже лежит, пнул балку снизу. Безрезультатно. Краем глаза он видел крылья грифона, исчезающие между верхушками заостренных столбов частокола.
– Внимание! – крикнула Ленда и тут же с размаху саданула топором алебарды по другому концу балки. Топор увяз. Летающий таран вопреки ожиданиям не соскользнул с грифохрона. Дверная коробка была из какого‑то упругого дерева – вероятно, тиса, используемого для изготовления луков, а крыло двери обрамлено стальным листом. Дебрен сразу же понял, что это означает.
– Выдергивай! – взвизгнул он, вскакивая на ноги. – И не руби! Прикрывай от грифона!
У нее возникли проблемы: древко алебарды было гораздо длиннее топорища обычного топора, и когда оружие использовали в качестве пики, сила удара оказывалась нешуточной. Однако и высвободить острие из хватки объекта, в который оно воткнулось, было далеко не так просто.
Балка‑таран встретилась с препятствием не менее пружинистым, чем дуга арбалета. Дверь тронулась и отразила ее так неудачно, что задний конец угодил в середину грифохрона. Теперь балка увязла так крепко, что ликвидировать преграду можно было лишь одним способом: перерубить. А на это времени не оставалось.
Грифон уже мчался огромными прыжками через двор.
– Беги! – Какое‑то мгновение Дебрену казалось, что девушка орет на атакующего орлокота. В ее голосе было что‑то от детского бессилия, а именно дети способны отпугивать чудовищ такими глупыми криками. Но это была Ленда, и, конечно, не грифона она имела в виду. – Лестница! Я задержу его!
Она могла это сделать. Чуть раньше им вдвоем все же удалось высвободить алебарду. Теперь достаточно было точно вонзить ее и попытаться, отскочив, встать так, чтобы линия древка упиралась в стену. Если древко не треснет сразу, если взбешенный от боли грифон поведет себя глупо, девушке, вероятно, удастся увидеть, как Дебрен исчезает за краем ската крыши. Лестница лежала недалеко, казалась легкой, крыша продырявлена. План Ленды не глуп. Только вот принять его нельзя.
– Петунка! – Чародей отступил, уперся спиной в окованную, солидную, как дворцовые ворота, дверь. – Прочь от двери! И не глядеть! Глаза в другую сторону!
Грифон облетел телегу. Ему приходилось лавировать между кольями. Это замедляло его движение, но не сильно. Ленда уже держала алебарду горизонтально, примерялась, выбирая точку на полосчатом туловище. Ветер развеял тучи, открыл луну.
– Оставь меня! – В их распоряжении были доли бусинки, поэтому она даже не стала оглядываться. Хоть и хотела. Очень хотела. Второй раз она оказалась между Дебреном и крылатой смертью, и трудно было не сделать очевидных выводов.
– Ленда. – Сейчас он не кричал, и не только потому, что их разделяло всего несколько шагов. – Когда скажу – ложись. А потом сразу беги.
Она не повернула головы. Она была солдатом. Хорошим солдатом.
– Беги, дурень, немедленно!
– Нет, Ленда. Я люблю тебя. Ложись!!
Дебрен успел заметить, как из‑за ее спины появляется упырий, словно растянувшийся вширь клюв Пискляка, но понять уже не успел – потому ли, что она послушалась и упала, или потому, что грифон прыгнул.
Заклинание пошло в двери и бросило Дебрена в небытие.

– …совсем спятить, чтобы тебя слушать, Збрхл!
Голос был злой, сердитый. Простуженный. Ворчливый. Приятный. Прежде всего – приятный.
В голове гудело. Спина болела и горела. Зад еще больше. Ну и шея. Он лежал на животе на чем‑то твердом, но голова держалась выше – под головой благоухала Петункой подушка, и от разницы уровней у Дебрена болел затылок. Но было и нечто приятное. Он не мог точно сказать, где именно. Возможно, потому, что перестал существовать?
– А ты, сестра, не скалься по‑дурацки. Я сделала это машинально, он застал меня врасплох глупым советом, козел льстивый.
Что‑то пошевелилось, скрипнули доски.
– Козел – не козел, – проворчала скорее радостно, чем ехидно, скалившаяся Петунка, – но, кажется, подействовало! Глядите!
– Дебрен?! – Потемнело. Дебрен открыл глаз – тот, что не был прижат подушкой, – и увидел перед собой светлые глаза Ленды. – Ты меня слышишь? Понимаешь, что я говорю?
Он лежал на столе. Единственном из немногих предметов мебели, оставшихся на своих местах. Большая часть была перенесена к двери и выполняла роль беспорядочно наваленной баррикады. Он видел Ленду не совсем четко: огоньки в камельке погасли, в комнате стоял полумрак. Ну и холод! Дерева навалили у двери столько, что полностью загородили выход во двор, зато с герметичностью было хуже. Из забитых снегом щелей несло холодом. Только теперь Дебрен сообразил, что его прикрыли чем‑то теплым. Шкурами. Вероятно, теми, что лежали перед камельком. Они тоже пахли Петункой, хоть и не только ею.
– Что происходит? – слабым голосом спросил он.
– Коза проверяла силу твоей любви, – захохотал выряженный в доспехи Збрхл. – Получается, что крепко. Один удар, действительно профессионально выполненный, и все…
– Козел льстивый! – Ленда была зла, но не настолько, чтобы отвести взгляд от Дебрена. – С тобой все в порядке? Ты напугал нас так, что и не скажешь. Ноги чувствуешь?
– Если б он ног не чувствовал, то и твоей ручки тоже. Потому как у мужика это вроде третьей…
– Смотри, как бы ты не почувствовал! – огрызнулась она. – Кулаком. По носяре! Прости, Дебрен! – Ее голос смягчился, наполнился обаятельной смесью радости и заботливости. – Наверное, у тебя уши болят. Громыхнуло так, что у меня до сих пор в голове звенит.
Дебрен – частично сам, частично с ее помощью – уселся и осмотрелся. С площадки на повороте лестницы ему помахал рукой вооруженный арбалетом, в рыцарском шлеме на голове Йежин. У парадной двери, той, что предназначалась для прибывающих из мира гостей, громоздилась вторая баррикада, поменьше.
– Ленда посоветовала, – объяснила Петунка. – Потому что так он на конюшню напал. Вроде бы сначала с одной стороны, а потом с другой.
– Дебрен догадался! – скромно сказала Ленда.
– Вы в мойне о грифоновой тактике рассуждали? – заинтересовался Збрхл.
– А ты что думал, козел льстивый? – Дебрен сидел, помахивал ногами и так ловко ощупывал синяки, что девушке полегчало и она тут же начала искать повод для ссоры. – И что же мы еще должны были делать, если не думать, как вам помочь.
– Збрхл полагал, – услужливо подсказал трактирщик, – что вы там трахаетесь.
Дебрен перестал ощупывать спину. Ленда – это было видно даже при скверном освещении, потемнела лицом. Петунка – что самое удивительное – усмехнулась себе под нос.
– Йежин, – напомнила она спокойно. – Я же просила тебя не употреблять неприличные слова.
Збрхл на всякий случай отодвинулся от девушки.
– Ээээ… я же в переносном смысле. Знаете, как такое слово популярно в армии. Оно буквально чуть ли не в каждом приказе содержится, а ведь никому и в голову не придет за бабами бегать. Или за мужиками, – добавил он, – если воин сам баба.
Некоторое время стояла тишина.
– О боях мы разговаривали, – пробормотала наконец непривычно покладистая Ленда. – На совройском фронте. И… и Дебрен колдовал немного. То есть принимал пересылаемые магически сообщения. С помощью медиума. То есть меня. Вот и все.
– Ваше дело, чем вы в мойне занимались, – сказала Петунка, обводя взглядом присутствующих и пытаясь обнаружить смельчаков, не разделяющих ее мнения. Разумеется, таковых не оказалось. Лишь Ленда пробовала продолжить тему. А Дебрена так и подмывало надрать ей уши. Конечно, он предпочел бы оттаскать за волосы, но те отрастали слишком медленно.
– Истинная правда, Збрхл. Не веришь – иди и осмотри лавку. Если как следует провести пальцем, то на ней останется такая липкая…
– Нет!
– …эктоплазма, – докончила она с разгона и только потом удивленно взглянула на Дебрена. – Чего это ты так взвился?
Дебрен лихорадочно размышлял. Видел, что не найдет с ходу, что соврать. Он никогда не был в этом силен. А уж с двумя разумными женщинами тягаться бесполезно. (К разумным следовало причислить и Ленду – она трепала языком, как десятилетняя соплячка, но если бы хоть раз задала себе нужный вопрос…)
Он был побежден. Знал, что и слова не вымолвит. И тут пришло спасение.
– Что это? – Он поднял руку, обвиняюще указав на камелек. – Эта уродина на блюде… Откуда взялась эта мерзость?
То, что сидело на большом блюде, из которого они набирали кашу, вообще‑то не было чем‑то особо мерзостным. На свете мало вещей отвратительных и одновременно фантастически расцвеченных – возможно, поэтому женщины обожают красочные одежды. А существо было пестрым до рези в глазах. Если бы оно еще и не двигалось и не поглядывало угрюмо из‑под полуприкрытых век, Дебрен подумал бы, что видит какое‑то изысканное блюдо из павлина в собственных перьях. Другое дело, что павлины, если не считать хвоста, не такие уж и красочные.
И не такие языкастые.
– Уррродина Дебрррен! – заскрежетала красная птица с желтой грудкой, сине‑зелено‑фиолетово‑лимонными крыльями, белыми обводами вокруг глаз, коричневыми квазибровями, ореховым клювом и оранжевым, воинственно топорщащимся хохолком. – Врррредный обманщик! Крррретин! Торррстокожий рррразрушшитеррь дверей! Рррразорритерррь!
Дебрен онемел. У Ленды загорелись глаза. От восхищения она даже открыла рот и чуть не захлопала в ладоши. Збрхл сплюнул.
– Ну что, не говорил я? На бульон его надо было пустить. Гуманно. Пока он еще не дышал. А теперь? Только аппетит мне испортил.
– Збрррхрр?! Вррредная морррда! – Существо затрепыхало крыльями, встопорщилось еще больше. – Ррразбойник, убийца!
– Так что это такое? – Дебрен на всякий случай пощупал себе голову.
– Эмиссаррр! – заскрипел цветастый, гордо выпятив красную грудку. – Прррравая ррука грррифона! Стррратегический советник рррода Старрогоррродцев!
– Так это ты орал из‑за поленницы, – догадался Дебрен.
– Пррравда.
– Наша глупая коза, – пояснил Збрхл. – специально во двор выбегала, чтобы бульонщика поднять. Грифона, правда, уже не было, потому что ты здорово напугал его, когда разрушал двери, но все равно это было самое глупое из всего, что она до сих пор делала. Надеюсь, Ленда, ты оправдаешься в моих глазах и позволишь Йежину отправить лоботряса вслед за Шаламайкой.
– Курррр уррродливый! – кричал цветастый.
Дебрен встал, сделал для пробы несколько шагов в сторону камелька. Ноги работали. Глаза тоже. Он заметил цепочку Петунки, охватывающую лапки птицы и привязанную к крючку в стене.
– Шаламайка был петух что надо, – вступился за покойного Йежин.
– И вкусный, – добавил Збрхл. – Хоть Петунка и оказалась права: жестковат. Но что делать? В осаде все, как говорится, нежевано летит. И после этого бульонщика мы еще пальчики будем облизывать.
– Мы его есть не станем, – сказала Ленда. Она стояла боком, что позволяло ей почесывать кожу под париком, не показывая покрывающего голову пушка.
– Он же Шаламайке рога наставлял! – поддержал ротмистра Выседел. – И хорошо б только один раз… Но ого‑го! Ни одной квочки не пропустил, бесстыдник. А под конец петуха убил.
– И Ленде шишку наставил. – Збрхл подошел ближе к девушке, заглянул под приподнятое золото прически. Она попятилась. – Ну, покажи. Ведь если зашивать надо, а ты не зашьешь, то шрам останется. И Дебрен найдет себе… ученицу покрасивее.
Дебрен резко повернул голову. Разноцветный крикун был не глуп: отскочил к самой стене. На всю длину цепочки.
– Ты клюнул Ленду? Магун поднял руку, несколько мгновений подержал, потом щелкнул пальцами. В комнате на мгновение весьма ощутимо запахло жареной птицей. Ленда быстро вытащила послюнявленный палец из‑под парика. Птица с трудом сглотнула слюну и, нахохлившись, сразу сделалась похожа на сову.
– Еррунда! Абсурррд!
– Никто меня не клевал! Я за притолоку задела! Он не виноват, что двери здесь как для гномов!
Дебрен, не желая, чтобы начатое заклинание пропало втуне, заменил запах жаркого аппетитным ароматом бульона. Столь же однозначно воспринимаемым.
– Виноват немного, – сказала Петунка. – Мы давно о модернизации думали, бабушки и я, но незачем было и некому. Грифоны на строителей такие падкие, что с разгона даже одного портретиста прикончили, хоть он художник был, а не придворный маляр. Со строительным искусством его ничто не связывало.
– Связывало, – уточнил Йежин. – Пил жуть как!
– Но художественно, – занервничала она. – А вообще‑то не болтай о том, что знаешь только по слухам. Из парня со временем получился бы большой мастер! Возможно, даже дефольскую школу превзошел бы, равной которой нет.
– Это та, что на голых бабах специализируется? – щегольнул эрудицией ротмистр.
Петунка, как ни странно, покраснела еще пуще.
– Все вы хамы и невежды, – топнула она ногой, – в истинном искусстве ничегошеньки не смыслите!
– Не топай, – посоветовал ей весьма обиженный Йежин, – а то у тебя рана откроется.
– Это не та нож… нога, – поправился Збрхл.
– Погодите, погодите. – Дебрен поднял руки, и хоть на сей раз ничем аппетитным не запахло, все застыли в ожидании. – Двери нет. Баррикада – так себе. Грифон, насколько я понимаю, жив и разъярен. Так, может, лучше поговорить о более важном, а не о кулинарии?
– Дебрррен прррав! – Поддержка пришла оттуда, откуда он менее всего ее ожидал. – Буррьон хоррестирррин! Скрреррроз!
– Захлопни клюв, – буркнул магун. – Что здесь произошло?
– Произошло то, – от имени собравшихся сказала Ленда, – что ты превратил в порошок историческую и чертовски Дорогую Петункину дверь. Щепка из двери угодила Петунке в ногу, правда, Збрхл, который в этот момент сбегал со второго этажа, принял это так близко к сердцу, что еще на бегу принес обет. Среди многочисленных и разнообразных ругательств проскользнуло обещание, что он не двинется отсюда, покуда жив грифон. А потом они на пару с Йежином на Петунке платье порвали. Якобы чтобы остановить кровотечение.
– Была кровь! – Збрхл саданул по полу древком бердыша. – Ты что мне инсеминируешь, коза глупая?
– Инокри… – начал Дебрен. И умолк. – Госпожа Петунка, простите. Я слишком много энергии в себе накопил, а дозировать ее невозможно. Либо высвободи всю, либо ничего.
– Паршивое заклинание, – решил Йежин. – Но коли уж выпускать, так надо было по Пискляку лупануть. А дверь… легче просто повернуть ручку…
– Так я ж и хотел в Пискляка.
– Теперь ты так говоришь? – зло глянула на него Ленда. – От ударов по голове ты, кажется, крепко поглупел. Что ж ты его упустил, если была возможность? Судя по тому, что ты сделал с дверью, ясно, что мог бы…
– Не мог. К объекту надо прикоснуться. И как следует. Чем больше площадь соприкосновения, тем слабее единичный поток. И больше надежда, что переживешь истечение.
– Пережи… – охнула она, гнев мгновенно превратился в страх. – Это… опасно? – Дебрен пожал плечами, указал на разбросанные по всей комнате обломки дерева. – Я не об этом. Я о чародее.
– Рискованно, – осторожно отметил он.
– Ты мог погибнуть? – уточнила она.
– Все мы могли, – отрезал он. – И до сих пор можем. Давайте ближе к делу. Что с твоей головой? Збрхл прав: кто‑то должен взглянуть на это профессионально. А коли разговор о ненужном риске… На кой черт ты выбежала во двор? Перьев для шляпы поискать?
– Оскорррбррение! Крревета! – пропищал потенциальный поставщик перьев. – Ррренда добрррая! Ррррыцаррственная!
– Рыцари тоже не для того существуют, чтобы павлиньи чубы с поверженного врага сдирать, – пожал плечами Збрхл. – А тебя, бульонщик, как раз добрая‑то госпожа Ленда дверью прихлопнула. Когда за Дебреном бежала. Это я еще понимаю. Но чтобы второй раз голову подставлять, к тому же ради какой‑то канарей…
– Канарейки маленькие и желтые, – буркнула Ленда. – Если б не его брови и совиная ширина… лица, я сказала бы, что это настоящий ВИП.
– Для таких у нас есть следующая комната, – похвалился Выседел. – Та, в которой Претокар так жестоко по Ледошке проехался. Разочаровал, значит. Но что общего с аристократией и монархами у этого грифоньева пособника?
– Комната у нас только для ВИПов, – напомнила ему жена. – Что везде расшифровывается как «Власть и Положение» или «Важные и Премудрые». Этот петушок, конечно, существо премудрое. Но не важное, хоть и важничающее, вернее, возомнившее о себе.
– ВИП означает Весьма Интересный Попугай, – пояснила Ленда. – А иначе еще: ОРП, то есть Очень Разумная Птица. – Она подошла к камельку и подняла руку. Птица даже не встопорщилась. Опустила хохолок, прищурила как бы совиные, но чуточку насмешливые глаза, глухо заворковала по‑голубиному. Дебрен подумал, что и сам прореагировал бы так же. Каждый, кого рука Ленды наградила бы такой нежной лаской, мурлыкал бы от счастья на свойственном ему языке. Разница была лишь в том, что Дебрен не прикрывал глаз. Лицо девушки снова выражало прямо‑таки детский восторг. – Я видела таких в дневнике Мрачной Валь. Когда была маленькая. Мне даже не хотелось верить, что в природе где‑то могут жить такие изумительные существа. Видите, как у него перышки переливаются?
– Дррроп, – проскрипела птица.
– Потому что в жире измазался, – опустила Ленду на землю Петунка. – Я человек не мстительный, но Збрхл прав. Лучше всего этого петушка сразу по горлу и в горшок. Вы не в самое удачное время к нам попали, у нас как раз запасы кончились. Мы продукты в деревне держим. Здесь мышей полно с тех пор, как нетопыри последнюю кошку сожрали. Надо было идти за новой. Вот и получается, что Ленда не зря рисковала, выходя во двор. Потому что на сегодня это весь наш провиант.
– Дррроп, – повторила птица, явно наслаждаясь звучанием слова. – ОРП. Огррромный Рррразумный Порхач.
– Не позволю съесть Дропку! – Девушка обвила попугая ремнем, прижала к груди.
Дебрен вздрогнул, сделал полшага к ней. Ореховый, искривленный и очень внушительный клюв неожиданно оказался близко от глаз Ленды. Достаточно одного быстрого движения и…
– Добррррая Рррренда, – забулькала птица. – Чисто зррратое серррдечко.
– Да, кстати, относительно золота, – вспомнил Збрхл. – Слушай, ты, бульонщик! Ты здесь, я слышал, кур насиловал, да и смерть у тебя на счету есть. Правда, касается это куриного рода‑племени, но поскольку ты и сам летун, то попадаешь в один ряд с жертвами. А за такие действия казнь полагается. Я уж не говорю о твоей помощи уроду против честных людей. Короче говоря – тебе конец. Но поскольку у тебя не совсем злые глаза, дам тебе шанс себя реабилитировать. Говори, что Пискляк сделал с моей шкатулкой. И вообще все о нем. Где у него укрытие, как он дерется, как у него с логикой?
– Секрррет.
– Отодвинься, коза. Я ему покажу секреты, этому бульонщику!
– Дрррроп эмиссаррр! – запротестовала птица. Ленда крепче прижала ее к груди. – Запррррещено!
– Он прав, – согласился Дебрен. – Если он прибыл сюда в качестве посла, его обижать нельзя.
В принципе он не имел ничего против миски хорошего бульона. Но за такой, как сейчас, теплый взгляд Ленды пожертвовал бы и целой бочкой.
– Не учите кондотьера военным законам, – пожал плечами ротмистр. – Как с послами обращаться, я знаю. Это всего лишь птица. К тому же вредная.
– Он мой, – твердо проговорила Ленда. – Я его повалила и взяла в плен. Это о чем‑нибудь вам говорит, господин кондотьер?
– Говорит, – поморщился Збрхл. – Пусть так: он твой. Но, надеюсь, ты позволишь твоего пленника чуток порасспрашивать? Он многое знает. А знание – оружие в современной войне.
Она хотела было запротестовать, но Дебрен опередил ее.
– Ленда спасает тебе жизнь, – обратился он к птице. – Ты мог бы кое‑что для нее сделать. Например, сказать, почему к нам так прицепился твой Пискляк?
– Угрррроза.
– С ним трудно договориться, – предупредила Петунка. – Из семейных преданий я знаю, что некогда попугаи были очень болтливы. Но у этого выродка наполовину совиная кровь. У его отца не оказалось подружки нужных кровей, а поскольку он по ночам шлялся…
– Рррродитеррей оскорррбрряешь, – предостерегающе бросил Дроп.
– Факт, – поддержал его Йежин, вернувшийся после осмотра чердака. – Не следует к милсдарю Дропу цепляться. Сама знаешь, как здесь у нас с такими делами сложно.
Петунка, кажется, знала, потому что замолкла.
– Мы ехали через мост, – продолжал допрос попугая Дебрен. – Если бы грифон на нас не напал, мы поехали бы на юг, вообще не имея понятия об этом трактире. Так о какой же угрозе ты говоришь?
– Угрррроза. Ррррразведка. Смеррррть грррифона.
– Пискляк нас испугался?
– Прррравда.
– Значит, да, – сказал Йежин.
– Благодарю. Ленда, поставь господина Дропа. – Девушка, слегка удивленная, слегка недоверчивая, послушалась. – Ведь вы господин, не госпожа, верно?
– Огрррромный, – тут же надулся совино‑попугаячий гибрид. – Куррррры с ума сходят!
– Я понял. Значит, поговорим как мужчина с мужчиной. Тебе можно верить? Ты умеешь держать слово?
– Ррегурряррно. – Дроп напыжился еще больше. Збрхл сплюнул, но от комментариев воздержался. – Грррранит!
– Он говорит, что его слово как камень, – на всякий случай пояснила Ленда. – Всегда.
– Спасибо. У меня есть предложение, Дроп. Будучи правой рукой Пискляка, ты мог бы отыскать его и уговорить пойти с нами на переговоры.
– Гррррифон моррчун.
– Не говорит? – догадался магун. – Но ты‑то говоришь…
– Грубо говоря, – буркнул Збрхл.
– …и можешь переводить. У меня следующее предложение: передай ему, что ссоры мы не ищем и мстить не будем. Поэтому, если он отстанет, то по‑доброму…
– Прости, что прерываю, – проговорил ротмистр. – Но я не хочу, чтобы ты бросался обещаниями. При переговорах следует выражаться точно. А если не с юристом имеешь дело, то и прямо говорить, что и как.
– О чем ты?
– Ссоры я и правда не ищу и мести тоже, но не хочу, чтобы из твоих слов трахнутый котяра сделал вывод, будто я оставлю его в покое. Потому что не оставлю. Даже если он деньги и шлем вернет.
– Независимо от того, какой стороной, – договорила как бы серьезно Ленда.
Ротмистра ей спровоцировать не удалось. Он был хмур, даже обеспокоен.
– Знаю, что я подрываю твою позицию в переговорах, – признал он. – Но я не рыцарь. И не юрист. И не король. Я солдат, и мое слово что‑нибудь да значит, а не какое‑то фу‑ты, ну‑ты. Я поклялся, что либо грифон, либо я, и если не сдержу клятвы, то больше в зеркало не гляну.
– А раньше поглядывал? – не выдержала Ленда. – Бедняга. Неудивительно, что ты смерти ищешь. Ибо то, что ты вознамерился сделать, неизбежно закончится смертью. Дебрен уродину чарами не смог прикончить, а ты топором собираешься? Да небось еще и Гензу втянешь? Ты кретин. И эгоист.
– Я согласна с Лендой, – заявила хозяйка. – За исключением того, что сказано о зеркале. Странные у вас в Бельнице критерии красоты. Но вот относительно Пискляка ты сказала умно. Полная дурь – на грифонов охотиться. Многие уже две сотни лет охотились, а результаты налицо.
– Оставим это пока, – опередил ротмистра Дебрен. – Возможно, грифон наше предложение высмеет. Посмотрим. А пока я предлагаю послать попугая на разведку. Кто против?
Возражавших не оказалось.
– А если мерзавец его сожрет? – Ленда машинально погладила птицу по хохлатой головке. Дроп зажмурился, забулькал от удовольствия. – Не нравится мне твоя идея.
– Я веррррнусь, – заверил Дроп. – Ррренда добрррая.
– Он вернется, – вздохнула Петунка, ухватив оконную раму кочергой и придерживая ее, пока Йежин закрывал задвижку. Збрхл стоял позади, держа наготове алебарду, а Дебрен – руку, сложенную для гангарина. Это оказалось излишним: грифона за окном не было. – Они всегда возвращаются. Такова их миссия.
– Это попугай, – встала на защиту Дропа Ленда. Из‑за поврежденных ног она не принимала участия в проветривании комнаты. – Он из теплых стран. В лесу зимы не выдержит. Где‑то ему надо жить.
Не поднимаясь со скамьи, она сунула метлу в ведерко и принялась колотить по торчащему из топки слишком длинному полену. Как всегда, делала это тщательно, но без особого энтузиазма. Ей даже удалось приглушить немного огня в одном месте, но одновременно столько же новых огоньков вспыхнуло в другом. Примерно четыре шестых бусинки в этом смысле в камельке держалось равновесие.
– В лесу дупел полно, – проворчала Петунка.
– Попугаю в дупле холодно.
– Так пусть на приличную работу устроится. Деревень, что ли, мало? Болтать умеет, а его отцы и деды еще лучше умели.
– Что значит – отцы? – удивился Йежин, вынимал болт из желоба арбалета. Приказ Петунки был совершенно однозначным. Йежин не был воином и, расхаживая с заряженным оружием, становился опасным. – Ведь отец может быть только один.
– Все не так просто, – раздался сквозь тучу пыли голос Ленды. Последнее слово прозвучало тише, так, словно девушка не вовремя прикусила язык – впрочем, Дебрен не был в этом уверен. Кашель тоже прозвучал как‑то иначе, но все же он решил, что слова Ленды предназначались жене, а не мужу. Такой вывод он сделал по второй фразе: – Мужики бы его тут же на вертел насадили и, возможно, даже предварительно ощипали. Перо ценное.
– Я его сам ощиплю, – пообещал Збрхл, отставив алебарду и поднимая кубок. – Если сразу не вернется.
– Значит, надо бы замок поискать, – тянула свое Петунка.
– В замке б его сразу же в клетку засадили.
– В золотой клетке бывает неплохо. Есть дадут, ближе к печке поставят, партнера у зооходца прикупят…
– Ты бы хотела в неволе жить?
– Не знаю, – сказала она тихо. – Знаю только, что постоянно терпеть обиды не захотела бы. Но неужели так уж…
Они замолчали. В проветренной комнате посветлело, дым нашел себе место под бревенчатым потолком. Ленду снова стало видно.
– Ну как там, Замарашка? – заинтересовался Збрхл. – Не устала в пепле копаться? Дебрен, ты мог бы какую‑нибудь палку‑самобойку выколдовать? Страшно смотреть, как девушка мучается.
– Так не смотри. Помучайся за нее, – язвительно бросила Петунка и вслед за ротмистром взялась за кубок.
– Недостойно мужчины метлой махать.
– Удобная позиция. Мои парни тоже в свое время на это ссылались. Полдюжины розг обычно хватало, чтобы они пересмотрели свои взгляды.
– Серьезная ошибка воспитания. Я знаю, что из‑за грифона вам недостает рабочих рук, но проблемы решают не так. Разумная родительница постаралась бы побыстрее дочку на свет произвести, а не отроков в баб превращать.
– А если у разумной снова мальчик получится?
– Значит, надо действовать, пока не будет результат. Я, к примеру, когда еще молокососом был и не очень‑то умел с арбалетом обращаться, до тех пор в щит стрелял, пока наконец какой‑нибудь болт не попадал куда надо.
– Ха, – вздохнул Йежин. – А что, если болты кончатся?
– У стрельбы в щит, – холодно проронила Петунка, – нет ничего общего с сознательным планированием семьи и воспитанием детей. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, медвежонок.
– Это я‑то не имею? Я ж трех дочерей родил!
– Трех! – Она погрустнела, но тут же взяла себя в руки. – А парней небось с полдюжины, а? Знаю я вас, вояк. Каждому видится дармовая дружина из собственных сыновей. А девочки не особо в охотку.
– Это не только солдат касается, – вставил Дебрен. – Уж так получается, что девчонки неэкономичны. Приданое, дорогая одежда, расходы, связанные… ну, с устережением…
– Знаю, о чем ты говоришь, – глянула она в сторону камелька.
Дебрен рисковать не стал, но уловил момент, когда метла ненадолго успокоилась.
– Он верно говорит, – вздохнул Збрхл. – Прямо‑таки кара господня, что столько девчонок рожается. Ладно б еще такие, как Ленда… Но такой ребенок бывает один на сто. А остальные? Сама маленькая, ручонки худые, кожа тоненькая, волосы до задницы, никак под шлем не упихаешь… Какой из нее воин? Никакой. А достаток народный худо‑бедно растет. И что получается? А то, что если не соседи, так куммоны или какие другие кочевники нападают. А вот если б, скажем, два‑три, ну, пусть только два парня на одну девочку рождались, то было бы кому оборонять. А так что? Пепелища, плач, несчастья. Парни перебиты, девки перепорчены. И выходит тем, кто с фронта вернулся, невесту‑то трудно найти. Ну и солдаты из‑за отсутствия Другого приличного выбора вынуждены на какую‑нибудь заграничную войну отправляться, чужеземок в плен брать и с ними потомков плодить. А это спираль насилия накручивает.
– Значит, все дурное – из‑за баб? – уточнила Ленда.
– Я этого не сказал. Бог вас такими создал; не ваша вина, что вы сверх меры размножаетесь.
– Прости Петунке глупый вопрос о полудюжине сынов. С таким подходом ты, наверное, две дюжины намахал. И только благодаря такому обилию те три девочки проскользнули. В толчее легко прошляпить. Или, может, Здренка выпросила у тебя помощницу для махания метлой? А, Збрхл? Ты, сраный мужицкий шовинист?
– Ленда!
– А ты лучше помолчи. Осточертело мне по этой дубине молотить! Чародей, мать твою, а нас в коптильню превращает.
– Не кричи на Дебрена. – Ротмистр не обиделся и хоть погрустнел, встал на защиту магуна скорее из мужской солидарности, чем из желания реванша. – Не его вина, что у тебя так ступни выросли.
– Дались тебе мои ступни. У меня рост – в сажень! При таком росте, я думаю, можно иметь ноги немного побольше, чем у нормальной женщины. Я в разведке не служу!
– Не его вина, говорю, – спокойно продолжал Збрхл. – А если и вина, так твоя. Не потому, что тебе Петункины туфли жмут, хоть ей‑то не жмут. Тебе что, лапти больше нравятся?
– Лапти?! К выходному платью, дамастом обшитому? Да я б со стыда подохла!
– Дебрен о тебе заботится, вот у него выхода и не было. Ему надо было помещение прогреть.
– Именно этим дерьмом, – буркнула она тише, тыча в перерубленный натрое и засунутый в топку таран.
Дебрен вздохнул, но больше не пытался ничего объяснить. Она была права. Не совсем, но все же. Самое скверное то, что он с самого начала чувствовал, как по коже бегают мурашки, а это однозначно свидетельствовало: торчащее из печурки бревно излучает магию. Но выходя за пределы баррикады, они рисковали и спешили, а из‑за этой спешки продолжали торопиться и потом. Збрхл сразу набросился с бердышом на один конец бревна, а Дебрен колдовал у другого, высушивая его для огня.
Потом занялся прочисткой трубы – немного телекинезом, немного алебардой. Ну и упустил. А трубу так и не прочистил.
Возможно, грифон – а может, и один из его снарядов – разделался с другим концом дымохода. Скорее всего грифон и скорее всего сознательно: второй дымоход, тот, что шел от печи, тоже оказался забит. В результате огонь в топках погас, и когда Дебрен с Лендой вернулись из мойни, трактир был сильно выстужен.
– Мы тоже не без вины, – продолжал Збрхл. – Особенно я как дипломированный машинник. Должен был сразу понять, хоть это всего лишь полупродукт и совсем иначе выглядит, когда его уже окуют и заострят. Но ведь и ты тоже больше на Западе воевала, а это совройское изобретение. Я только на гравюрах такие огнеблевалки видел. У нас их не применяют. Чертовски негуманное оружие.
– И название неприятное: «огнеблевалки» – заметил Йежин.
– Ну, официально это называется Органы… или, может, Орган… ну, того усатого мерзавца, который у них во времена демократии правил. В его честь так обозвали огневую систему. Дескать, не погасишь, хоть облюешься весь. Кажется, во время испытаний, когда армия снаряд опробовала, именно такой инцидент случился. Дюжине бойцов с ведрами приходилось бегать от колодца к халупе‑цели и пытаться спасти халупу. Колодец осушили, половина солдат от усилий поблевала, а халупа как зашлась, так и сгорела, потому как снаряд погасить не удалось. Так что не кривись, что Дебрен не справился.
– И продолжай долбить бревно, – докончила Петунка. – Мы, бабы, для того и существуем. А что касается дочек, мишка… Мы здесь все люди взрослые, да и не девицы, так что если уж о том речь зашла, то, может, я тебе помогу.
Что‑то стукнуло. Дебрен оглянулся и увидел, что это метла. Об пол. Ленда наклонялась к ней, ругаясь себе под нос. Красная, с покрытым потом лбом. Дебрен поднялся с лавки, подошел к бочонку, начал наполнять кубок.
– Слушаю. – Збрхл, наоборот, свой кубок отставил.
– Как вы со Здренкой поступаете, чтобы дочку заделать?
Ротмистр слегка онемел. Ленда украдкой отерла лоб и изобразила на лице одну из своих паскудных усмешек.
– А кто‑то здесь говорил, – буркнула она как бы про себя, – что девиц в комнате маловато.
– Здренка… – Збрхлу пришлось откашляться, хотя в кубке еще колыхалась пена. – Здренка померла. Послеродовая лихорадка.
Сделалось тихо. Тишина была недолгой, но красноречивой. Ротмистр поблагодарил слабой улыбкой.
– Такова наша бабья судьба, – проворчала хозяйка. – Порой кончаются болты, чтобы в шит долбить, но чаще щит, чрезмерно издырявленный. Сожалею, Збрхл. Давно?..
– Когда родила младшенькую. – Он нахмурил брови, посчитал на пальцах. – Средней восемь весен, потом мне с долговременным контрактом подвезло, аж в Анвашских колониях, потом прошло какое‑то время, пока я домой вернулся… ну и беременность… Ну да… – вздохнул он. – Пять лет будет.
Дебрен подошел к Ленде, подал кубок. Она молча взяла. Выглядела она забавно: парик подсох у огня, и волосы разлохматились, как соломенная крыша после бури, а нарядное платье весьма странно сочеталось с покрытым сажей лицом. Но Дебрена это нисколько не рассмешило – Ленда была слишком грустна.
– Странно ты годы отсчитываешь, – заметила Петунка. – Начиная со средней дочери. Нетипично.
– Потому что она самая любимая, – смущенно улыбнулся Збрхл, но в глазах у него поигрывали блестки. Он не смотрел ни на хозяйку, ни на топку, а глаза поблескивали все равно. – На туфельки она уже не писает, не ревет по любому поводу и отцу еще не дерзит. За меч уже хватается, арбалет винтом натянет, а платьем с каймой пока еще брезгует. – Он вздохнул, поднял кубок. – Я всех жутко люблю, не думайте. Но старшая, кажется, в сердце обиду за мать носит, считая, что во всем виноват я. К тому же младшенькая мне всегда о несчастье со Здренкой напоминает. Ну и неловкие обе, хоть каждая по‑своему. А эта – как золото. И к учению тянется. Сяду, бывало, на завалинке, профессиональную хронику просматриваю, а тут этот воробышек на коленки забирается, палец в гравюру тычет и щебечет: «Это верленская берульда, правда, папка? Шестнадцатиколесная, на болотистом грунте хороша, но немного низковата. Два крюка и помост фиксированы ободом, а внизу рог». Любой родитель растрогается, верно?
– Верно, – согласилась Петунка. – Хоть многие спросили бы сквозь слезы умиления, что это за штуковина такая: верленская берульда.
– Верленская белюарда, – пояснил Дебрен. – Этакая осадная башня. С тараном внизу. С рогом, значит.
– Так я и думала. И ты мне, Збрхл, недостатками образования в глаза тычешь? Дескать, превращу сыновей в барышень, если они время от времени комнату подметут или портянки постирают? А сам что? Кнехта из малышки делаешь? Вот так бывает, если две дюжины сынов настругаешь. Атмосфера в доме настолько мужской становится, что бедные девочки стоя на туфельки писают. Потому что не знают, с кого положительный пример брать, вот и подражают толпам братьев.
– Мои дочери не!.. Дерьмо и вонь! Они женственные, как черт знает что!
– Но ты о них не заботишься. Им после парней приходится дочитывать. И про что? Про какую‑то паршивую белюарду. С рогом внизу. Представляю себе, как это на гравюре выглядит. Мэтр Роволетто – тот, которого грифон по ошибке за комнатного маляра принял и убил – показывал мне один такой батальный набросок. Как раз с башнями, дубасящими в ворота. Так что я знаю, о чем говорю. Это не тот предмет, который следует показывать маленьким девочкам. Лучше б учебник вышивания купил, скупердяй!
– Я скупердяй? Да я каждый грош на них трачу!
– На сыновей больше, – фыркнула она.
– На сыновей? Нет у меня сыновей! Один, зараза, родился, так и тот всего три дня прожил!
Снова повисло молчание. И висело оно дольше, чем в прошлый раз.
– Советовались мы по этой проблеме, – проговорил наконец трактирщик. – Правда, по обратной причине, но нам медик объяснил, что способ остается тот же самый, только наоборот.
– Способ? – бросил на него угрюмый взгляд ротмистр.
– Для управления полом ребенка. Надо, понимаешь, я о дочери говорю, потому что мы о ней думали. Надо…
– Йежин… – не совсем уверенно начала порозовевшая Петунка. Но тут же замолчала и махнула рукой, показывая мужу, что он может продолжать. Дебрен заметил, что признание Збрхла ее сильно потрясло.
– Надо, чтобы внизу разместился тот из родителей, от которого ребенок должен пол унаследовать. Потому что природа так устроена, что мужской заморыш…
– Зародыш, – тихо поправила Петунка.
– Ну да, и я о том же… Ну, в общем, он верх берет над женским. И после рождения – и перед тоже. То есть, попадая в женский живот снизу, он потом перемещается выше…
– Давай без подробностей, Йежин, – попросила Ленда. – Главное, чтобы Збрхл принцип запомнил.
– Правда, – согласился трактирщик. – Ну значит, если хотите получить сына, господин Збрхл, то Петунку надо сверху положить.
– Запомню, – тихо сказал ротмистр. И глаза у него на мгновение‑другое сделались масляными. Петунка раскрыла рот, но не издала ни звука. Возможно, лишь выдохнула. Дебрен уверен не был.
– И второй важный момент, – продолжал Выседел. – Более трудный, не скрою. То есть для тебя‑то нет, потому что ты парня хочешь. Но мне пришлось в бабу превратиться. То есть лечь в платье, раскрашенным, в корсете и парике. Том самом, что сейчас на Ленде. Мы специально у одной потаскухи его купили, которая в Золотой Откос направлялась на горняках зарабатывать. Для парня‑то Петунке понадобилось в мужскую одежду вырядиться. Ну и вроде как для верности – волосы остричь, – добавил он, подумав.
Какое‑то время стояла тишина. Некоторые пили пиво. Дебрен поднялся на чердак, проверил, не скрывается ли в заполненном дымом помещении кто‑то, кто тихо ступает и еще тише дышит. Вернулся вниз, глянул на клепсидру. Ленда, вся вспотевшая и печальная, поставила дымящуюся метлу в ведерко с растопленным снегом, поднялась.
– Так что мы решаем? Конкретно – в смысле магии?
– О магической стороне проблемы еще рано говорить конкретно. – Дебрен присел к столу. – Для начала, может, о военной.
Он послюнявил палец и начал вычерчивать схему строения.
– Ох, лучше это замажь, мэтр Дебрен, – первым оценил результат Йежин. – Последнего, который так удачно обрисовал дом, отец попугая Дропа пригласил к грифону. Это было еще при Старогродском Доморце. Приехал сюда инженер, мастер по насыпке валов и другому фортификационному искусству, – ну, так Петунка поинтересовалась, не сможет ли он составить проект дешевой противолетунной обороны. Грифон как‑то об этом узнал, и сюда мгновенно попугай заявился. И так в голове у инженера замутил, что тот согласился поехать с ним и поговорить с Доморцем об охране его пещеры. Ну и грифон его, понимаете ли, по‑своему для безопасности использовал. Голову, значит, на шест насадив. Рядом с тропинкой, которая в пещеру вела.
– Ну и паршивец! – возмутился ротмистр. – Из‑за таких войны черт‑те чем кончаются. Я понимаю: в бою, когда уже ясно, кто, с кем, против кого и за сколько. Но чтобы прикончить специалиста в то время, когда тот обсуждает условия контракта? Это уж ни в какие ворота! О нет… Я шага отсюда не ступлю, пока ихний разбойничий род засирает землю своим присутствием. Я или грифон! Вот сволочь! Мало того что заработанные деньги крадут, так еще хотят самое солдатскую службу на нет свести!
– Спокойно, Збрхл, – холодно бросил Дебрен. – Как раз от тебя‑то ждут консультаций. Ты – офицер. Если сейчас тебе не поручают командования, то только потому, что баталия весьма уж специфическая. Грифон, на мой взгляд, лишь часть проблемы, а вся проблема может быть скорее магической, нежели военной. Так что временно оставим в покое вопрос командования, лады?
– Насколько я понимаю, – сказала Ленда, смахивая пену с губ, – кандидаты в юбках сразу отпадают?
– Сразу, – твердо проговорил Збрхл. Дебрен с удивлением подумал, что впервые слышит ротмистра, так резко противостоящего девушке. – Мне еще жизнь дорога. А у нашего рода есть трагический опыт службы под бабьим командованием.
Ленда, как и Дебрен, сбитая с толку, снова занялась пивом.
– Итак… это «Невинка». То есть трактир. Я обозначил тут все отверстия, через которые мог бы проникнуть грифон. Мы видим здесь изображения низа и чердака.
– Ага, это чердак, – покачал головой Йежин. – А я‑то думал, ты гумно не на месте изобразил.
– Нет, это верхний уровень. Нарисован для ясности рядом. Хозяйственные постройки я опустил. Сожалею, но мы не сможем их защищать. Хорошо, если дом защитим. Я прав, Збрхл?
– Абсолютно.
– Уже существующих отверстий, – продолжал Дебрен, – в принципе столько же, сколько и нас. Вот это двери, – указал он на обе баррикады. – Из кухни можно выйти через третью, маленькую, а в подвале есть лаз для опускания бочек. Пятое отверстие – в крыше. Другие дыры пока что не опасны, хотя четыре камня пробились на первый этаж.
– Значит, дом мы защитим? – неуверенно спросил Йежин.
Дебрен не ответил. Многозначительно взглянул на ротмистра. Збрхл допил пиво и почесал подбородок.
– Как с Гензой?
– Одно ребро треснуло неудачно, – вздохнул Дебрен. – Могло бы пробить легкое, поэтому я усыпил его как следует. Правду говоря, это скорее летаргия, чем сон. Больной не станет вертеться и ничего себе не повредит, гарантирую. Но и грифону ничего не сделает. Если мы его послезавтра разбудим, то хорошо.
– Понимаю, – серьезно кивнул ротмистр. – Тогда, по‑моему, проблема выглядит так: надвое бабка сказала. Если грифон нападет в удачном для него месте, то ворвется в дом. А если на скверную дыру наметится, то не ворвется.
– Я отзываю свою кандидатуру, – известила Ленда. – Меня вконец доконал уровень профессионализма у конкурента.
– Тихо ты, коза. В полном‑то смысле – это не война, нам больше пригодился бы охотник. Но я по своему охотничьему опыту знаю, что зверь такой величины, как Пискляк, от одного болта не падет. Дебрен ему из мойни в заднюю лапу угодил, потом я, стреляя с чердака, по ребрам прошелся. Ты в него алебардой ткнула…
– И он еще из кудабейки получил, – дополнил Дебрен.
– Метлу я в счет не беру, потому что это оружие скорее психологическое. И что? А ничего. Он как летал, так и летает, быстро бегает и вообще кажется вполне нормальным. Это значит, что его надо крепко долбануть, чтобы он пал. А у нас единственный исправный арбалет.
– Да и тот заедает, – напомнил Дебрен. Однако ни на кого не глядел.
– Потому что ты его в снегу вывалял, – и не подумала сжалиться Ленда. – Я проверила в мойне: он был в полном порядке. Пока ты его вместе с этой несчастной дверью… В следующий раз, если захочешь из себя живой вулкан сделать, то уж разреши мне нести самые деликатные предметы.
– Только в другой раз его по голове алебардой не бей, – вступился за чароходца Збрхл. – А возвращаясь к грифону: стойкая уродина. У нас все скверно. С мобильностью – потому что Ленда никому не успеет на помощь прийти. С вооружением – потому что из тяжелого оружия у нас четыре штуки на пятерых. Вдобавок арбалет за полштуки следует считать, потому что чудес не бывает, и арбалетчик не успеет второй раз зарядить оружие до того, как до него доберется грифон. Тесаки я не рассматриваю.
– Поправь, если я не так поняла: ты говоришь, что нам уже конец?
– Нет, коза. Я говорю, что для удержания даже столь укороченного фронта у нас маловато сил.
– Что предлагаешь? – спросила Петунка.
– Военное искусство знает только один рецепт: дальнейшее сокращение фронта. – Збрхл обвел взглядом комнату. – Если б мне пришлось решать, я защищал бы только ее.
– Отдать дом на милость этого сопляка? – ударила трактирщица кубком по столу. – Сам не знаешь, что несешь!
– Убери свой гонор в портянку, как говорится. Я понимаю: это непростое решение. Дом – он и есть дом, у каждого сердце болит, если в нем враг бушует. Но краткая оккупация – это никакой не…
– Последняя краткая оккупация закончилась тем, что был сожжен хлев. Я сама поджигала, холера! Я человек культурный и без нужды не ругаюсь. Так что если я говорю об этом сукином сыне, что он сопляк, то это что‑то значит! – Покорная мина Збрхла успокоила ее, поэтому она уже тише, но и еще более грустно добавила: – Вони его отходов вынести невозможно. Когда он был еще маленьким птенчиком, мы все испробовали: известь, мыло, даже благовония, бочонок которых Доморец вместе с другими трофеями подбросил. Ничего не помогало. Если он где‑нибудь опорожнит пузырь или кишки, то как нос ни затыкай, не выдержишь и бусины. Помогал только огонь. После той оккупации хлева обе выжившие свиньи вскоре подохли. Правда, вторую Йежин сам добил, чтобы потери минимизировать. Но не минимизировал, потому что все равно мясо есть было невозможно. Одна польза, что на какое‑то время мы крыс изгнали, раскладывая маленькие обрезки у их норок.
– Постой, постой, – удивленно взглянул на нее Дебрен. – Я правильно понял? Пискляк еще в птенческом возрасте наведывался сюда так часто, что у вас возникали проблемы с его отходами?
– Разве я не сказала? – смутилась Петунка. – Черт побери… Прости. Мне казалось очевидным… Да, были у нас проблемы. И с отходами, и с самим сопляком в основном. Еще будучи яйцом, он трех прекрасных несушек замучил.
– Яйцом?
– Он сюда яйцом попал. Доморец уже в могилу глядел, когда ему в лапы попали купцы, которые везли павлиниху. Так он ее из‑за отсутствия лучшей к себе в пещеру затащил, превратил в свою бабу и заделал ей яйцо с грифончиком внутри. Мать, понятно, беременности не выдержала. Когда уже подыхать начала, муженек ее когтем распорол, еще живую бросил и прилетел к нам. С приказом, чтобы мы ему потомка подержали, пока тот не проклюнется, а поскольку надвигалась зима, так и до весны.
– Так вы его сами?.. – Збрхл не договорил.
– В том‑то и дело, что сами, – сказала она с горечью. Дебрен смотрел на слезы, стоявшие в широко раскрытых, очень синих глазах. – Сами, на свою собственную голову… А единственная от него польза, что сопляк мою метлу уважать научился. Я его обычно метлой гоняла. Чтобы не повредить.
Стало тихо. Никто не решился спросить, хоть у всех этот вопрос вертелся на кончике языка. Дебрен не удивился, услышав голос Ленды. Она была женщина. И хоть редко с ней такое случалось, умела придать словам мягкость пуха.
– Что случилось, сестричка? – шепнула она, прикрывая ладонью руку Петунки.
Трактирщице понадобилось еще немного времени, чтобы успокоиться. Хотя глаза у нее все еще блестели, голос уже звучал нормально.
– У тебя сын всего три дня был, мишка. А ты до сих пор боль в сердце носишь. Я ее носила в сто раз дольше. Я не говорю, что в сто раз больше боли, но… Всякий раз, как я входила в комнату, она смеялась, ручонки протягивала, что‑то там по‑своему гулила. Я одну беременность не доносила, так что могу сравнивать. Я скажу так: ребенка тем больше любишь, чем дольше его нянчишь. Пропорция непростая, но… Поэтому утешаю себя тем, что все получилось лучше, что если б это были Вацлан или Роволик…
– Это наш младший, – пояснил Йежин.
– Что случилось? – повторила, пожалуй, еще мягче Ленда. Уже обе ее руки обхватывали руку золотоволосой. Она была выше ростом, худощавее, как‑то угловатее, чем трактирщица. У Дебрена она ассоциировалась с мальчиком, утешающим более взрослую, но и более слабую женщину. Но хотя эти две женщины так сильно отличались, все равно несколько мгновений выглядели сестрами.
– Он ее украл. Я все лето под грушей колыбельку ставила и ничего… Девочка, единственная в роду. Я думала, что она в безопасности. Что ему и в голову не придет… И, собственно, я была права. Потому что он не хотел малютку обидеть, даже нашел ей кормилицу, хотя она уже подросла и хватило бы козьего молока. Но он летал к самой Румперке и отыскал самую грудастую девку, какую я в жизни видела. А когда все кончилось и он ее выпустил, она зашла сюда и рассказала, что ему трижды приходилось с выгона взлетать, все никак пленницу поднять не мог. Девчоночка была как эта вон печка – хоть и всего шестнадцати лет. А Доморцу в то время было уже много лет, одной лапой в могиле стоял. Ну а потомка не было. Так что, когда ему эта павлиниха попалась, он собственные правила нарушил, на миссию наплевал и мою дочурочку в заложницы унес. Потом опустился здесь с окровавленным яйцом, положил его и сказал, что, если я ему весной не верну птенца целым и невредимым, то он мне ребенка тоже не отдаст.
– Я его убью, – тихо проговорил Збрхл.
– Он сам себя убил, – буркнул Йежин. – Ударившись о башню ратуши. Петунка сказала: «Старик он уже был». Плохо видел, не услышал, как нетопыри, летевшие в наблюдателях, его предупреждали. Ну и он так врезался в румперкскую ратушу, что бургомистру с советниками пришлось снова в старую, деревянную перебираться. Потому что каменщики гарантию башне не давали.
– У девки молока было в избытке, – тянула свое Петунка, – Но опыта никакого. Вот и не углядела за детьми. Обе заболели. Я утешаюсь тем, что моя маленькая очень быстро угасла. Раз‑два – и конец.
– У этого паршивца «раз‑два» не получится, – скрежетнул зубами Збрхл. – Хоть он всего лишь сыночек. Но не получится.
– Спокойнее, – тихо сказал Дебрен. – Налей‑ка лучше пива. Не этого. Крепкого налей. А ты, Петунка, выпей.
– Нет. Мы для себя ничего не берем из того, что от них получаем. А Пискляк чаще, чем его отец, подбрасывает нам добычу, захваченную на княжеском тракте.
– Княжеском?
– Там, – она указала на переднюю дверь, – старая дорога. Ее еще язычники в лесу прорубили, до того, как Морвак возник и стал королевством. Веками по нему люди ездили, да и сейчас еще пользуются, хоть это и неудобно, и небезопасно. Но в некоторые места иначе не доберешься. Вот и ездят, в основном чужаки, а грифон на некоторых нападает, обирает и добычей делится.
– Запутано все это, – вздохнул Збрхл. – Не будешь пить крепкое? Так я выпью.
– Пискляк, – буркнул Дебрен, – твою метлу боится и уважает. Но ведь подарки‑то не потому приносит, верно?
– Верно. Боятся, мерзавцы, что мы с голоду помрем. А бывали в «Невинке» случаи голодной смерти. Движение слабое, обороты жалкие, бывает и так, что целыми неделями никто на ночлег не остановится. За счет поля тоже не выживешь. Земля бедная, так как никаких животных не держишь. А держать нельзя, потому что если грифон не сожрет, так рысь утащит, волки нападут, а то и волколак.
– Грифон скотину жрет и гостей пугает, – подвела итог Ленда. – И в то же время подкармливает? А может, вы только пиво и другие дурманы получаете?
– Пищу тоже, – ответил хозяин. – И разное добро. К примеру, эти цепочки. Ну, знаете.
– Тогда я не понимаю, – вздохнула девушка.
– Все очень просто, – пояснил Дебрен. – Действует принцип: донимать сколько влезет, но не убивать. Во всяком случае, того, на ком род может кончиться.
– Точно так, – кивнула Петунка. – Если бы речь шла о простом убиении, то история рода кончилась бы на Петунеле Проклятой. Быстро и дешево. А так множество невинных людей пострадало и, вероятно, еще пострадает. – Она налила себе бельницкого. – Надеюсь, хоть вас‑то проклятие не коснется. – Она отхлебнула, поморщилась. – Фу, какая дрянь… За одно только это Ледошку надо бы… Ну ладно. Лучше такое, чем грифоново. Уже моя прабабка поклялась, что не возьмет в рот ничего, что от стервеца Доморца исходит. Потом это распространилось и на остальное. То есть из трофеев мы ничего не должны обращать в деньги.
– Не очень‑то умная клятва, – покрутил головой Збрхл.
– С клятвами и обетами такое случается очень часто, – сухо проговорил Дебрен. – Твои тоже могли бы быть более продуманными.
– Мои‑то как раз на месте. Я или он. Немного рыцарством попахивает, но и порядочный наемник не покраснеет, давая такой обет.
– Покраснеть, возможно, не покраснеет, но жизнью поплатиться может. – Чароходец взглянул на эскиз. – Даже если мы сюда отступим и позволим Пискляку по комнатам паскудить…
– Не позволим! – решительно бросила хозяйка.
– Но даже если и так, – докончил он чуть погодя, – то нам следует помнить об одном. – Он вздохнул, взглянул на девушку. – Ленда, скажи им о нетопыре.
– Плевал я на нетопырей, – фыркнул Збрхл. – Могут в задницу меня укусить. Вот и все, ка что они способны.
– Не в нетопыре проблема, – буркнула Ленда. – Этот сукин крыс угли из топки выбирал. Тебе это о чем‑нибудь говорит?
– Дерьмо и вонь, – проворчал Збрхл. Отвечать не было нужды.
– Но ведь… трактир‑то он не спалит. – Петунка обвела неуверенным взглядом присутствующих. – Дебрен? Тогда проклятие полетело бы к чертовой матери! Два века ничего – и вдруг так вот запросто?..
– Два века и два года. – Ленда, морщась, подтянула ноги под себя, принялась растирать замерзшую ступню. – Ты веришь в магическое сочетание цифр? Двести два. Слева направо читать или наоборот – одно и то же получается. Может, за этим что‑то кроется? Как думаешь, Дебрен?
– Я думаю, – глянул он на лестницу, – что вы были правы.
Дым, которого под потолком собралось много, а на чердаке даже очень много, закружился, погустел. И выплюнул что‑то, что вначале было черным, а потом неожиданно сделалось очень разноцветным.
– Коптирррня, черррт знает что. Вы сдурррерри?
– Дропчик! Ты вернулся!
– Естественно, серрдечко мое! Гаррантия гррранит.
Попугай опустился рядом с девушкой. Ленда тут же протянула руку, нашла нужное место под горлышком, начала мягко почесывать. Птица зажмурилась.
– Извольте, – покрутил головой Збрхл. – Кто‑то, видать, здорово замерз. И решил, что котелок с бульоном не такая уж скверная альтернатива.
– Крррре… – Дроп не докончил: легкого нажима женского пальца на кончик клюва было достаточно.
– Господин Збрхл, – произнесла Ленда официальным тоном. – Не трогайте моего пленника. Я его под честное слово отпустила. И он вернулся. Это дает ему право рассчитывать на уважительное к себе отношение. А поскольку, будучи пленником, он не может вызвать вас на дуэль, то вам следует его уважать. Подло оскорблять того, кто лишен возможности защищаться.
Збрхл остолбенел. Дебрен скрыл усмешку. Без особых усилий. Птица, хоть и обласканная Лендом, в принципе особой радости не проявляла.
– Мы слушаем, Дроп. Что можешь передать?
Дроп стоял на лавке рядом с Лендой, выпрямившись, немного чопорный. Он доходил девушке до плеча.
– На заррре Рррренда, Дебрррен, Збрррхр и щитоносец в дорррогу. Усрровия гррифона.
– Мы должны выехать на заре? – Дебрен взглянул на клепсидру. В их распоряжении осталось немного времени.
– Подтверррждаю.
– А ты подтверждаешь, что твой хозяин нападет на нас и заклюет, как только мы высунем нос из‑под крыши? – криво усмехнулся Збрхл.
– Вздорр!
– Ленда, скажи ему: если он будет тыкать мне в глаза утверждениями, что я мелю вздор, то я его задницей кверху в землю закопаю. Вот будет потешный разноцветный куст.
– Гррррубиян! Паррач!
– Тише, – успокоила она птицу. – А ты, Збрхл, не измывайся над ним только потому, что он слабо владеет человеческой речью. Не видишь? Ему трудно выговаривать слова, не содержащие руну «Р». Я читала, что это из‑за строения гортани. Ему приходится слова «нет» и «да» другими заменять.
– Прррравда.
– А что, – медленно спросил Дебрен, – если мы не уедем на рассвете? Или, например, уедем не все?
Дроп взъерошился, потом встряхнулся, как мокрая собака.
– Смерррть. Кррровавая ррррубанина. Пожаррр в экстрррремаррьных усрровиях. – Он повернул голову, окинул девушку умоляющим взглядом. – Отпррраврряйся в дорррогу! Прррошу!
– Так уж тебе это нужно? – Збрхл играл кубком. – Любопытно бы узнать почему? Нам тут рассказали увлекательную историю об одном инженере, специалисте по малым крепостям. Которого некий охотник за учеными головами так же усиленно уговаривал. Это о чем‑нибудь вам говорит, господин попугай?
– Рррродитеррь? – неуверенно спросил Дроп.
Ленда протянула, руку, словно хотела погладить хохлатую голову. Но отдернула. В глазах у нее тоже были неуверенность и вопрос, адресованные Дебрену. Магун усмехнулся про себя. Не совсем искренне. Было что‑то покоряющее в ее доверии.
– Дроп, – сказал он тихо. – Посмотри мне в глаза. – Попугай, не сопротивляясь, исполнил пожелание. – Ты наверняка знаешь, на что способны такие, как я. С тобой может случиться кое‑что похуже куста, торчащего из земли. Знаешь? – Дроп кивнул. – И случится. Если ты попытаешься лгать.
– Пррравда, – сказала птица, – искррренняя.
– Почему мы должны тебе верить?
– Ррренда.
– Ленда? – Дебрен уже знал ответ; он был единственным на свете человеком, которому так легко удалось это понять и признать разумность. Но ему еще надо было услышать.
– Ррренда добрррая. Избррранная. – Дроп говорил тихо. Он был так взволнован, как только может быть взволнована птица. – Дурррная исторрия… Острррие херррувима. Прррямо в серррдце. Серррдце раааскоррото. Срррам, – докончил он еще тише, неловким движением клюва поправляя какое‑то торчащее перышко. Он никому не смотрел в глаза. А главное – не смотрел в немного синие, немного зеленые глаза с золотыми крапинками. Глаза, которые становились все больше.
– Ну нет, дерьмо и вонь… – Збрхл первым пришел в себя. – Держите меня. Знаете, что этот бульонщик только что сказал?
– Я не знаю, – признал с подкупающей простотой Йежин.
– Дебрен? – Петунка, нахмурив брови, выжидающе смотрела на чародея.
– Дебрен? – Ленда бросила на него умоляющий взгляд, по‑детски растерянный.
Збрхл издевательски поморщился, но и в его взгляде не было уверенности.
Все ожидали. Все пятеро.
– Да, – сказал Дебрен. – Я ему верю.
Ротмистр засопел, покрутил головой, молча потянулся за кубком. Ленда заморгала, слегка приоткрыла рот. Одна Петунка оказалась на высоте.
– Почему? Телепатия? Ты читал у него?..
– Нет.
– Тогда почему же?.. Откуда ты знаешь, что он ее?..
– Ты этого не поймешь. – Он слегка улыбнулся. – Я и сам не очень… Они просто не были знакомы, а потом Ленда… ну, Ленда прижала его дверью.

– Можно тебя попросить?..
Дебрен глянул в сторону камелька, у которого Ленда и Дроп сидели на двух противоположных концах лавки, грея замерзшие ноги и притворяясь, будто не видят друг друга. Хозяин с Збрхлом спустились в подвал проверить, как дела у перенесенного туда Гензы.
Он утвердительно кивнул. Петунка провела его через кухню, людскую и узкий коридор в жилую часть дома. Остановилась перед узкой дверцей, сверкнула ключом, щелкнула замком, и они оказались в маленькой комнатке. Странной для лесного трактира.
Помещение было заставлено баулами, сундуками, тюками тканей и различными мелочами, которые, если перенести их в пещеру, поразительно напоминали бы наваленную грабителями добычу. Альков выполнял также и другую, возможно, еще более важную функцию – гардероба. Над слегка подпорченным, но дорогим секретерчиком висело большое, в три локтя, зеркало яйцевидной формы. Оно напоминало работу невецких мастеров, и если было тем, что напоминало, то Петунке теоретически можно было не сокрушаться ни по поводу продырявленной крыши, ни по поводу разбитых дверей, не говоря уж о крыльце и вывеске. Достаточно продать зеркало.
Некоторые висящие вдоль другой стены платья и шубы также удалось бы обменять на хорошо набитый кошель. Однако Дебрена больше заинтересовали длинные ряды флаконов, баночек, пудрениц, ступочек и прочих некогда совершенно чуждых ему предметов, занимающих три четверти поверхности далеко не маленького секретерчика. А также книги. Ранневековье кончилось, грубо говоря, полтора столетия назад, и небольшие библиотечки не были чем‑то необычным даже в провинции – но это собрание трудно было назвать небольшим. На полках, крышках сундуков, подоконнике, даже на полу стояло и лежало не меньше нескольких сотен книг и хроник.
Самое сильное впечатление на него произвела картина. Только одна – зато большая, выставленная на почетном месте.
– Надеюсь, – усмехнулась хозяйка, прикрывая дверь, – ты действительно не посланник Инквизиции. Потому что это вроде бы считается порнографией, а за порнографию глаза выкалывают.
Она не спеша зажгла свечи.
– Правда впечатляет? – улыбнулась она. – Я чувствовала, что тебе понравится.
Догадаться, на чем основывались ее предчувствия, он не мог. Уж конечно, не на внешности Ленды, формально считавшейся его ученицей, а неформально – в понимании хозяев и большинства людей, с которыми она столкнется в будущем, – также любовницей. Ленда была не из тех женщин, чья красота тут же заставляет броситься на колени. Тем более теперь. Он в свое время – когда‑то, далеко отсюда, в Виеке – пал перед ней ниц и все еще находился в таком положении, но не был ни слеп, ни некритичен, отдавал себе отчет в том, что даже когда у нее отрастут волосы, девица Брангго для большинства мужчин останется девушкой так себе, не красавицей и не дурнушкой. У Петунки была возможность осмотреть ее в мойне, так что Ленда могла обрести в ее глазах кое‑какой вес, но и это не обязательно. Преимущества хорошей фигуры наверняка бледнели в сочетании со слишком мужской мускулатурой и внушительной коллекцией шрамов. Дебрен мог познакомиться только с тем, который находился на колене и обеспечил девушке положение в «Розовом кролике», но теперь туда добавилась рана от болта бельницкого кордонера, а еще раньше, вероятно, несколько других, обычно скрытых одеждой. Ленда была профессиональным солдатом, а таким редко хватало пальцев на руках, чтобы пересчитать шрамы.
К тому же у нее были ужасные манеры.
Нет, Дебрен не знал, откуда взялось убеждение хозяйки трактира, что она встретила истинно тонкого ценителя. Но картина его заворожила.
Полотно было трех стоп в высоту и в два раза больше в ширину. Хорошие краски. Профессиональная работа.
– Это… «Невинка», – сказал он. – Когда мы приехали, было уже темно.
– Перспектива искажена. – Дебрен почувствовал, что Петунка кого‑то цитирует. – Чтобы обеспечить прозрачность передачи. Но, – улыбнулась она, отбросив налет легкой гордости и говоря уже от собственного имени, – в общих чертах он отразил все так, как есть.
– Роволетто? – Она глянула на него искоса и, не переставая едва заметно улыбаться, кивнула. – Ты была права. Он мог стать великим.
– О да.
– Но, – сказал он осторожно, – это не портрет.
Исходная точка помещалась в том месте, с которого можно было видеть и модель во всех подробностях, и максимально большой участок окружения. Для этого художник слегка исказил пропорции и отверг одну из модных научных теорий шарообразности земли. У него земля тоже была круглой, но только вогнутой.
– Верно, – согласилась Петунка. Походило на то, что она не хочет об этом говорить. Вероятно, поэтому передвинулась, встав напротив зеркала, – дело явно было не в том, чтобы немного полюбоваться собой. Через несколько мгновений чародей уловил вспышку паники в пустом до того взгляде синих глаз.
– Махрусе сладчайший! – Она поднесла руки к лицу. – Я просто ужасно выгляжу! Что ж ты мне не сказал?
Она оттолкнула Дебрена к окну – скорее кокетливо, чем энергично, – а сама почти упала на табуретик.
– Я магун, – произнес он, отыскав нужные слова. – Сосредоточиваюсь не на том, что лежит на поверхности. Проникаю вглубь.
Она успела стереть краску с тех мест, где размазанный макияж делает женщину смешной. Сделала это быстро и умело, доказав тем самым, что знает, для чего существует разведенная в жире сажа или отвар из свекольного сока. Теперь она выглядела гораздо лучше, поэтому решилась одарить Дебрена шельмовской улыбкой.
– Например, под ночную рубашку, да?
Он сжал губы, присел сзади на сундучок и занялся созерцанием полотна.
– Ну, на худой конец, сойдет, – проворчала хозяйка, поворачиваясь на табурете. – Как считаешь, остроглазый?
Он оторвал взгляд от картины без особого желания. Но когда уже оторвал, то отметил, что был не прав.
– Считаю… – он замялся, – что Йежину повезло.
Петунка покраснела. Конечно, она использовала и белила, и румяна, и черт знает что еще, кроме них, но кожа была гладкая, и когда она краснела, это было видно.
– Ты очень рыцарственен, – сказала она, улыбнувшись. Она умела себя подать – вскружила бы голову не одному мужчине. – Права была твоя Ленда.
– Ленда? Она сказала, что я рыцарственен?
– Ну, ты же ее знаешь. Она выразила это в такой форме, что средний простой рыцарь тут же выломал бы себе суставы на пальцах, слишком уж быстро стягивая перчатки.
– А, ну конечно, это на нее похоже.
– …но под столь шероховатой формой можно было запросто увидеть совершенно другое содержание. С которым я вынуждена согласиться.
Она смилостивилась над Дебреном, отвернулась и принялась закрывать флаконы и шкатулки, прятать кисти.
– О чем ты хотела поговорить? Не о Ленде же?
Она начала расчесывать волосы.
– Ты помнишь, как опрометчиво поклялся колесом? Использовал неудачные слова. А именно, что, дескать, никогда неправды не скажешь.
– Верно, – улыбнулся он. – Но это не говорит о том, что я полный болван. Я не обещал, что отвечать буду всегда. Существуют правда, неправда и молчание.
– Верно, – сверкнула она зубами. – Но ты знаешь, о чем я. В молчании обычно содержится ответ. – Она переждала малость, потом как бы равнодушно спросила: – Ты действительно обучаешь ее магии?
Дебрен ненадолго задумался. Но в молчании обычно содержится ответ, поэтому он выбрал откровенность.
– Нет. Я даже не знаю, есть ли у нее хотя бы зачатки Фактора Поглощения. – Он взглянул ей в глаза. – Я тебя шокировал?
– Меня трудно шокировать. Но я понимаю, что тебя интересует, увидела ли я тебя в ином свете, менее выгодном. Ответ будет таким… – Она замялась. – Не знаю.
– Это тебе важно, или ты спрашиваешь просто из любопытства?
– Из‑за дотошности. И скуки… Здесь жуткое захолустье. Думаю, тебя не удивляет, что в таком месте любой новичок становится объектом любопытства.
– Не удивляет. Ленда… испытывала затруднения. Я ей помог. Раньше мы уже встречались, мимолетно, но помог я ей не поэтому. У меня есть глупая привычка оказывать людям помощь, если я решу, что это будет стоить мне не слишком дорого. Порой… ну, скажем так: часто ошибаюсь. И попадаю в затруднительное положение. Но, как мы уже установили, я – рыцарственный и не умею ловко выкручиваться.
– Это один из таких случаев?
– Нет.
– Ты тащишь ее за собой не потому, что слишком жалостлив и не знаешь, как бы удачнее сказать «прощай»?
– Нет. – Он глубоко вздохнул. – Не хочу быть невежливым, но не могли бы мы оставить Ленду в покое?
– Еще только один вопрос. Она… она невысокого происхождения, правда?
– Почему ты спрашиваешь?
– Ах, мы с ней поболтали в мойне. Понимаешь, этакий бабский треп. Я спросила, что вас объединяет. Она в ответ – что отношения ученика и учителя. Тогда я спросила о железяках на бедрах и не из‑за тебя ли они? Она сказала, что родители настаивали, ну, так сказать, из профилактических соображений. Я не сдавалась и спросила об эмоциональном аспекте взаимоотношений «учитель – ученик». Она ответила очень официальным тоном, что крепко тебя уважает. Каждый слуга обязан делать такие заявления, поэтому я пропустила ее слова мимо ушей и спросила, что она может сказать о своем мэтре. Ну, заботится ли он об ученице, уважает ли взаимно. Тогда она мне ответила, чтобы я нарвала ромашек. Ты знаешь, что это такое? И поворожила. И еще что телепатию вы пока не изучали и она не знает, как заглянуть тебе в мозги.
– Вот тебе и вся Ленда. – Он не мог сдержать улыбки.
– Может, вся, а может, и нет. Потом она немного посидела, похлестала спину веником и как‑то неуверенно спросила, считаю ли я, что гаданию на ромашке можно верить? Потому что однажды она набралась храбрости и принялась гадать, так у нее получилось что‑то среднее между «не любит» и «к сердцу прижмет». То есть в этих пределах, но не точно посередине.
Дебрен наморщил лоб, призвал на помощь воспоминания детских лет и картинки лугов в округе Лейча.
– Посредине‑то было бы «плюнет, поцелует», – буркнул он. И, сильно раздраженный, добавил: – Как у нее, черт побери, такая «точность» получилась? Я не говорю, что ворожба точна, даже если она магией приправлена, но в простоте использования ей не откажешь! Один лепесток, одна фраза. Никакие интерпретации невозможны!
– Может быть, лепестки были какие‑то не совсем одинаковой формы, как‑то расщеплены, сломаны или… Ей показалось, что «поцелует» максимально близко к правде, и она подтвердила это не совсем глупым аргументом. Ведь ты ее упорно именуешь княжной. Причем тогда, когда она босая, грязная, сопливая, одета совсем не так, как того требует тенденция существующей моды. Во всяком случае – когда особо‑то женственной и привлекательной ее не назовешь. А поскольку ты и сам вряд ли на короля или хотя бы захудалого князя тянешь, постольку у нее есть основания подозревать, что ты просто посмеиваешься над ее низким происхождением.
– Ну и дурная гусыня! Так тебе и сказала? Что я над ней?..
– Она не дура, Дебрен, и уж никак не гусыня, если ты понимаешь, что я имею в виду. Поэтому советую тебе двусмысленное прозвище заменить каким‑нибудь более нейтральным. Например, зови ее лягушонком. Это гораздо нежнее, – пояснила она, поймав удивленный взгляд, и добавила: – И любовнее. А то, что ты ее любишь, вижу и я, и даже она сама. Проблема не в том, что в таком вопросе невозможно обойтись без ромашки или чего‑то подобного. Просто неизвестно, что там глубже, под любовью, сидит. Не насмешка ли? И не скрытое ли презрение к простой девушке?
– Не говори о ней так, – процедил он сквозь зубы.
– Я только ее цитирую. От себя же скажу: Роволетто, который картину писал, обычно обращался ко мне так: «О невинная госпожа», а так как он и в письмах писал то же самое, то я знаю, что в слове «Невинная» он использовал заглавные, большие руны. Стало быть, имелся в виду трактир, и в шутливом обращении скрывалось уважение, а не намек на определенные недостатки. Потому что такими словами он отвлекал меня от колыбельки Вацлана, – пояснила она. Дебрен опустил вопросительно поднятые брови. – Ты чародей и внимательный наблюдатель, так что не стану скрывать: связывали нас не только взаимоотношения «трактирщица–гость». Я тебя шокировала?
– Меня трудно шокировать. Но я понимаю, что ты спрашиваешь, не явилась ли ты мне в другом, не столь благоприятном свете. Ответ будет таков… – Он задумался. – Не знаю.
– Благодарю за откровенность.
– Погоди, Петунка. Ты всегда была одна?
– Ты о… Йежине?
– Нет, не о Йежине. Насколько я понял, Йежина еще не было.
– Он мой первый муж, – покраснела она.
– Я не об этом. Не о… формальностях.
Она бросила на него вопрошающий взгляд. Завершившийся играющей в уголках губ улыбкой.
– Нет, – пробормотала она как бы про себя. – Ты не из Инквизиции. Формальности… Поосторожней, Дебрен. Когда‑нибудь ты доиграешься. Особенно если у вас обоих волосы быстро не отрастут. Я не шутила, когда говорила об охотниках за ведьмами. Попадали уже сюда такие, у которых под рясой бритва скрывалась. А что до твоего вопроса… Да… погуливала я. Четыре беременности, все внебрачные. Последняя уже после свадьбы с Йежином. Но никогда ему с другим мужчиной не изменяла. Возможно, это немного, но…
– Это все, что надо знать, – прервал он. – Все. По крайней мере с моей точки зрения.
– Скажу прямо: весьма оригинальная точка зрения.
– Просто я опережаю эпоху, – пошутил он. И только когда она рассмеялась, спросил: – Роволик – уменьшительное имя?
– Ничего от тебя не скроешь. – Она не покраснела, только еще шире улыбнулась. – Но мы отклонились от темы. Я спрашивала о Ленде. Кто она?
– Знаю, что родом она из Бельницкого княжества. И что там ее вроде бы преследуют власти. Ну при ее по меньшей мере на целый локоть длинноватом язычке это и неудивительно. Нагрубила, вероятно, кому‑то важному, он ей ответил, возможно, не голым словом, дело дошло до рукоприкладства… Нет, черт побери, не знаю. Одно ясно: ученицей воскресной школы она не была и к дворцам близко не подходила. Ее манеры…
– Но книги почитывала.
– Мы живем не в ранневековье. У любого мужика в халупе есть хотя бы обрывок хроники, потому что это хороший тон. Чаше всего, конечно, листок вверх ногами висит, так как с грамотностью дела похуже. Впрочем, я не говорю, что она из крестьян… Не знаю, Петунка. Возможно, внебрачная дочь какого‑нибудь владыки, возможно, законная – купца… По правде говоря, мне безразлично, кто она такая. То есть, конечно, хотелось бы знать. Но это ничего в наших отношениях не изменит. Даже если окажется, что ее родил дракон Вавелка.
Петунка кивнула, объяснение было принято. Он мог отвести глаза, заняться картиной.
– Надо было, чтобы я это увидел? Для этого ты меня сюда впустила? Потому что, догадываюсь, впускаешь не всех?
– Вообще никого не впускаю. Да, ты должен был взглянуть.
– Никого, за исключением Йежина? – уточнил он.
– Никто из моей семьи не имеет сюда доступа.
– Опасаешься за их глаза? – слегка улыбнулся он. – Не бойся. За посмотреть их не выкалывают. Просто надо соблюдать осторожность. Смотрящих обрабатывают батогами и в кандалы заковывают.
– Дебрен, я жена, мать и кость в горле здешнего епископа. У меня достаточно поводов это скрывать.
Они какое‑то время рассматривали нагую худощавую блондиночку, которая бежала прямо на смотрящих, ветер трепал ее волосы, она покачивала не слишком большой, но и не такой уж маленькой грудью. Вернее, даже не бежала – а мчалась: художник прекрасно воспроизвел бьющий в ее прищуренные глаза ветер. Дебрен подумал, что мастер перестарался. Ветер – и это было изображено на недалеком фоне, – ломающий ветки и срывающий гонт с крыши трактира, подхватил бы такую замухрышку и унес бы за ту ложбину в самом углу, по которой протекала река. Если это была ложбина, а не глубокое ущелье. Впрочем, чем бы это ни было, обрывистые берега стягивал знакомый магуну мост. Слово «стягивал» не вполне соответствовало истине, потому что изображенный на картине мост был переломлен посередине.
Любопытно. Любопытным был также цвет волос девушки. Совершенно белый с небольшой розовинкой. Дебрен объехал и обошел по воде почти весь Виплан, но с таким оттенком волос еще не встречался.
– За что тебя не любит епископ?
– За то, что я ведьма. Официально. А по правде – за то, что из‑за нашего проклятия ему приходится возить десятину из Золотого Откоса через Грабогорку по королевскому тракту. И единственному в стране епископу приходится платить бурмистру мыт за проезд через заставу.
– Епископу? Мыт?
– Именно. Понимаешь, Претокар крепко взъелся на Ледошку и золота не жалел, лишь бы отомстить, но прежде чем дорогу, то есть королевский тракт, через горы провел, грабогоркскому кошельку здорово досталось. Понимаешь, старая дорога закрыта, новой еще нет, а город издавна за счет транзита живет. Ну и когда бельничане войну начали, Грабогорка объявила временную автономию и пригрозила, что откроет Яровиду ворота. А Грабогорка – стратегический пункт, и кто им владеет, у того в руках все Заграбогорье. Ну и копи на Золотом Откосе.
– Ага. И королевич отступил?
– Наш национальный герой? Прославляемый в песнях патриот? Не шути. Он тут же послал карательную экспедицию, чтобы сразу двух зайцев убить: во‑первых, каратели всех до одного горожан перебили – мужчин, конечно, – а во‑вторых, при штурме полегло множество самих карателей, которым платить нечем было. – Она вздохнула. – Ну а те наемники‑каратели, которые не полегли, встали гарнизоном в городе и до тех пор стояли, дожидаясь разрешения проблемы выплаты жалованья, что дождались разрешения от бремени женской половины, выжившей девять месяцев назад при штурме города. Ты только представь: за одну неделю население выросло почти на четверть. Акушерки и повивальные бабки с ног валились от усталости. А гарнизонщики, как всегда бывает со свежеиспеченными отцами, так сдурели, что почувствовали себя обязанными прокормить ораву обретенных младенцев и направили Претокару петицию с требованием назначить городу какой‑нибудь новый источник доходов, пригрозив, что, если‑де не выполнит их требований, то гарнизон из города уйдет и тем самым снова откроет для торговли старую дорогу. Ради блага новорожденных, разумеется.
– Ага. Но королевич не поддался и направил новую карательную экспедицию?
– Не шути, Дебрен. Национальный герой – не значит, что обязательно кретин. На разъяренных‑то людей, не получавших платы? Укрепившихся в горах? Профессионалов? Ему пришлось бы впятеро больше наемников посылать, а за какие шиши? Ты когда‑нибудь слышал о короле, страдающем избытком свободных денег? Обычно с этим не бывает проблем, потому что кнехты соглашаются отложить расчеты до первых трофеев, но здесь, во‑первых, трофеев могло не быть, потому что Грабогорку недавно обчистили, а во‑вторых, само название звучало малопривлекательно и ассоциировалось с невыплатой жалованья кнехтам. А на волонтеров и господ из народного ополчения королевич рассчитывать не мог, потому что кто по доброй воле пойдет против новорожденных? Короче говоря, пришлось Претокару уступить. Он позволил городу брать мыт со всего, что по новой дороге движется, а поскольку голова у него была забита другими проблемами, постольку он забыл в привилегии вписать, что к Церкви это не относится. Только одно выторговал: Грабогорка обязалась удерживать королевский тракт.
– А что Церковь? Ушки положила?
– Церковь, а конкретно оломуцкий епископ, под которым все Грабогоры лежат, пригрозила анафемой. Но, как говорится, обоз уже ушел. Ни Претокар, ни грабогорцы не стали хорохориться. Нет. Не забывай, что все происходило в ранневековье, когда Отец Отцов мог позволить себе кесаря за бороду таскать и трое суток держать перед воротами на коленях.
– Но тогда каким чудом?..
– Проклятие, Дебрен. Когда город взял на себя присмотр за дорогой, то церковное проклятие пришло в столкновение с городскими доходами. Дескать, если кто‑нибудь их, доходы, значит, крепко урежет, то оставшиеся без мужей матери‑одиночки, отягощенные потомством, не смогут одни управиться, и королевский тракт придет в запустение. Появятся выбоины, завалы на дорогах, начнутся постоянные разбойные нападения. Короче говоря, приличный випланский тракт превратится в типичную лелонскую дорогу.
– И епископ дал себя уговорить, – догадался Дебрен.
– Епископ на петицию ответил, что самое большее, что он может сделать, это по милости своей предоставить им скидки на крестины, да и то неохотно, поскольку дошли до него слухи, якобы в последнее время опасно расплодились незаконнорожденные. Такая вот была шуточка. Но тут нашла коса на камень… То есть на Доморца.
– Грифона Доморца или на Доморца из Доморья?
– Грифона. Хотя как раз из той лесистой и озерной местности был родом наш предыдущий преследователь. Как известно, Доморье славится грифонами. Поэтому тамошние владыки их охотно рассылают на дружественные дворы. В основном в форме чучел и шкур, но порой и в натуре. Нашего Доморца Претокар получил в виде яйца. Вроде бы в качестве гарбуза от тамошней княжны, которую спрашивал о возможности замужества. Что княжна хотела этим сказать, догадаться нетрудно. Спустя месяц девушка, сосланная отцом в деревню, во время родов померла.
– Ну тогда я, пожалуй, знаю, что она хотела своим гарбузом сказать. Если и ее Претокар о девственности напрямую спросил.
– Возможно. Но грифон королевичу ничего не отгрыз, а потом пригодился. В качестве гаранта проклятия, холера! Птенчик так вошел в роль, сопляк, что знаешь что сделал? Полетел в Оломуц, сожрал епископа, отгрыз ногу служителю, который в тот момент находился в епископских покоях, нагадил на крышу собора и улетел, прокрутив над городом триумфальную бочку. Только потом, уже при новом епископе, он прислал к тому своего попугая, который выразил соболезнование в связи со столь печальным инцидентом и предложил забыть обо всем. Разумеется, если епископат перестанет добиваться иммунитета от грабогоркского мыта.
– Хм, печальная история… Однако не понимаю, как это связано с отрицательным отношением курии к твоей особе. А где древний принцип: «Враг моего врага – мой друг»? Ну, вероятнее всего, новый епископ, унаследовавший престол, втихую поздравил грифона за его деяние. Но уже у преемников первого преемника не было причин любить грифона.
– Факт. Первый, думаю, тоже не чувствовал особой‑то благодарности за открывшуюся вакансию, потому что тут же прислал сюда бесяра. То есть ведьмака – так их в то время называли. Ну а поскольку Доморец молодой был, породистый, а значит, и более разумный, чем сыночек, постольку он на той же телеге, которая ведьмака привезла, ведьмаковы ступни и скальп в Оломуц отослал – только это и осталось от бедняги после того, как его грифон проглотил.
– Э‑э‑э…
– Я знаю, что ты думаешь: мол, такими карликами наши прадеды не были. Но и грифоны давнишние, хоть и были покрупнее и получше, как и всё, о чем старики говорят, совсем‑то уж гигантскими не вырастали. Ты прав: Доморец был немногим крупнее сынка. Но я уже говорила: у него была голова на плечах. Он подошел к проблеме психологически. Вознице вежливо через попугая объяснил, почему всего лишь это от пассажира осталось, сам же из леса не показался, ну и возница понес в мир весть, что княжеский тракт стережет грифон, у которого клюв в пять стоп шириной. Потому, мол, лишь ступни и макушка остаются от смельчаков, да и то от тех, которые ростом выдались. Легко догадаться, почему ведьмаки стали оломуцкий епископат стороной обходить. Между прочим, именно поэтому здесь столько волколаков и прочей мерзости.
– Я все еще не могу понять, какие у епископата претензии к тебе.
– Долго не было никаких, но последний митрополит, чтобы поскорее в список святых попасть, отыскал в книгах запись о проклятии Претокара. И решил взяться за проблему с другого конца. То есть не грифона убрать с княжеского тракта, а «Невинку».
– Не понимаю.
– Ох, Дебрен, это же очевидно! Прежний, то есть княжеский тракт не проходит по самой Грабогорке. Правда, почти касается города, но на этом Церковь почти два денария с каждого златосклонного гроша экономила. А пока «Невинка» стоит и потомков Петунелы по женской линии удерживает, до тех пор грифоны тракт будут блокировать…
– Ага. Теперь понимаю.
– Как говорит Збрхл, у каждого щита две стороны. Меня давно бы на костре сожгли или за образ жизни, или за сам факт проживания в таком районе, но поскольку проклятие было крепким, грифон за милю церковников чует и доставляет им крупные неприятности.
– Конкурентов не любит никто, – покачал головой Дебрен. – Ну да. Кое‑что прояснилось. Но прости, Петунка, я до сих пор не знаю, зачем ты меня пригласила.
Она отложила гребень. Дебрен попытался вспомнить Ленду с гребнем. Не обязательно в руках… вообще. Не удалось.
– Хотела посоветоваться. Грифон поставил ультиматум. Возможно, я ошибаюсь, но у меня такое ощущение, что ты склонен его принять.
Дебрен долго молчал. Оба смотрели на картину.
– Ленда не права, – сказал он наконец, по‑прежнему не глядя в ее сторону. – Никакой я не рыцарь. Не люблю проливать кровь. И не только свою. Вообще. Прости, но таков уж я. Если только могу договориться…
– Прощать нечего. Во‑первых, ты ничего мне не должен. И во‑вторых, что гораздо важнее, похоже, ты один рассуждаешь так же, как я.
– Так же? – Он оторвал взгляд от нагой блондинки и перевел на одетую. Совершенно другую. Вероятно, этот резкий перенос взгляда позволил ему сформулировать блуждающий за пределами сознания вопрос. И с ходу ответить на него. Нет, они не походили друг на друга. Их отличало все: черты лица, возраст, цвет глаз. Ну и конечно, волосы. Волосы – больше всего.
– Я тоже не горю желанием воевать с Пискляком.
– Почему? – спросил он деловито.
– Причина вполне банальна: я боюсь. Ты тоже боишься. Каждый, у кого есть хоть капля разума, должен в такой ситуации испытывать страх. Разве что гонор и рутина заглушили ему рассудок.
– Ты говоришь о Збрхле.
– Ты хорошо его знаешь? Он не из тех кабацких вояк, у которых морда иссечена геройскими?..
– Нет, – прервал он. Они помолчали. – Я его хорошо не знаю, но с этой‑то стороны – как раз да. Его солдафонский гонор выходит далеко за пределы глупости. – Он отвернулся, сделав вид, будто осматривает коллекцию платьев, из которых большинство было изготовлено со вкусом и почти каждое другого размера, что вполне однозначно говорило об их происхождении. – А к тому же… Ты знаешь, о чем я.
– Знаю. – Она улыбалась, он понял по голосу. Но не торжествующей улыбкой победительницы, и Дебрену это понравилось. – Эта каморка… Как видишь, я занимаюсь собой. Можешь назвать это тщеславием. Или комплексом тайной шлюхи. Но…
– …это миссия? – закончил он, поставив символический знак вопроса. – Или только поиски эмоций?
Она вздохнула. Дебрен еще некоторое время рассматривал отобранные у купцов платья. Только у купцов и только с телег. Ни на одном не было следов штопки или замытой крови. Потом снова взглянул на Петунку.
– Предпочитаю думать, что от ощущения миссии, – сказала она. – Все‑таки понятнее, верно? В жажде иметь собственного мужика под периной нет ничего возвышенного.
– Неправда. Ты говоришь: миссия. Высокое слово, а что в результате? Благоденствующее гастрономическое заведение, приносящее хозяину значительные доходы. Насколько я знаю зажиточных трактирщиков, процветающее заведение отличается водой в пиве, блохами в перинах, недоученными девками‑прислужницами, которые почему‑то всегда обсчитывают клиентов, хамоватыми вышибалами, преклонением перед богатыми и слабо скрываемым презрением к тем, у кого тощий кошелек. Ну и пинком под зад тому, кто вообще без кошелька. В том, что ты разделяешь с кем‑то ложе, возможно, и нет ничего особо возвышенного, но в том, что ты сейчас услышала, возвышенного нет вообще.
Она заморгала.
– Черт побери, Дебрен… Не знаю, что и сказать. Так ты считаешь, что я – седьмое поколение идиоток? Которые позволяют себя насиловать, морить голодом и избивать только ради того, чтобы иметь возможность влить ведро воды в бочку крепкого? Запускают обучение детей ради умелого недообучения разносчиц блюд? Боятся, а то и ненавидят собственных внучек, лишь бы нанять достаточно хамоватого вышибалу? Ты так это видишь?
– Нет, Петунка. Возможно, я неверно выразился. Нет ничего плохого или глупого в идее жить за счет трактира и предоставления ночлега. Занятие не хуже любого другого, хотя, возможно, позволяющее легче и проще промышлять воровством. Я только хотел сказать, что цель тут одна: зарабатывать на хлеб, а в этом ничего возвышенного никогда не было и не будет. Это необходимость. Как, прости за сравнение, посещение отхожего места.
– Я начинаю понимать, почему у тебя деньги не водятся. С таким подходом… Еще несколько слов, и я стану подозревать, что ты демократ.
– Я пытаюсь сказать, что твои поиски любви во сто крат возвышеннее, чем заботы об интересах трактира.
– Ага. Через отхожее место мы, стало быть, добрались до романтических порывов, разбитых сердец и всего прочего? Любопытный ты путь избрал. – Она некоторое время играла гребнем, потом удивила Дебрена легкой улыбкой. – Но знаешь что? И все‑таки – благодарю. Мало какой мужик так защищал бы гулящую, признавшуюся в четырех незаконнорожденных детишках бабу. Кажется, я уже понимаю, как тебе удается выдерживать с Лендой.
– Я не знаю, – ответил он улыбкой на улыбку.
Они хохотали довольно долго. Петунка посерьезнела первой.
– Мы теряем время, а рассвет все ближе. Ты – чародей, самый умный из нас. Скажи, что мне делать?
– Это твой дом и твое будущее. Прости, я не пытаюсь как‑то выкрутиться. Просто не знаю. Это… риск.
– Вся жизнь – риск. А слово «советник» почему‑то никто из словаря не вычеркнул. Более того: различные советники живут все лучше. Просто удивительно, что ты не пользуешься представившейся возможностью. Видишь? – Она указала на сундуки. – Мы не из бедных. Я прошу у тебя серьезного совета, на этом можно неплохо заработать.
– Не могу, – улыбнулся он. – Это грифоново пособие, верно? А его ты обращать в деньги не имеешь права.
– Я не обращу. Заплачу тебе натурой.
– Это увертки. Ты знаешь, что бабушки имели в виду не это.
– У бабок было больше гордости, а у меня больше ума. Ты голодранец, а на Ленду я даже глядеть не могла, такой она была жалкой в своем тряпье. Отсюда следует, что, одаряя вас, я помогаю бедным. А это я делать могу. Бабушки лазейку оставили.
– Если я должен заплатить профессиональным советом за оплату в натуре, то никакая это не лазейка…
– Забудь о лазейке, потому что она моя. На мою голову грех падет. В чем я, кстати, сомневаюсь. Потому что я вам пиво даю – а в будущем что‑нибудь из одежды – не за ваши услуги. Даю, потому что люблю вас. А это совсем другое дело.
– Ты нас любишь?
– Ты за здоровье Ленды пьешь? Ну что ж, не спорю, меня чуточку покоробило. Я ненавижу их, бельничан, как собак. Есть тому причины. Но она полукровка, и я верю, что вторая ее половина, порядочная, перевесила. – Петунка немного переждала. – Ну так как? Взглянешь на кости, которые я буду кидать, вопрошая о своей судьбе?
Он поднялся с сундука.
– Ты попала в яблочко, – буркнул он. – Это и верно, как гадание на костях. Только – для нас всех, а отсюда следует, что решать мы должны сообща.
– Так я и думала, – вздохнула она. – Знаешь, Дебрен? Ты, пожалуй, в глубине души демократ. Не обижайся, но, кажется, немного так.

– Это картина. – Дебрен коснулся серого полотна, растянутого между рейками. Именно так пока что могли рассматривать собравшиеся в гостиной участники совета творение мэтра Роволетто. Они сидели напротив стола и с интересом вглядывались в чародея. Збрхл с кубком на коленях, Ленда с попугаем, Йежин с пятном чего‑то маслянистого, поблескивающим словно вольканское земляное масло, замерзшее в бочонках у неудачливого шкипера. И именно Йежин первым откомментировал вступление Дебрена.
– Наверное, та секретная, которую так стережет Петунка.
Ленда, Збрхл и попугай перевели взгляды на сидящую рядом с Дебреном хозяйку. Петунка демонстративно принялась изучать состояние ногтей.
– Эта  картина, – Дебрен сделал нажим на первом слове, – нечто большее, чем кажется. Так что попрошу без глупых комментариев. Есть смысл повесить ее, – он осмотрелся, – вот на тот, скажем, столб.
Они повесили картину. Эффект сказался незамедлительно. Збрхл всосал пиво так, что было слышно по меньшей мере в мойне, Йежин восхищенно пробормотал «Ого‑го», а Дроп, хоть и не был канарейкой, засвистел от изумления.
– Голая баба, – бросила Ленда. – Известное дело. Избитый фокус. И не на месте. Такой методой, Дебрен, моральный дух поднимают, когда армии предстоит штурмовать город. А мы…
– Именно такую реакцию я и ожидал. Сиди тихо и слушай. Дискутировать будем потом. Петунка, прошу тебя.
Петунка взялась за кочергу, специально по этому случаю очищенную, но с лавки пока не вставала.
– Дебрен считает, что я должна закончить рассказ о Ледошке и Претокаре. А также о последствиях их пребывания здесь. Это болезненная тема, так что простите, я буду краткой. На чем мы остановились?
– Решали, – напомнил Збрхл, – считать ли Претокара растлителем малолетних или же тринадцатилетнюю княжну – циничной потаскухой. В общем, речь шла о возрасте, а не о практике.
– Спасибо. Итак, как я говорила, обоих сопровождали немногочисленные и совершенно не соответствующие правилам приличия свиты. Что, кстати сказать, чуть было не свело на нет планы встречи. Конюший Претокара, пьяница и алкоголик, подал королевичу неподходящего жеребца. Жеребец ни с того ни с сего на полпути Претокара сбросил, после чего королевич крепко захромал, а конь вместо того, чтобы утихомириться, понес сломя голову и доставил седоку еще большие неприятности. Конкретно – загнал на лесную дорогу, где разбойничали мародеры. Сопровождающие, которыми командовал идиот, а может, агент Гаррола, даже и не пытались догонять юношу, потому что сукин сын убедил их, что это чудовищная похоть погнала Претокара к Ледошке. Ну и королевич по уши влез в болото.
– Конечно, в переносном смысле?
– Не прерывай, Збрхл. Нет – в буквальном. Мародеры‑разбойники за ним погнались, он потерял бдительность и вместе с жеребцом влетел в топь. И тут бы ему и конец, потому что трудно обороняться, постепенно погружаясь в болото. Но судьба решила иначе. В это время мимо проезжал некий рыцарь из Смойееда. Национальность рыцаря важна, поскольку Претокар еще в ранней молодости слыл заклятым врагом смойеедцев. Выходит, надо считать первой насмешкой судьбы, что именно этот рыцарь, возвращаясь из долгого морвацкого плена, кинулся выручать королевича. А второй насмешкой то, что сделал это по ошибке.
– Хотел спасти коня, а петлю накинул на седока? – пошутила Ленда.
– Седока хотел спасти. Седока. Только мотивы были неверные. В плен‑то он попал, когда оба королевства вели войну за Орапиш, издавна принадлежавший Смойееду, хотя орапишцы не без оснований считаются дальними родственниками морваков и разговаривают почти на том же языке. А смойеедцы пользуются таким чудовищным языком, что их во всем Виплане вообще никто понять не может. А поскольку рыцарь был из смойеедцев и староречи не знал, то, направляясь домой, крепко заблудился и свято верил, что крестьяне, которых он спрашивал о дороге, – это уже подданные его короля, орапишские горцы. Ну и у него получалось, что он находится где‑то неподалеку от границы, но уже у себя. И мародеров принял за агрессоров.
– Кретин, – высказал свое мнение Збрхл.
– Но патриот, – встала на защиту смойеедца Петунка. – Ибо не глядя на то, что мародеров была куча, он с ходу врезался и разогнал их, получив при этом ранение. Так что королевич чудом уцелел.
– Королевич, не обижайся, тоже кретин, – подхватила вслед за ротмистром Ленда. – Нога повреждена, конь понес. Собственные – во всяком случае, когда‑то, – солдаты убить хотят. Смертельный враг по ошибке спасает, а он что? Даже и не думает о совершенно очевидном наборе знамений и едет себе дальше. Сам на неприятности напросился, если кого‑то интересует мое мнение.
– Никого не интересует, – заверил Дебрен. – Продолжай, Петунка.
– Но этим вовсе не закончились унижения, заработанные Претокаром в пути. Потому что, правда, избавитель веревку бросил, но и, к удивлению королевича, взгляд стыдливо отвел, глаза рукой прикрыл и вообще манерничал так, что от его жеманства жеребец совсем утонул, хоть и мог бы спастись. Черти знают, во что обошлось бы Претокару такое спасение, но тут наконец подоспела свита, а в свите был переводчик, который перевел объяснения смойеедского рыцаря на человеческий язык.
– Спорим, я знаю! – Дебрен хлопнул ладонью по столу. – Все просто! Рыцарь наконец увидел лицо спасенного и отвел глаза, потому что стыд его пронял, когда он сообразил, какую свинью подкладывает родине, но он как‑никак был рыцарь и дворянин, а потому отступать было поздно. А так как он был еще и патриотом, то в душе надеялся, что, бросая веревку наобум, немного поздновато попадет и, несмотря на все…
– Не обижайся, Дебрен, – ты тоже замолкни. Если все вы по очереди будете мне мешать, я до рассвета не закончу. А спор ты проиграл. Рыцарь действительно был рыцарственным, как и полагается, но только в отношении дам.
– Э?
– Я ж говорила: потаскуха Ледошка хотела, чтобы у жениха волосы были до лопаток. Парикмахеры перестарались, и Претокар, свежеиспеченный блондин, с завивкой и в румянах, выглядел как истинная девица. А поскольку стояла жара, то у него под дорожными латами не было ничего – выше брюк, значит. Когда тонул, латы быстренько сбросил – и смойеедец увидел его маленько голого. Возможно, поэтому не стал очень‑то присматриваться. А когда уже все кончилось, он, чуть смутившись, признался, что королевич показался ему прекрасной сиреной.
– Сиреной? – не выдержал Дебрен. – Ну и идиот! Здесь, в горах, в самом сердце Виплана! Сире…
Он замолк, не прикрыв рта. Ленда рта не открывала, но только это их и отличало. Оба уставились друг на друга с такими выражениями лиц, которые часто встречаются у жертв постбеспалицевого шока.
– И не иначе, как попросил евойной руки! – захохотал ротмистр. – Ну, уж коли кретин, так до конца.
– Збрхл… – прохрипел магун. – Лучше замолчи.
– Верно, – поддержала его Петунка. – Тем более что ты лишаешь меня всей прелести повествования. Это я и хотела сказать. Потому что, верно, рыцарь сделал предложение водяной деве, встреченной в болотистой луже. Конечно, по‑смойеедски, так что нам остается только поверить, что предложение касалось женитьбы, как впоследствии упорно утверждал рыцарь, но напоминаю, бедняга из плена возвращался, а все случилось в глухом лесу и с представительницей вида, который избыточно добродетельным не считается. Ну, это так, попутно. Завершилась поездка еще одним малорадостным инцидентом. Понимаете, из‑за Ледошки рыцаря‑избавителя птица обделала.
– Птица? – заинтересовался Збрхл. – Из‑за?..
– Ну, может, не из‑за, но в связи с ней – несомненно. Сладострастница так ляжкой о ляжку от нетерпения терла, что навстречу королевичу выслала голубку с любовным письмом и розовым бантом на шее, опрысканном благовониями. Поэтому неудивительно, что на такую курьершу накинулся сокол. Но усмотрел он ее уже неподалеку от адресата, и дворяне Претокара его отогнали. А как известно, соколы – птицы гордые, вот он и решил на свитских отыграться и все, что в кишках было, отправил вниз. Обоср… э‑э‑э… смойеедца.
Збрхл воздержался от комментариев, о подробностях не спросил. Неожиданно умолк.
– Последняя неприятность случилась с королевичем уже на месте. Вбегая в трактир, он хватанул лбом о притолоку. Ибо он был владыкой великим – ростом тоже. Так что бежал, не соблюдая необходимой осторожности, не говоря уже о достоинстве, потому что эта распутница вырядилась в невероятно крикливое платье, увешалась драгоценностями и так поразила его из‑за порога красотой, что бедолага голову потерял. И лбом по балке саданул.
– Ррррасцвеченная ррраспутница, – покрутил головкой Дроп. – Я не ррюбррю нескррромных одежд.
– Правильно делаешь. Невеста должна жениха встречать в сером платьишке, без замысловатых украшений, ни частичку тела не показывая сверх необходимого. А это что? Туфли не только из‑под юбки выглядывали, так еще и золотом блестели. Всю шею видно, а на шее вместо колеса какая‑то языческая пакость. Волосы так начесала, что они аж искрили, губы чересчур накрасила… Ну, короче, приняла жениха, как шлюха‑распутница. Потому и неудивительно, что, когда к полудню свиты сошлись, к вечеру уже вся компания пьяной вдрызг валялась, а молодые сбежали в мойню. Якобы для гигиены.
– Относительно компании, – поднял палец Збрхл, – тут я не все понял. Это почему же вдрызг‑то? Так видом Ледошки упились? Такой уж она распрекрасной была?
– Расчетливой была, а не распрекрасной. Словечка не молвила, когда Претокар чуть ли не без передыху тост за тостом в ее честь провозглашал! А она хоть бы хны! Губки бантиком, румянец во всю щеку и сидит – вежливенькая, тихонькая. Интриганка!
– Небось хотела проверить, сколько парень выпить может.
– Глупый ты, медвежонок. Выпить? Я ж не сказала, что королевич пил, а сказала, что он только тосты произносил. Что это за хозяин пиршества, который гостей оставляет одних, а сам под стол валится?
– То есть в конце концов оба попали в мойню, – подвел итог Дебрен. – Трезвые.
– Оба – это верно, но девчонка чересчур‑то трезвой не была.
– Ее тоже споили? – буркнула Ленда. – Дивно.
– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась трактирщица. Дебрен постучал по столу, пригрозил Ленде пальцем. До обмена мнениями дело не дошло. Петунка продолжила рассказ. – Итак, они попали в мойню. Паренек, соблазняемый хитроумными способами, и испорченная вконец девка. Как Претокар выдержал – не знаю, потому что, признаюсь в этом неохотно, Ледошка считалась вполне даже ничего. Но то, что он выдержал, это точно.
– Точно? – удостоверился Дебрен.
– Королевич был не только гордым, но и умным. Когда уже все это случилось и пришлось крупные суммы на борьбу с проклятием тратить, он не ограничился одними словами. Велел архиепископу принести самую что ни на есть священную реликвию и на ней поклялся, что к Ледошке не прикасался. В мойне.
– Ага, – покачала головой Ленда. – В мойне. Ну, в такую клятву я могла бы поверить. Это уточнение попахивает искренностью.
– Не иронизируй. Дело было серьезное, расходы на новую дорогу большие, поэтому королевич отчитывался за каждую бусинку, которую пробыл здесь. Речь шла не о том, чтобы доказать, будто он уклонист, брезгующий девками, а о том, когда и как был опозорен Ледошкой. Не гримасничай, Ленда. Ты правильно расслышала. Она его опозорила.
– Что конкретно произошло в мойне? – спросил Дебрен.
– Конкретно‑то, собственно, ничего. Правда, они таращились друг на друга, насколько это возможно при скупом освещении. Претокар не скрывал, что ради блага народа и династии добивался благосклонности девушки, пересказывая не совсем невинные шуточки и восхваляя ее красоту. Раза два помог намылить некоторые части тела, до которых девушкам либо дотянуться сложновато, либо не следует в мужском обществе. Но клялся жизнью собственной матери, трех сестер, двух племянников, ну, короче говоря, всех родственников за исключением только Гаррола, что этим и ограничился и ни на четвертушку тела… ну, понятно. Родственники в добром здравии прожили несколько следующих лет, так что нет причин не верить. Потом Ледошку сморило вино, поэтому, как пристало кавалеру, он собственным телом уберег голову возлюбленной от досок и…
– А конкретно? – не упустила случая Ленда. – Как выглядело сие… убережение?
– Сестра, – Петунка окинула ее немного злым, немного насмешливым взглядом, – мы ведь не парочка наивных девиц, так что кратко скажу: не так.
О диво. Ленде такого объяснения оказалось достаточно. Хоть она и несколько зарумянилась.
– Потом, – продолжала Петунка, – королевич тоже задремал. Или его сморило. Не важно. Главное, когда он очнулся, эта распутница как раз выбегала из мойни. Издавая какие‑то странные звуки. Претокар пошел к двери, а дверь‑то заперта. Ну, он за одежду… а одежда тю‑тю. Вначале он выжидал, думал, что это глупые шуточки бельницкой соплячки. Потом, уже обозлившись, крикнул несколько раз. Но ему не повезло, потому что те дворяне, которые еще не валялись, до хорового пения уже дозрели. Впрочем, он быстро понял, что не может звать на помощь. Проблема наследования престола лежала на острие ножа, любой пустяк мог перетянуть чашу весов на сторону Гаррола, а ничто так не бьет по владыкам, как осмеяние. Вот он и решил спасаться сам. Выбил доску, оттолкнул кол, которым эта проб… э… развратница дверь подперла. Прикрылся доской и помчался к трактиру. Но поскольку здесь в гостевой были люди, он прыгнул к кухонной двери. А там, глядит, кухарка мечется. Тогда он принялся бегать вокруг дома, высматривая другой путь. Трижды обежал. Сегодня‑то это ему наверняка бы не удалось, и если б не что‑нибудь ценное, то ту‑то доску уж он на частоколе наверняка оставил, но в те счастливые времена хозяйство еще не было укреплено. Поэтому бегать ему пришлось недолго и как‑то удалось не обнаружить себя. Однако нервы сдали. И неудивительно, да и у какого монарха не сдадут нервы, если ему словно какому‑то Кассамноге придется нагишом под окнами прокрадываться. Ну и очередного унижения дождался. Потому что в отчаянии переоделся в платье своей любимой. Она его в кухне сушила после посещения какого‑то отхожего места. Может, из‑за этого отхожего места, может, из‑за кухарки, но факт остается фактом: от платья несло такой вонью, что королевич после этого еще несколько месяцев от отвращения вздрагивал. Но что было делать? С одной стороны, его мог кто‑нибудь из людей увидеть, а с другой – какой‑нибудь зверь за голый зад клыками хватить, потому что трактир был здесь в новинку, и самые консервативные волки и медведи по‑прежнему на водопой хаживали. Ну, так он стиснул зубы и в платье зашел в комнату с каменной миной. И вероятно, из‑за этого унижения, вместо того, чтобы самому присоединиться к возлиянию либо запереться в алькове, взял и отправился учинять скандал Ледошке.
– Вообще‑то я не удивляюсь, – отметил Дебрен.
– А я удивляюсь, – твердо сказала Петунка. – Вместо того чтобы переодеться, умыться, взять меч и отсечь паскуде башку, как королю пристало, он влетел к ней в этом вонючем платье, босой, с пустыми руками. Ну и нечем ему было ее наказать. Ведь не годится же бабу, даже такую вредную, по морде бить. Мечом – другое дело, но рукой…
– В таком состоянии вообще нельзя было к ней заходить, – высказала свою точку зрения Ленда.
– Я, как никогда, с тобой согласна. Потому что посещение закончилось трагически. Ледошка, сука коварная, разыграла истерику. Вначале наорала на него, обзывая насильником, потом, когда он растерялся, залилась слезами и сказала, что, хотя он разбил ей сердце на мелкие черепки, она его прощает, поскольку крепко любит, а потом пробормотала сквозь слезы что‑то вроде: «Ну как же ты выглядишь?», сорвала с него платье, выбросила в окно, а его самого начала обмывать. Потому что комната была для ВИПов, с тазом.
– Тут уж королевич не растерялся, – тихо буркнул Дебрен.
– Верно. Но ведь и сраму бы набрался, если б словно дубина стоял, когда княжна его собственными руками и собственной, личной губкой обмывала, заверяя в любви. Никого, я думаю, не удивит, если я скажу, что оба они оказались в ложе. До утра. А утром, когда в комнате посветлело, Претокар встал и осмотрел постель. И в глазах у него потемнело.
– Потому что он был глупый, ранневековый, отсталый, погрязший во лжи дурень, – процедила сквозь зубы Ленда.
– Нет, Ленда. Он был тяжко обманутым наивным мальчишкой с серьезными намерениями и справедливым сердцем, которого развратная девка грубо истоптала грязными ногами. Чуть не растоптав попутно его шансы на корону.
– Твое упоминание о грязных ногах говорит о тенденциозности.
– Всего лишь о точности. Мы прекрасно знаем, что состояние постели в некоторых случаях свидетельствует о невестиной добродетельности. Поэтому неудивительно, что эту деталь королевич в показаниях отметил особо. Он был шокирован, увидев черное там, где имел все основания ожидать красное.
– Красное‑то он должен был ожидать на собственных ушах и морде. Показывая такое людям. Хам он был и свинья свиньей, а вся ошибка Ледошки состояла в том, что она его в мойню, а не в хлев затащила. Что же касается грязи, то лучше бы он на свои ноги глянул. Девушка после мойни была, а он после беготни вокруг трактира. Так кто же ту простыню черным вымазал?
– Ледошка, – спокойно сказала Петунка. – А твое обвинение в тенденциозности здесь совершенно неуместно. По простой причине. Дебрен велел мне говорить всю правду, только правду, и ничего, кроме правды, потому что ложь может ему затруднить диагноз. А я, представь себе, не такая уж патриотка, чтобы собственную холку подставлять, защищая честь короля, который уже полтора века в земле гниет. – Она сделала короткую паузу. – Ледошка ступни королевичу обмыла, прежде чем они в ложе отправились. А у самой они грязные были, потому что из мойни она босой выбежала. Комиссия, изучавшая дело, установила, что ног она не обмыла, поскольку лежала в постели и ревела.
– Плакала? – уточнил Дебрен. – Все время?
– Так установили, а архиепископ в присяжные крупных специалистов посадил. По их мнению, причиной столь истеричного поведения было нарушение преступных планов Ледошки, которая крепко разочаровалась, поскольку от посещения мойни ждала гораздо большего. Видно, совсем‑то глупой она не была и понимала, что простынные испытания в комнате запросто откроют ее обман. Другое дело – в мойне. Любой может наивного убедить, что вода следы смыла. Старый способ, применяемый распутными бабами с незапамятных времен. Так называемый «метод последней спасительной доски». Одурманить молодого мужчину, затащить в мойню, дать себя оттрахать на мокрой доске, а потом убеждать наивного, что кровь‑де была, но они ее смыли.
– И что дальше? – напомнил Збрхл.
– Претокар тоже впал в истерику. Принялся бегать по дому, волосы на себе рвать, потому что они у него уже вылезали, крича, что Ледошка стерва, что он ради нее пожертвовал самой большой любовью своей жизни, а она ему еще до свадьбы рога наставила, и от нее обещанным девичеством и не пахнет. А под конец взял и на глазах потрясенных придворных разрыдался в три ручья. Словно бобер.
– Значит, крепко, – договорил Збрхл.
– Значит, грызя от бессильной злобы дерево, а конкретнее – стол. Мало недоставало, а то он бы еще и в пропасть свалился.
– Погоди, погоди, – нахмурилась Ленда. – Что должны были значить слова о самой большой любви?
– Ничего особенного, – пожала плечами Петунка. – У Претокара на стороне была то ли нимфа, то ли русалка, так, обычно, как у юноши из хорошего рода, занимающегося охотой. Только он напал на какую‑то дурную, а может, интриганку с крупными амбициями, ну и они этак фиктивно обвенчались.
– Он был женат? И у него хватило совести?!
– Не возмущайся, сестра. Не был он женат. Просто отметили какую‑то языческую свадебку, о которой он, впрочем, вскоре признался на исповеди. Этакие русалочьи обеты – дескать, они всегда будут любить друг друга и хранить верность, что у лесных дев считается чем‑то вроде венчания. Но священника при этом не было, клялись они каким‑то деревом, а не святым колесом. Так что сама видишь, никакого брака не было, если смотреть по законам божеским и человеческим. Претокар был не женат и чист как слеза.
– Но он ее любил? – полуспросил‑полуотметил задумавшийся Дебрен.
– А если даже и так? Что это меняет?
– Наверное, ничего, – согласился он. – То есть в отношении проклятия, мы о нем говорим. Ну и чем все закончилось?
– Морвацкая свита убралась из трактира. У Ледошки случились спазмы, потом она, полуголая, собралась было бежать за королевичем, потом, когда ее вернули, так взбесилась, что схватила топор и на целую зиму нарубила дров, чтобы хоть как‑то злость разрядить. И снова – в рев. Дескать, мерзавец, попользовал ее и бросил, а еще и осрамил, потому что перед тем, как в мойню идти, она девушкой была что надо. Бельничане особенно‑то девку не слушали, так как, во‑первых, у них головы разламывались с похмелья, а во‑вторых, потому что те, которые скорее в себя пришли, бросились седлать лошадей, чтобы с сообщением мчаться в столицу или с предупреждением к фортам, в основном к самым стратегически важным, у Душного Здроя. Потому что справедливо полагали, что Претокар, отмывая позор, в тот же день прихватит один‑два гарнизона и сметет с лица земли какой‑нибудь бельницкий опорный пункт. За своевременно пришедшее предостережение информатору мог достаться солидный куш, а фортов и объектов для нападения хватало, так что «Невинка» мгновенно опустела. Но два рыцаря, хуже других переносивших выпивку, и одна пожилая придворная дама подчинились натиску княжны и согласились идти в мойню, изучать следы и выяснять истину.
– То есть рассматривать дыру, проделанную королевичем? – уточнил Збрхл. – И жердь, которой дверь подперли?
– Сам ты жердь, медвежонок. Следы невинности своей госпожи, а не ее мужского духа. Эти‑то у них уже были: княжна весь двор усеяла поленьями. А Ледошка, хоть красная была и потела так, что с нее капало, с топором в руках отгоняла бедняг от пахты и соленых огурцов. Что, кстати сказать, было ошибкой. Ибо мало того что вся троица была необъективной, бельницкой, а также весьма несвежей после попойки, так еще и показания были вроде бы вынужденными. Взбешенная девка с топором бывает покрепче кварты водки: многое можно увидеть из того, что в реальном мире не существует. Поэтому никто особенно не возмутился, когда одна из трех свидетелей показала, что середина верхней доски в мойне испачкана девичьей кровью, немного уже размытой паром.
– Одна из трех? – Ленда не скрывала разочарования.
Петунка было усмехнулась, но глянула на магуна, и торжествующий блеск в ее глазах тут же угас.
– Ну, по правде‑то, придворная дама, хоть и числилась на должности старшей инструкторши художественной вышивки, слепой была, как крот, и только благодаря протекции получила такое место. А из рыцарей тот, что был малость потрезвее, споткнулся и хряпнулся носом в самое ключевое место, залив его собственной кровью и бокалом вина. Так что от следов, даже если б они действительно были, ничего не осталось.
Ленда нахмурила брови.
– Погоди… Ты говоришь, середина верхней доски? – Дебрен, рассеянно поигрывающий чернильницей, замер. – А это не там ли, где Эктоплазма появилась, Дебрен?
Чародей молчал. Он мог только делать вид, что его окаменевшее лицо – это лицо погруженного в глубокое раздумье спеца.
– Что еще за эктоплазма? – поморщился Збрхл.
– Астральная субстанция, выделяемая медиумом во время сеанса. В данном случае – мною. Правда, Дебрен? Не иначе, между пальцами просочилась или как… Я в магии не разбираюсь, но, пожалуй, не случайно, что именно в этом месте… А, Дебрен?
К счастью, они были не одни.
– Не случайно, – выручила магуна Петунка. – Центр человека окажется рядом с центром доски, если он ляжет. Я часто моюсь в таком положении и по собственному опыту знаю, что все вполне прозаично. Доска выгибается, как это свойственно доскам. Посередине особенно. А жидкие субстанции, и астральные, и обычные, как правило, стремятся стекать вниз. Поэтому твоя эктоплазма оказалась там, где двумя веками раньше располагался зад Ледошки.
– Вернемся к теме, – буркнул Дебрен.
– Ну да… Итак, снова началась война, правда, ограниченная, потому что у обеих сторон осложнились проблемы наследования. У нас Гаррол начал распространять слухи, что, мол, правда, его брат нарвался на паршивку, но уже после тайного венчания с ней, так что, во‑первых, он рогат, как олень, а во‑вторых, не исполнил отцовского условия и лучше пусть приобретет себе пасту для полировки рогов, а не для чистки короны. По другую сторону холмов, в Бельнице, сторонники Яровида поцапались с партией Дормы Лисицы и пытались бездарную мать отправить в монастырь. В результате вспыхнула небольшая гражданская война, о которой сегодня никто не помнит и…
– Мы, Збрхлы, помним, – несколько патетическим тоном прервал ее ротмистр. – Потому что в ней погиб наш знаменитый предок Збрхл Кургузый, служа регентше Дорме. А конкретно – командуя полуколонной таранов в составе трех таранов, сорока мужиков, двадцати лошадей и телег. В ходе уличных боев за пригород Бельницы эта полуколонна помогла силам регентши, но в конце концов яровидцы взяли верх, и мой предок прикрывал отходящие войска. Саму Дорму, кажется, от стрел прикрыл, хотя уже был дважды ранен – в лоб и в зад. Прежде чем кто‑нибудь скажет что‑нибудь глупое, – он многозначительно глянул на Ленду, – поясняю, что вторую рану предок мой заработал отнюдь не во время бегства. Совсем наоборот: подавая хороший пример и увлекая за собой чересчур трусливую бельницкую пехоту. Какой‑то лучник‑портач послал стрелу слишком низко. Однако у Яровида были лучники получше, и вскоре Збрхл Кургузый героически погиб, прикрывая собственной грудью регентшу.
– Аминь, – завершила Петунка. – Так бывает с теми, кто с бельничанами связывается, даже если и за достойную плату. Что же касается проклятия, то через несколько месяцев королевич вернулся во главе армии, каменщиков и мага – одного, зато весьма могущественного. По имени Мешторгазий.
– Мешторгазий? – вздрогнул Дебрен. – Смойеедец?
– Ты о нем слышал?
– Так это ж классик! Один из первых чародеев, получивший звание магуна! Он… – Дебрен осекся, нахмурился, обвел взглядом комнату, словно видел ее впервые. – Это… его работа?
– Его. – Петунка тоже нахмурилась. – Говоришь, классик? И магун? Ну так, вероятно, на этом мы и закончим? – Все, кроме Дебрена, удивленно посмотрели на нее. – Думаю, ты не захочешь ставить палки в колеса коллеге по цеху и вдобавок классику? Хе, глупый вопрос. Потому как – чего бы ради? Чтобы вернуть блеск третьеразрядному трактиру? Надо быть идиотом, чтобы поставить в один ряд мэтра Мешторгазия и какой‑то захудалый кабак. Правда?
– Прав… – Йежин проявил сообразительность и не договорил.
– Мешторгазий, – заявил слегка задетый Дебрен, – получил задание и выполнил его. Наша профессия ничем не отличается от других: либо берешься выполнять задание, либо подыхаешь с голоду. Конечно, цеховой кодекс накладывает на магуна множество ограничений и запрещает мэтру состязаться чарами с другим. Но, во‑первых, Мешторгазий давно погиб смертью мага, проводя неудачный эксперимент, а во‑вторых, здесь ставка – человеческая жизнь. Если заклинание, наложенное одним магуном, угрожает людям, то другой магун не только может, но и должен противодействовать злу. Ежели, конечно, речь идет не о политике, религии либо военном деле. Эти проблемы регулируются особыми предписаниями, а по правде говоря, это принцип ДП.
– То есть? – заинтересовалась Ленда.
– Держись подальше. Но здесь, пожалуй, не тот случай.
– Я бы не сказала. Претокар был королевичем, Ледошка – племянницей владыки, дочерью регентши и родоначальницей правящей в настоящее время династии. Правда, прошло два столетия, но в политике два столетия порой не так уж много.
– Для магии – много. Отвечаю на твое замечание, Петунка: я по‑прежнему намерен тебе помогать. Только боюсь, проблема усложнилась. Мешторгазий стал классиком не по знакомству. Его сочетание белой и черной магии до сих пор шокирует знатоков. Но продолжай. Претокар с армией, каменщиками и чародеем заехал в трактир. И что потом?
– В трактир‑то он заехал с небольшой свитой и группой Мешторгазия. Каменщики направились туда, где сейчас стоит мост, а армия – к Грабогорке, так что на месте остался только обоз с бочками, придворные королевича и карета. А в карете – русалка.
– Русалка? Та?..
– Жена как бы. Она любила Претокара, поэтому они снова сошлись. Только она сильно хворала. Кажется, он разбил ей сердце своей неверностью.
– Зачем он ее привез? – заинтересовалась Ленда. – Хотел причинить зло очередной женщине в том же самом месте? Это вошло у него в привычку?
– Перестань ехидничать, дорогая. Привез, потому что всюду с собой возил. Одни говорят, что она его околдовала, а другие – что забеременела. Истины нам не узнать, но факт остается фактом: до конца жизни он держал ее при себе. Ее жизни – вскоре после посещения трактира она умерла из‑за разбитого по вине Ледошки сердца.
– Ледошки? Но ведь Ледошка ее в глаза…
– Милые дамы, – вступил Дебрен. – Мы сидим здесь не для того, чтобы обсуждать исторические или, что еще хуже, моральные проблемы. Давайте придерживаться конкретных тем. Ощутимых. Чар, магии и заклинаний.
– Верно, – согласилась Петунка. – Из конкретных‑то я еще не сказала, что перед королевичем сюда заявилась бельницкая разведка. Пешая. Дюжина мужиков из разведывательной, то есть почти специальной роты. Короче говоря, одни рубаки. Позволили застать себя врасплох подъехавшим морвакам, однако в панику не бросились, а вот в курятник – да. Предварительно прихватив люльку с дочкой Петунелы. Вроде бы никто никому ничем не угрожал, но что подумала мать, полагаю, очевидно.
Брошенный в сторону Ленды вызывающий взгляд остался без ответа. Девушка поглаживала головку попугая, избегая встречаться глазами с трактирщицей. Выглядела она пришибленной. До такой степени, что Дебрен нарушил собственный принцип.
– Где стояла люлька? – спросил он по‑деловому.
– Люлька‑то? Ну… под деревом, как всякая люлька. А какое это имеет значение?
– Не исключено, что она оказалась на линии обстрела. Правда, разведротовцы мечами работают отлично, но главное их оружие – луки. В этом они особенно сильны. А если в доме забаррикадировались бельничане, то уж без плотного обстрела обойтись невозможно. Насколько я знаю жизнь, атакующие тоже не стояли бы столбом, а наверняка из‑за заслонов били. Да и люлька недурной заслон дает. Так что, не защищая вслепую чести разведчиков, я не стал бы так же вслепую их обвинять. Вполне возможно, что кто‑то из них пожалел ребенка.
Ему самому сделалось жарко. От изумленного взгляда Ленды. Взгляд был… был какой‑то такой…
– А ведь не исключено, – неожиданно поддержал его Збрхл. – В разведке служат самые лучшие, трезво мыслящие воины, знающие, что если возможно, то лучше всегда перед боем гражданских выгнать, а особенно баб и детвору. Потому что они только порядок нарушают и становятся причиной большего расхода боеприпасов.
– Плевать я хотела на то, что думали эти бельницкие разбойники, – зло проговорила Петунка. – Важно, что Петунела перепугалась насмерть. И слова не сказала, когда сразу после этого во двор въехала карета королевича. Стоит бледная, в полуобморочном состоянии, колени дрожат, а тут из кареты выскакивает Претокар и шасть на нее с криком. «Десять оскорблений, – выкрикивает, – я получил здесь, двуличная баба! Даже вельможа всего за одно лишается головы, а ты, простолюдинка, повинна в десяти! Еще благодари, что я этим вот мечом тебя со всем твоим родом не изрублю!» И тут же – прыг на карету. Мечом указывает, так его понесло. За всем этим русалка наблюдала из кареты. А бельничане – из курятника. Ну а когда клинок сверкнул, кто‑то из них не сдержался и выстрелил. Не иначе как подумал, что Претокар приказывает на штурм идти.
– Возможно, – покивал Збрхл. – Бельничане – народ мягкий, даже те, что в спецотрядах служат. Нервы у них запросто сдают. Когда мой дед, будучи на службе у Аммы Половчанки, боролся с демократией, то его именно из‑за такой несдержанности бельницкие феодалисты в лоб подстрелили. Причем, холера, из арбалета. Они в засаде стояли, у дороги, демокрухов поджидали. Но демокрухи, как всегда, с утра митинговать принялись – вместо того чтобы в поход двинуться, ну и у этих засадников нервы не выдержали. Тогда дед подбежал к изгибу тракта, чтобы проверить, не идут ли уж наконец демухи. А когда возвращался, то его кретины, свои, значит, феодалисты, взяли и обстреляли. Хорошо, что шлем у него был крепкий, и болт его только оглушил. Но все равно несчастье случилось, потому что он на несколько бусинок сознание потерял, а когда очнулся и встал, тут стрела ему в зад и угодила. Демократская. Потому что наконец‑то голодранцы появились.
– Амма Половчанка? Мать Гвадрика Частокола, властелина из Бельницы? Та, что рекорд династии побила, родив сына на одиннадцатом году жизни? Поздравляю, Збрхл! Прекрасно твои предки себе начальство подбирали!
– А что? Есть с чем поздравлять! Потому как Кургузый погиб, поддерживая гражданскую войну, то есть, по существу, служа морвацким интересам. А дедуля еще почетнее пал, потому как бился против той синей заразы, которая пыталась нарушить естественный порядок. То бишь – демократии. Не имеет значения, что он именно Амму мечом поддерживал. Главное – за какое дело боролся. А дело было самое святое из святых, возможно, даже важнее разгрома теммозан. Надо было отложить в сторону давние свары, когда призрак демократии через Виплан надвигался.
– Так дедушка погиб? – сочувственно спросила Ленда.
– Ага. Погиб. И как знать, не напрасно ли. Ту засаду феодалисты устроили, чтобы оборонять добродетель своей малолетней госпожи, то есть Аммы, которую в то время все называли Амулей, а то и Амкой, потому как она была девчонкой совсем. В Бельнице демократия еще не очень окрепла, феодалов не обезглавили, как там, в Совро, а сидели они интернированные по маленьким замкам и только и глядели, не идет ли палач. Когда Амме исполнилось десять лет, то и ее занесли в список опасных врагов демократии, и разошелся слух, что демушники собираются выкинуть с девочкой какой‑то паскудный номер. Не то чтобы жизни лишить, скорее наоборот.
– Ага, – буркнула Петунка. – Понимаем.
– Ну, так рыцарство и самые верные поданные вскипели. Ведь в данный момент на Амке род заканчивался, и если б ее лоно эти голубые паршивцы испоганили, то династия, пожалуй, не продолжилась бы. Поэтому патриоты сформировали лесной отряд, в котором и мой дедушка служил и который должен был вокруг дворца девочки кружить, а в случае чего демократических насильников разгромить. – Збрхл вздохнул, наполнил кубок, чтобы смыть крепким пивом вкус горечи. – Засада, как я уже говорил, не получилась, потому что демократы дедушку заметили, луки вскинули и когда на тех, что в засаде сидели, наткнулись, то уже были раззадорены охотой.
– Так его убили?
– Еще не там. Он лишь у дворца полег, когда с несколькими уцелевшими бегство Аммы прикрывал. Эффективно ли, никто не знает, потому что доклады противостоящих сторон противоречили один другому. Феодалисты утверждали, что девочка целой с божьей помощью в лес ушла, а демократы – что сначала до нее представители народа дорвались и девственности лишили. Как было в натуре, сказать трудно. Факт же таков, что спустя несколько дней ее быстренько замуж выдали, а еще через девять месяцев она родила Гвадрика.
– За что пусть ее Бог накажет, – добавила Петунка. – А возвращаясь к Претокару, скажу вот что: начался бой, в котором королевич и русалка остались живы только потому, что карета была солидная. Хоть неожиданность вышла чудовищная. Бельничане выскочили из курятника и почти всю королевичеву свиту со двора прогнали. Рыцарей в ней было мало, в основном возницы да Мешторгазий, так что трудно было угадать, чья сторона возьмет верх. Претокару пришлось в карете забаррикадироваться, а на телеге, стоявшей позади, один разведчик цепом прикончил его маленького дракончика, которого королевич в связи с проклятием сюда привез. Вначале, понимаете ли, собирались сделать из дракона присмотрщика за нами. Кажется, двуглавого. Но дракон трагически погиб во цвете лет, так что задача пала на грифона.
– Не повезло вам, – сочувственно сказал Дебрен. – Дракон, тиранящий женщин, – истинный подарок для странствующих рыцарей, да и мало какой сапожник или кожгалантерейщик не польстится. Давно бы уж вас освободили. Но грифоны красуются на гербах многих родов. Вдобавок грифон круглогодовой летун, не то что дракон, которого зимой и ночью всего лишь на длинные прыжки хватает. На такого трудно с копьем охотиться. В общем, не модно грифонов убивать. Да и мех у них, кажется, неважный.
– Благодарю, – произнесла Ленда без тени благодарности. – Ты только усугубил у Петунки антибельницкий комплекс.
– Претокара спас Мешторгазий, – продолжала трактирщица, оставив замечание без комментариев. – Принявшись метать молнии и скинув с крыши бочонок чародейской мази.
– С крыши? – заинтересовался Дебрен. – Взлетел, что ли?
– По лестнице забрался. Сразу же, как только свита во двор въехала. С ассистентом, который тащил за ним бочонок. Впоследствии Петунела ругала себя на чем свет стоит зато, что лестницу у стены оставила – если б не метнулся паршивец, точно бы в гуще боя оказался и полег бы. Однозначно. Цель из него прекрасная: огромный остроконечный колпак, сам весь синий в звездах и седая борода. Аж до пояса. Но поскольку он на крыше сидел, то не было ни возможности, ни способа его прикончить. Так и получилось, что бельничане стычку проиграли.
– Погоди‑ка. – Дебрен нахмурился. – Правильно ли я понимаю? Карета со взбешенным королевичем влетает во двор. Претокар сразу же начинает размахивать мечом, бельничане выскакивают из курятника и превращают в лапшу все живое, в том числе и юного дракона, а Мешторгазий, седобородый старец, уже на крыше? Получается, что он прямо с седла помчался к лестнице. Иначе никоим образом не успел бы.
– Это… правда. – Петунка, не особо удивившись, пожала плечами. – Что ж тут странного? Он же чародей. Вероятно, еще прежде видел, к чему дело идет. В шарик глянул или в какой‑нибудь там отстой.
– Нет, не то все это, – проворчал магун. – Не то. Если б он что‑то подозревал, то предупредил бы королевича. Петунка, что это был за бочонок? Тот, который он кинул?
– Обыкновенный бочонок, только маленький. Но жутко тяжелый. У того бельничанина, который им по башке получил, кажется, челюсть из легких вытаскивали. Совсем будто свинец внутри, а не жидкость. Хоть в бочонке была именно жидкость. Я знаю, потому что он лопнул, и это диво тут же вылилось и сразу в землю всосалось.
– Описание сохранилось? Как оно выглядело? Хотя бы грубо.
– Грубо, – указала она пальцем, – так же, как штаны Йежина, а если точно, как то пятно. За которое Йежина еще ждет серьезный разговор, потому что эту дрянь никак отстирать не удается, и я сто раз твердила дурню, чтобы он внимательным был, когда по чердаку ползает.
Трактирщик скорчился, съежился. Наверное, даже не заметил, как чародей вскакивает из‑за стола, опускается перед ним на корточки, водит пальцами по грязной штанине.
– Мешторгазий, – продолжала Петунка, – разозлился из‑за этой бочки, но успокоил королевича, уверяя, что управится и без нее. Три дня он так управлялся, а в это время Петунела с ребенком и слугами сидела в хлеву под стражей. А на четвертый день Претокар приказал привести ее и огласил свою волю.
– Погоди. – Дебрен поднялся, обнюхивая каждую каплю набранной на палец мази. – Насколько я понимаю, сейчас будет самое главное. Ленда, записывай суть проклятия.
Девушка прохромала к столу, макнула перо в чернильницу, на пробу провела зигзаг на углу листа.
– Восхититеррьный харрактер скрррипа, – оценил усаживающийся на крышку стола Дроп. – Шикарррное перро.
– Не подлизывайся, – шлепнула она по клюву мягким концом пера. – Ну, так что писать? Заранее сообщаю, что бумаги у нас мало.
– Пиши по пунктам. Петунка, что сказал королевич?
– Грубо говоря, то же самое, что и после того, как выскочил из кареты. Перечислил обиды, полученные по вине Ледошки, к которым, по его мнению, имела отношение Петунела, поскольку именно в ее трактире происходил тот венчальный съезд, А начал с того, что свалился с коня и ногу…
– Вот негодяй! – не выдержала Ленда. – А в том, что он растяпа, тоже Ледошка виновата? Он и это ей приписал?!
– Тише, – бросил Дебрен. – Пиши: пункт первый. Нога.
Ленда надулась, но записала.
– Обвинение второе, – Петунка заговорила медленнее, чтобы облегчить Ленде работу, – сводилось к тому, что его унизил смертный враг, спасая от собственных соотечественников. – Ленда, покачав головой, написала: «Спасение врагом». – Третье обвинение касалось сокола, а точнее – того, что сокол обгадил с воздуха избавителя и королевичева друга.
Что Претокар считал особенно оскорбительным, потому как собирался молить небо о снисхождении к сему благородному рыцарю, а не о покрытии его головы фекалиями.
– Мы говорим о смертном враге из второго пункта?
– Твое дело писать, – напомнил Дебрен, – а не комментировать. Четвертый пункт касается?..
– Головы, разбитой о притолоку, – продиктовала Петунка. – Я знаю, что скажет Ленда.
– А поскольку другие не знают, – проворчала царапающая бумагу Ленда, – то, несмотря ни на что, я поделюсь своими соображениями. По моему – возможно, наивному – мнению, за шишки гостей по справедливости должны отвечать хозяева.
– Пятое обвинение касалось беготни нагишом вокруг дома, – спокойно проговорила Петунка.
– Голым… вокруг… до‑ма. – Ленда подняла огромные, синие, очень невинные в данный момент глаза, заморгала с миной, достойной почтенного Йежина. – Оскорбление касается?..
– Ленда… – простонал чародей. К счастью, трактирщица не дала втянуть себя в спор.
– Ледошки, – пояснила она, вежливо улыбнувшись, – как непосредственной виновницы. Записала? Тогда запиши пункт шестой: необходимость ходить в одежде противоположного пола, вдобавок скверного качества и отвратительно воняющей. Если б не та история с волосами, Претокар никогда не взошел бы на престол, потому что ни один народ не потерпит владыки, который тайно переодевается в бабские тряпки. Но поскольку он лысел и никак не ассоциировался с бабой, никто ему замечания по сему поводу не делал. Поэтому и он не стал добавлять оскорбления к списку. Хотя мог. Монетный двор отчеканил массу монет с крепко кудлатым Претокаром, а когда волосы у него вылезли, пришлось чеканку мелочи отнести за счет государства.
– Номер семь? – поторопил Дебрен, стоявший у стены и обстукивающий ее ложкой.
– Ну, это большого калибра, – предостерегла Петунка. – Отсутствие девственности у избранницы, утрата надежд, может, и наивных, но ведь не совсем нереальных, на то, что он будет первым, самым главным, на всю жизнь. Распутный характер несостоявшейся подруги жизни. Ее сексуальная распущенность. И, наконец, ее дурацкие бредни о блаженстве, которое она якобы испытала на моечной лавке.
– Бредни? – Дебрен раздраженно ударил по балке, упустил ложку. Пытаясь поймать на лету, отправил ее по длинной дуге на стойку. Красный от смущения, выругался себе под нос. – Чума и мор, теммозанская резина, а не пихта… О каком блаженстве ты говоришь?
Петунка не успела ответить. Ленда говорила тихо, медленно, не пытаясь никого перебивать:

На бедре твоем таяла я, как дым,
Грудь к груди, вся в твоей власти.
И когда ты пронзил меня жезлом своим –
Я познала мгновенье счастья.

Да, лишь миг – но дороже он жизни той,
Где сочатся сквозь камень силы,
Как в клепсидре песок… Хоть на миг ты был мой,
А потом нас судьба разделила.

Что‑то ударилось о доски пола. Вторая ложка. В тарелке оставалось еще три, но Дебрен уже не пытался их достать. Он не смог бы удержать ни одной. Он стоял у стены, потому что стена была рядом, и он мог о нее опереться. Стоял – и смотрел на Ленду, в ее невидящие глаза, которые были немного синими, немного зелеными с золотыми пылинками, но которые сейчас, неведомо почему, на краткий миг загорелись пурпуром, растворенным в белизне. Цветами мойни. И блаженства.
– О! – вздохнул Йежин. – Какая чудесная поэма.
Ленда одарила его тенью улыбки. Очень грустной и самой прекрасной, какую доводилось видеть Дебрену. А потом еще тише, чем раньше, докончила:

И когда рассвет к изголовью приник
И листва блистает росою,
Возвращаюсь я сердцем в тот сладостный миг
И сквозь слезы пою душою.

Было тихо, никто больше ничего не выпускал из рук, но Дебрен успел прийти в себя настолько, чтобы заметить, как мелодичный, хрипловатый и в то же время мягкий голос девушки околдовал присутствующих, заставил их застыть, устремить взгляды на ее грустное лицо. Заметить, что Збрхл не облил пивом солдатский башлык только потому, что успел осушить кубок чуточку раньше. Заметить, что Петунке пришлось быстро поднять руку, чтобы спасти манжетом оказавшийся в опасности макияж. Заметить, что Йежин раскрыл рот, а попугай – клюв.
Он не мог сказать почему. И как следует разделить заслуги между той, что писала эти стихи, и той, что выглянула из скорлупы дерзкой наемницы и продекламировала их.
– По… – Петунка проглотила слюну. – Почему ты продекламировала это?
– Почему? – Ленда глядела вниз, хотя было ясно, что она не видит лежащего перед ней листа бумаги и даже стола. – Вот именно… А кому какое до этого дело.
– Чертовщина! – Збрхл вскочил с лавки, подошел к ней, протянул руку. Огромная лапища прижалась ко лбу девушки. – Так я и знал. У тебя жар, коза.
Ленда отвела голову. Удивительно медленно для нее – и для морвацкой руки на лбу. Или, поправился Дебрен, вообще руки. Чьей бы то ни было. Она была словно плохо прирученный звереныш. Она не любила, когда к ней прикасались. Она не говорила ему этого, да и знакомы они были еще слишком недолго, – но он знал. Он был рядом, смотрел, и в какое‑то мгновение очередная крупица истины о Ленде Брангго просто возникала в его сознании.
– У меня все в порядке, – сказала она уже почти нормальным, правда, немного сердитым и немного вызывающим, но все‑таки мягким голосом. – Здоровье у меня всегда было, как говорится, железное.
– Иди выспись, – не отступал Збрхл. – Ты нам не нужна.
– А кому нужна? – фыркнула она так, что это только внешне походило на смех.
– Я кое о чем тебя спросила, – напомнила Петунка.
Ленда глянула на нее искоса, замялась.
– О стихотворении, – пожала она плечами. – Меня это не интересует, тебя, вероятно, тоже, но коли ты спрашиваешь… В бельницком княжеском замке есть старая, еще лелонских времен башня. Ее называют Девичьей, хотя официальное ее название «Башня трех мудростей». Название пошло оттого, что первый князь все свое книжное богатство держал в ней. А книг было – целых три тома, в том числе один исключительно в картинках. Со временем книготека разрасталась, но башня славится не собранием книг, а тем, что в ней запирают строптивых и беспокойных женщин из княжеского рода. Башня каменная, холодная и чертовски влажная. Скорее всего потому, что стоит она на краю болота, уже за главными стенами, с которыми соединена только узким помостом. Местный климат является причиной того, что обитательницы башни гостят в ней недолго. И либо снова обретают княжескую милость, либо… – Она указала пальцем вверх.
– Не вижу связи со стихами, – заметила Петунка.
– Именно туда попала Ледошка, когда провалились матримониальные планы. Молодая была, сильная, так что вышла сама, а не вперед ногами, но что отсидела – то ее. А просидела она там несколько лет.
– Ее бросили в башню?
– Чему ты так удивляешься, Дебрен? Тому, что, прости… э… курву и обманщицу, которая еще прежде, чем ей исполнилось тринадцать лет, путалась черт знает с кем, поместили под строгий надзор? Это, я думаю, нормально. Тем более что ее честолюбивая мамочка проиграла войну с братом и в качестве покаяния должна была родную дочку публично очернить. Что она, впрочем, охотно и проделала. Не очень‑то они друг друга любили, но это уже другая история.
– А эта – та самая? – удостоверилась Петунка. – О стишке? Что общего у этой лирики с распущенной, испорченной до мозга костей девкой, которую собственные родители вынуждены были держать в башне, чтобы она, как сука, не… спаривалась?
– При такой постановке вопроса, – вполне добродушно улыбнулась Ленда, – действительно ничего. Я только хотела сказать, что стишок‑то Ледошка написала. На стене Девичьей башни. Бумаги ей не давали, чтобы она не пыталась писем любимому посылать. Писала заструганной камышиной. Она ведь на камышовой подстилке спала. А почему собственной кровью – не знаю. Может, потому что была идиоткой, не знала, что чернила можно сделать из сажи, а может, чрезмерно романтичной. Во всяком случае, надпись неплохо продержалась два века.
Ленде снова удалось произвести впечатление на собравшихся. Дебрен с интересом следил за резкой сменой колористики лица Петунки. Золотоволосая то бледнела, то краснела, уставившись на девушку неподвижным взглядом. Збрхл недоверчиво крутил головой. Йежин морщил лоб, маясь над какой‑то сложной проблемой. Но удивительнее всех повел себя Дроп.
– Рррредошка добрррая и искррренняя, – заскрипел он. – Жеррртва вообррражения. Чудовищно вррюбрренная в Прррретокарра. Виррртуаррьно ррррастрренная. Пррррекрррасная виррршепрретка.
– Чего‑чего? – Збрхл присел к столу, заглянул попугаю в глаза. – Как?
– Кто дал ему пива? – попыталась усмехнуться Петунка. Не получилось. – Заговаривается, бедняга. – Она перестала улыбаться и почти враждебно спросила: – Ленда, твоя работа? Выдрессировала попугая, чтобы он всякие глупости болтал?
– Нет. – Ленда сама выглядела так же, как и Петунка: морщила лоб, в ее глазах таились неуверенность и подозрительность. – Дроп? Что ты хотел этим сказать?
Она взяла птицу в руки, повернула клювом к себе, но рук не убрала. И не ослабила нажима. Дебрен видел, как глубоко под перья вонзились кончики ее пальцев, и задумался, достаточно ли велик и терпелив Дроп, чтобы не ответить на это точным ударом клюва.
– Открроняемся от темы, – спокойно бросил представитель интеллектуальных попугаев. И добавил: – Ррренда, ты рромаешь мне ррребра. Пррошу тебя…
Она ослабила нажим. Выглядела растерянной.
– Ему нельзя верить, – пробормотала Петунка. – Он сам из Бельницы родом, так что и объективности в нем ни на грош.
– Ты из Бельницы? – В глазах Ленды на мгновение разгорелся странный огонек.
– Прррращуррры. Дррроп рродиррся в Морррваке.
– Претокар, – пояснила трактирщица, – придал Доморцу для компании его предка, вероятно, надеясь в душе заставить грифона испытывать отвращение ко всему бельницкому. Потому что попугай был горлопан и фанатик. Когда межгосударственные отношения обострились, глупый мальчишка Яровид послал в Правел посольство с объявлением войны. А поскольку объявлял ее в не слишком дипломатических выражениях, охотников пойти в послы было маловато. Ведь уже за половину этих слов послу отрубили бы голову, и любой арбитраж признал бы правоту морвацкой стороны. Поэтому отправился попугай. Голову ему не снесли, потому что никто не знал, как разрешить эту проблему с точки зрения права и при этом не попасть в смешное положение. Ну а потом попугай, которого держали в клетке, стакнулся с грифоном, сидящим в соседней, и Претокару посоветовали внести Дропа в список кураторов проклятия.
– Рррразумно, – прокомментировал потомок посла.
– Вполне, – без энтузиазма согласилась Петунка. – Претокар добился того, что проклятие перестали связывать с политикой и морвацко‑бельницкой неприязнью. Ну и еще потому, что надзор был двухсторонний. Поэтому, хоть войн в те года было немало, нас здесь никто не пытался высвобождать по политическим соображениям. Скорее наоборот. Грифон то ли слишком глубоко осознавал миссию, то ли просто слишком обозлившись на хамоватого коллегу, преследовал на княжеском тракте не только купцов, но и устраивавших засады на купцов бельницких грабителей. А в военное время не пропускал и нападающих. В чем нас, разумеется, обвиняют в Бельнице.
– Милые дамы, – указал Збрхл на стоящую на стойке клепсидру. – Время уходит. Его милость Дроп справедливо заметил, что мы отклонились от темы. Стишок, которым нас порадовала коза, тоже, кстати сказать, был отклонением. Я понимаю, что некоторые неожиданно увидели княжну Ледошку, которую и по сей день называют Блудошкой, в другом свете, но Дебрену, я думаю, не важно, которая из почтенных дам более права.
Дебрен кивнул без особого энтузиазма. Проблема злосчастной княжны его интересовала, но в личном плане.
Реакция Ленды была еще более интригующей.
– Похоже на то, – посмотрела она Петунке в глаза, – что тебе известно больше. Ну что ж, я не знала проблемы в деталях.
– Я права? – уточнила удивленная трактирщица. – Относительно Ледошки? В том, что… святой она не была?
– Я читала этот стишок в детстве, – сказала Ленда официальным, отчужденным голосом. – Он произвел на меня сильное впечатление. И с литературной стороны… Но теперь вижу, что паршивка попросту солгала. Из истории Претокара и вашего рода ясно следует, что королевич считал себя крепко оскорбленным. То есть что он ее в мойне не тронул. А стих однозначно указывает на мойню.
– Ленда… – начал было Дебрен и осекся.
– Мы остановились на седьмом обвинении, – напомнила она, не глядя на листок. – Значит, осталось еще три.
– Пункт восьмой… погоди… да. В‑восьмых, Претокар заявил, что ради бесчестной Ледошки здесь, в «Невинке», он растоптал любовь своей жизни. Единственную, настоящую, что покоится в могиле.
– Записала. Он, конечно, имел в виду русалку?
– Русалку. Пункт девятый: рыдания в общественном месте и при зеваках. Впервые в жизни. Кажется, он, даже будучи ребенком, не плакал, во всяком случае – при народе. А тут вдруг – слезы ручьем, истерика. У кандидата в короли.
– Готово. И десятый?
– Это я цитирую слово в слово, потому что обвинение особенно поразило Петунелу и врезалось ей в память. Королевич сказал, что перечень обид оканчивается нападением: «Того, которого вы прятали в курятнике и который чуть не убил меня и ту единственную, кою я любил, люблю и любить буду». Пункт важный, так как им Претокар обосновывал тот факт, что посадил нам на шею Доморца. Который якобы тоже из курятника вылез, как и бельницкие разведчики.
– Лицемерие, – припечатал Дербен. – Но удачное. Ну, с аргументами мы покончили. Теперь – приговор.
– Приговор, – вздохнула Петунка, – написал уже профессиональный юрист, поэтому, естественно, цитировать его невозможно, поскольку весь он – чудовищная невнятница. Говоря простыми словами, в нем сказано, что в виде наказания тракт, в дальнейшем для отличия от других именуемый княжеским, закрывается, а открывается новая дорога в пользу Претокара и Морвацкой Короны. Дабы путники, а следовательно, и доходы обходили проклятый за грехи трактир «У Петунелы». И что наказание должно действовать долго, охватывая последующие поколения, с особым уточнением их женской части. Хозяйкам же вышеупомянутого трактира не дозволяется его ни продать, ни бросить, и они должны будут сидеть здесь на заднице и терпеливо страдать, пока Господь Бог над ними не сжалится и проклятие не будет снято.
– И, конечно, забыли упомянуть, как это проклятие снимается, – сплюнул на пол Збрхл. – Насколько я знаю юристов, именно это они забыли, попугаи траханые. Не обижайся, Дроп.
– Конечно. Тот, кто текст читал, пробовал оправдаться, что это‑де написано мелкими рунами, а у него глаза слабеют. Но Мешторгазий, хоть и паршивец, отвел Петунелу в сторонку и объяснил, как можно избавиться от проклятия. Впрочем, как знать, не сделал ли он это только для того, чтобы посильнее ее уколоть. Потому что условия, дьявол его побери, поставил такие, что конец света наступит, Бог успеет забыть, что Судный день уже позади, а мы все еще будем сидеть здесь и ждать чуда.
– Ну, так‑то уж скверно не будет, – успокоил ее Дебрен. Он подошел к столбу, обхватил его руками и прижался головой к дереву. – Срок действия белой магии, которая, как правило, запускает проклятия, не превышает пятисот лет.
– Благодарю, – кисло улыбнулась Петунка. – Ты не возражаешь, если я запишу эти облегчающие душу слова и попрошу передать их правнучке? Ленда, перо мне не нужно. Я выдолблю текст в камне. Три века – многовато для бумаги.
– Пятьсот – верхний предел, – проворчал Дебрен, продолжая прижиматься к столбу и вслушиваться в звуки дома. Не в те, которые вызывают обитающие там люди, грызуны или короеды. В другие. Настоящие.
– Ленда сидит здесь, – чуть выждав, захохотал ротмистр. – То, что ты обнимаешь, конечно, тоже шершавое и доходит до потолка, но тихое, скромное и приятное. Не понимаю, как можно так ошибаться.
– Гррррубиян, – прокомментировал Дроп.
– Прекрати, – бросила девушка. – Дебрен, мне выйти? Ты колдуешь, да?
– Уже закончил. – Он отошел от столба. – Что было потом?
– Вначале истинное побоище, – вздохнула Петунка. – Каменщики мост ставили, армия дорогу сквозь пущу прорубала, дело шло, но медленно. Ведь война‑то продолжалась. Поэтому множество путников полегли на старой дороге, пока что единственной. Трудно сказать, скольких прикончил грифон, а скольких бельницкие наезды, потому что они взаимно друг под друга подделывались. Факт, что все следующие века телеги только обозами с охраной ходили, а если кто в сторону отлучался, то должен был следить за тем, чтобы какой‑нибудь скелет не обмочить.
– Движение замерло? Я имею в виду посещение трактира.
– Поуменьшилось. Но не сильно. Потому что обе дороги были на наше счастье международными. По ним обычно ездили много чужаков, а эти, как правило, далеко не все знают. Поэтому ездили они по старой, на развилках сворачивая к востоку. Попадали сюда и лишь в «Невинке» узнавали о грифоне. Некоторым не хотелось возвращаться, и они, если были рассудительными, ночевали в трактире. Или если и не ночевали, то по крайней мере что‑нибудь да ели. Так что движение никогда не прекращалось полностью. Тем более что Доморец наконец заметил, что нас очень легко довести до голодной смерти. И начал нападать на проезжих выборочно. Почти как знаменитый разбойник Енощик, который грабил только богатых. Доморец тоже перестал обращать внимание на людей низкого происхождения. Да на таких‑то и трактир не заработает. А уж совсем туго нам приходится во время войн с Бельницей. Потому что королевский тракт ради безопасности путников проходит дальше от границы. К тому же о королевском тракте известно, что грифон не тревожит его нападениями.
– Не тревожил, – напомнил Збрхл.
– Поэтому‑то я и приняла вас за церковников. Ведь если уж грифон нападает на кого‑то за пределами княжеского тракта, то, как правило, не выходя за рамки проклятия. К примеру, во времена демократии Доморец заклевал перед развилком одного рыцаря, который влюбился в тогдашнюю хозяйку «Невинки» и, плюнув на мезальянс, хотел взять ее в жены и увезти к себе в замок. Рыцарь, видать, разумный – ехал с сильной свитой, поэтому грифон напал на него неожиданно, еще за пределами своего охотничьего хозяйства. Иногда и на большие силы нападал. Там, к югу, в стороне Румперки и Оломуца, откуда то епископы, то купцы наемников посылают, территория более открытая, лесов меньше, и бомбардировка камнями дает лучшие результаты. Грифоны не дураки.
– Тактики, значит, – одобрительно буркнул Збрхл. – Но на сей раз что‑то паршивец напутал. Потому что мы никакой угрозы для его миссии не представляли. Не из‑за отсутствия желания, – заверил он, заглядывая трактирщице в глаза, – просто никто из нас вообще о «Невинке» не слышал. Не было бы нас здесь, если б Дебренов конь в эту сторону не рванул. Правду говоря, мы и тогда колебались, съезжать ли с тракта. Кто‑то вам, должен сказать, хреновую антирекламу на развилках делает. Есть там дорожный указатель – несомненно, по‑пиратски прицепленный к настоящему, на котором какой‑то портач не очень внятно накарябал, что то ли с этой дороги не возвращаются, то ли на ней переворачиваются. А может, что на путника внимание обращают. Что бы тот пират ни имел в виду, но приглашения посетить трактир не чувствуется. Как знать, может, это грифонова работа?
– Йежина, – коротко и решительно сказала Петунка. Ее муж чуть не свалился с лавки. Он вдруг страшно покраснел и явно испугался. – А с дороги сворачивают.
– Ты… знала? – выдавил он. – Каким чудом?..
– Не чудом, а дедукцией, дорогой мой. То есть размышлением. Если измазанный краской человек ни с того ни с сего с хитрой миной спрашивает у тебя, как пишется слово «дорога», на второй день интересуется словом «которой», а на третий начинает долгий и нудный спор относительно различий между возвращением и отступлением и при этом расспрашивает о написании обоих выражений и о том, какое из них, по моему мнению, наиболее отрицательно подействовало бы на путника, то, думаю, нетрудно догадаться об остальном.
– Нетрудно? – удивился Йежин.
– И ты такое позволила? – сощурилась Ленда. – Ты, трактирщица от бабки‑прабабки?
– Не позволила, – уточнила Петунка. – Такой поступок находился бы в явном противоречии с моей миссией. Я не идиотка. Прекрасно знаю, что чем больше людей едут по этой дороге, тем больше шансов, что в конце концов попадется кто‑нибудь, кто снимет проклятие.
– И что кто‑нибудь погибнет, – тихо докончила девушка.
Петунка молчала. Вынула пилку и принялась приводить в порядок и без того идеальные ногти. Дебрен подумал, что у Ленды ногти тоже в хорошем состоянии, только ее время от времени заносит, и она начинает их понемногу обгрызать.
– Ты не закончила рассказ, – напомнил он. – Мы все еще не знаем, какие условия следует выполнить, чтобы снять проклятие. Ленда, – обратился он к девушке, – у тебя еще есть место, где писать?
– Обойдемся, – буркнула Петунка. – В сущности, рецепт прост, ничего записывать не надо. Нужен лишь человек.
– Человек? – нахмурился Дербен.
– Пиши, Ленда. Способ: «Испытать все те несчастья, которые испытал и изложил в десяти пунктах Претокар. Человек, испытавший все эти несчастья, – она на мгновение понизила голос, – княжна. Совершенно невинная. С особым уточнением о личной невинности, то есть абсолютной девственности». Ведь правда рецепт простой?
– О дерьмо и вонь! – выдохнул Збрхл.
У Дебрена мелькнула мысль, что это наилучший из возможных комментариев. Слегка пораженный открывшейся тайной, он подошел к бочке, наполнил кубок крепким. Надо было напиться.
– Ну да, – проворчал он, когда уже отер пену с губ. – Теперь мы знаем все. А я начинаю понимать смысл картины.
Взгляды собравшихся обратились к картине. Дебрен поднял кочергу, приблизился к полотну.
– Перед нами план местности. Королевский тракт, мост, здесь развилок, даже с дорожным указателем, хоть еще и без таблички… Йежина. Здесь, за трактиром, начало проклятого тракта. На трактире вывеска – та, которую чуть не сорвала Ленда. Интересно… – Он почесал затылок. – Здесь тоже цепь оборвана – видимо, от урагана. Который, как я полагаю, символизирует снятие чар. Главной фигурой… – Магун опустил конец кочерги до пупка нагой девушки, затем перевел взгляд на Петунку. – Прости, что спрашиваю о личном, но это может иметь значение. Как получилось, что Роволетто изобразил этот пейзаж и всю сцену? Ты говорила, что он специализировался на портретах.
– Это с горем пополам можно подвести под портрет, – заметила Ленда. – Особенно если мастер человек боязливый. Рисуя голую женщину, он подвергает себя опасности быть обвиненным в порнографии. Одно из судебных определений гласит, что порнография – это такой предмет искусства, который единственной целью имеет демонстрацию нагой и хорошо сложенной женщины. Однако если рядом с женщиной художник добавит что‑либо из илленской мифологии, или, например, младенца Махруса, или там батальную сцену, то хороший юрист сможет защитить художника. Дескать, речь шла о передаче более глубоких мыслей.
– Роволетто не был трусливым вруном, – решительно заявила Петунка. – Что хотел сказать своими произведениями, то говорил прямо. В крайнем случае просто не показывал картину кому попало. Эту, как он мне сказал, нарисовал для укрепления сердец. А в связи с некоторыми обстоятельствами, связанными со здоровьем, он задержался у меня подольше. И поскольку был гол как сокол, то хотел как‑то за гостеприимство отплатить. Хоть ему эта… голизна была вполне к лицу… – Она осеклась, а легкое смущение спугнуло с ее глаз облачко мечтательности, возникшее мгновением раньше. – То есть, несмотря на отсутствие денег, он умел шикануть. Как, например, Дебрен. – Ленда механически кивнула головой. – Ну и нарисовал картину на основании наших бесед. Говорил, что, когда у человека перед глазами четкий образец, он легче достигает цели.
– И был прав, – буркнул Дебрен. – Йежин, судя по не отстирывающимся штанам, ты, наверное, ремонтом крыши занимаешься… Скажи, с крыши мост виден?
– Мост? Тут же не меньше трех миль.
– Это по дороге. А по прямой самое большее…
– Виден, – выручила мужа Петунка. – Во всяком случае, с трубы. Когда‑то прабабкин брат, еще будучи отроком, забрался на верхушку трубы. И как раз, когда он там сидел, разыгралась та известная битва между Старогродским Доморцем и Мытничьей Компанией.
– Известная битва?
– Конечно, известная. Хоть и небольшая, но очень престижная. У Компании в то время были сложности. Процедуру взимания платы за использование мостов критиковали со всех сторон. Некоторые даже начали говорить, что дороги, простите за выражение, слишком публичными стали. Экономика изменилась, но мытари не могли с этим смириться и, желая показать, что с ними лучше не связываться, установили на мосту рогатку. Претокар весь свой замысел основывал на том, что по королевскому тракту в конечном счете проехать будет дешевле, поэтому строго запретил брать плату за пользование мостом. Достаточно того, что Грабогорка с проезжающих драла. Если еще и мостовые поборы добавлять, то некоторым дешевле станет совсем по другой дороге ехать – возможно, вообще в обход Морвака, либо вооруженных людей нанять и переть напролом через грифоновы владения. Впрочем, это было уже после смерти Претокара, а у Компании по‑прежнему было хорошее положение при дворе в Правле. Поэтому поставили шлагбаум и солидную сторожку. Набрали пятнадцать вооруженных людей для охраны мытаря. То есть трудно сказать, что пренебрегли Доморцем. Мытари всегда умели хорошо считать, и если в тот единственный раз и ошиблись, то не по глупости, а потому, что их прогресс к стенке прижал. Престиж, понимаете. Ну а сам грифон мудро баталию разыграл. Представьте себе, взял да послал к ним попугая, который на удивление вежливо выспросил шлагбаумщика о ставках, согласился с тем, что ставки вполне нормальные, да и фирма еще доплачивает, как это принято у крупных порядочных фирм, попрощался и упорхнул. И ничего. Покой в течение целой недели. Поэтому в Компании бухгалтеры взяли верх над политиками, и из тридцати солдат остались пятнадцать. Конечно, не столь внимательных. Ну и тут ни с того ни с сего Доморец нарушил собственные принципы и средь бела дня вначале здоровенным булыжником в сторожку саданул, а потом камнями – и в бою всех солдат перебил. А шлагбаумщика насадил на шлагбаум, поставленный торчком, в назидание другим. Что, кстати сказать, в купеческих кругах повысило его популярность. Но ты о видимости спрашивал. Из прадедовских рассказов следует, что он в основном налетом интересовался. А что касается самого боя, то смотрел только, как добивали тех, кого не прикончили на Осыпанце.
– Где? – Дебрен обернулся к картине. Петунка взяла из его рук кочергу и показала небольшой крутой склон, возвышающийся над левой стороной северного подхода к мосту. – Ага. Там мы на дорогу съезжали. А откуда взялось название? Грифон усыпал склон костями мытарей?
– Название было уже раньше. Кажется, этот предательский склон сполз на каменщиков, когда те мост ставили. С десяток их погибло. Некоторые говорят, что по вине Мешторгазия, – угрюмо проговорила она. – Что ему, дескать, нужны были их кровь и мучения, чтобы постройка крепко стояла. Знаешь, как в тех ранневековых сказках о людях, которых живьем под фундаментами закапывали, особенно в крепостях.
– Не думаю. Мешторгазий был магуном, а не суеверным чародеем, который бездумно клепает заклинания. Он наверняка знал, что из гниющего мяса получится скверный фундамент. В чем‑чем, а уж в строительстве он разбирался.
– Ты знаешь, потому что читал? – спросила Ленда.
– Знаю, потому что конструкцию зондировал, – постучал он по столбу. – И видел, чем Йежин штаны испачкал. Да и на мосту кое‑что успел заприметить, прежде чем на нас Пискляк напал. Кстати, должен перед вами извиниться. Похоже, я из‑за лишней осторожности наделал вам хлопот – когда мост обстукивал.
– Я говорил, – напомнил Збрхл с легким укором. – Морвацкие мосты безопасны и комфортны. Если б вы мне поверили… Ну, может, оно и лучше, что ты своей лелонской амбицией грифона спровоцировал. Благодаря этому мы Петунку встретили. И кто‑то наконец Пискляка прикончит.
Трактирщица послала ему странный взгляд. Наверняка теплый. Наверняка из тех, что заставляют завидовать других мужчин. Но в то же время какой‑то грустный.
– Не так все просто, медвежонок, – вздохнула она.
– Когда дня дождемся, – поддержала ротмистра Ленда, – Дебрен во двор выскочит и отыщет волшебную палочку. А с палочкой, да засветло, мы как‑нибудь с Пискляком справимся. Если удастся, то выедем. Генза, конечно, останется, но это грифону объяснят. Раненый, нельзя двигаться. Я на его коня сяду, потому что того хромого грифон зачем‑то прикончил, возьму арбалет. Дебрен грифону молнией приложит, если тот на нас прыгнет, а Збрхл бердышом добьет. Лес вокруг, так что если даже у нас сразу не получится, то будет где спрятаться, отскочить. Я не говорю, что все пройдет гладко, но управимся. Пискляк ранен, ослаб.
– Ослабла‑то ты, – отметил Дебрен. – Разумом. Если полагаешь, что я стану тебя в седле возить в качестве передвижного грифохрона. И думать об этом забудь!
– Надеюсь, ты не собираешься хвост поджать и делать то, что он велит? – Ленда смотрела не на него, а на Петунку. – И, кажется, ты ему не веришь. Это ж чудовище! Фанатик! Дроп, скажи ему! Он хотел нас из‑под крыши выманить и прикончить, правда?
– Нет инфоррррмации, – грустно ответила птица.
– А вот я ему верю, – удивил всех Збрхл. – Чудовище – не чудовище, но, насколько я понял, воин отличный. А воины разумом руководствуются. Следовательно, и честью дорожат. Потому что очень важно доверять слову, хотя, по правде‑то, в данном случае это значения не имеет. Потому что я, простите, никуда не поеду. Здесь подожду, пока не я, а зверюга хвост подожмет. Твой план, Ленда, никуда не годен. У меня есть получше.
– Да?
– Да. На рассвете‑то грифон запросто может с нами справиться. А вот если какое‑то время будет нас тут осаждать, он ослабнет, и возникнет другой расклад сил. Тогда‑то я на него и нападу.
– Ты? Ты хотел сказать «мы».
– Что хотел сказать, то и сказал. Грифон живет в горах, в пещере. Дорога к ней, полагаю, нелегка, а ты хромаешь. Дебрен, понимаешь ли, пацифист, его я не возьму, а то еще под конец надумает спасать гадину.
– Хочешь в одиночку идти на грифона? – изумился Дебрен. – Напасть на него в его же логове? Прости, Ленда. Не ты разумом ослабла. Это Збрхлу тот бельницкий болт голову повредил.
– Хе‑хе, – хихикнул ротмистр. – Болт. Ну конечно.
– Хочешь Пискляка из арбалета застрелить? – неуверенно спросила Ленда. – Ну, не знаю. Стреляешь ты хорошо, но ведь сам же говорил, что для такой бестии одного болта мало.
– Если он как следует мне под бердыш подлезет, так я и без арбалета обойдусь, – хвастливо заявил Збрхл. – Но я не тщеславный мальчишка и не стану рисковать без нужды. Да, Дебрен. – Он ударил по столбу носком башмака. – Ты здесь стены ложками обстукиваешь, картинами себе помогаешь, а я тебе скажу: простые методы и муштра – вот что в армии основа основ. Я не говорю, что сразу все запланировал или хотя бы увидел шанс, но под конец – увидел. И скажу вам, что о Пискляке мы уже можем говорить в прошедшем времени. Он – живой труп.
– Упырь, значит? – Йежин быстро осенил себя знаком колеса.
– О чем ты? – Его жена тоже не собиралась прыгать от радости.
– О том, что я его на мосту, хоть и был безоружным, смертельно поразил, – без ложной скромности пояснил ротмистр. – Конкретно саданул гадину капалином по морде.
– Этим‑то ты, возможно, его по амбиции ударил, – ехидно фыркнула Ленда. – Да и то не знаю. Вот если бы портянкой попал, так еще – может быть. Но шлем расценивается почти наравне с перчаткой, а получить перчаткой по морде и для рыцаря не позор.
– Глупая ты. Удар был физический, не какой‑то там беспалицевый. До сих пор не поняли? Дурень‑то схватил мой капалин и заглотал!
– Ага, – сообразил Дебрен. – Рассчитываешь на то, что шлем ему повредит? Ну что ж, вынужден тебя разочаровать. Проглоченные предметы, если они не крючковатые, удаляются из организма так же, как и попадают в него. Я не говорю, что удаляются легко и с приятностью для заглатывающего, но все же… Могу поспорить, что грифон уже давно твой капалин, как говорится, изрыгнул.
– Стоп, – протянул руку ротмистр. – На что спорим? Может, на твою долю в башке, шкуре и перьях этой гадины? Если хорошо пойдет, то я его сюда неповрежденным доставлю, так что все перечисленное мне здорово пригодится для украшения гостиной.
Дебрен, слегка растерявшийся, подал ему руку. Йежин, которого поторопил Збрхл, разбил.
– Ну, так трофей мой, – потер руки ротмистр. – Потому как козу я не считаю. Она твоя ученица, значит, ты ее трофеями из своей доли наделяешь. Как я Гензу.
– Я жутко опечалилась. А Пискляк – так тот прямо‑таки рыдает. Шкуру поделили, ему остается только взять да подохнуть.
– Издеваешься, но попала в самое яблочко. Именно это он и делает. И наверняка даже знает, что подыхает. А вас не удивило, что он так легко изменил своим принципам и дом почти в руины превратил? Петунка, у вас когда‑нибудь было столько дыр в потолке? Пробоины аж до подвала? – Он указал на небольшое, но чисто выбитое отверстие в потолке и другое, в полу. Трактирщица покачала головой. – А огонь? Ленда в мойне поджигателя убила. Огнем он вас раньше тоже, спорю, не атаковал?
Петунка с трудом сглотнула и бросила на Дебрена взгляд, полный ужаса.
– Раны Махрусевы… Он прав.
– Никогда не было так скверно?
– Никогда. Убивают, мучают, но ни один грифон ни разу не поднял лапу на дом. Потому что без дома проклятие никакого смысла не имеет.
– Ха, – почесал Дебрен заросшую щетиной скулу. – Без дома, рискую сказать, проклятия вообще нет. Интересно.
– Как это нет? – поразилась Ленда. – Что значит – нет? Черт побери, мы все разумом ослабли? Что ты несешь? Что общего у дома с чарами?
– Что общего? Всё. – Он снова ударил по столбу носком башмака. – Я же говорил: Мешторгазий был магун. Прекрасно понимал что к чему, а колдовал в основном с помощью черной магии. Белую использовал лишь тогда, когда это было неизбежно.
– Ты можешь говорить по‑человечески?
– Прости. Вообще‑то все очень просто. Заклятие сидит в строении. Хорошее заклятие всегда должно в чем‑то сидеть. Это закреплено в трактире. Практически во всем. Дом деревянный, а дерево – материал благодарный.
– Ты хочешь сказать, что если б, к примеру, эту развалюху сжечь, то и делу конец?
– Делу – конец, – кивнул он. – Но и трактиру тоже. Вот где собака зарыта. Кстати сказать, это объясняет неприязнь грифонов к строителям. Я думал, суть в том, чтобы имение не укреплять, но теперь знаю, что скорее всего в доме. В том, чтобы кто‑нибудь не обнаружил и не исследовал. Либо какого‑нибудь канала не нарушил.
– У нас каналов нет, – сообщил Йежин. – Мы из колодца воду черпаем. У нас их два, так на кой нам еще и канал?
– Я имею в виду канал, по которому поступают чары. Чаровод, значит. Ты говорила, – повернулся он к Петунке, – что Мешторгазий навозил бочек. Голову дам на отсечение, что он проделал на чердаке несколько дыр и через них с помощью лейки с узким горлышком залил мозговик. Их можно заткнуть колышками.
– Это… Ну, дыры‑то, пожалуй, те, в которые теща, упокой Господи ее душу, где бы она ни была, колышки для бельевых веревок втыкала.
– Верно, верно! – подхватила Петунка. – Точно. У нас в роду существует традиция: без нужды в стены ничего не вколачивать. Когда зять Петунелы хотел для украшения оленьи рога повесить, то его короед убил. Или что‑то вроде короеда. Выскочило через дырку и в нос ему влетело, так он чихал‑чихал и к ужину насмерть зачихался.
– Вероятно, в какой‑то важный узел попал, – покачал головой Дебрен. – Обычно мозговик не убивает. Зачем убивать, если у него достаточно большая психическая сила, способная генерировать самые мерзкие видения. Или, например, загипнотизировать.
– Мой дом порождает привидения? – Петунка разрывалась между глубоким недоверием и столь же глубоким возмущением.
– Я не говорю, что дом это делает. Говорю, что теоретически мог бы делать, если б тогдашний маг напитал его тогдашним мозговиком. Но, зная взгляды Мешторгазия, думаю, что трактир скорее прикончит кого‑нибудь чиханием или просто с помощью грифона, нежели станет воздействовать на сознание. Ведь именно этот великий смойеедец сформулировал тезис: «Чары – чарами, а молот – молотом». Он имел в виду, что молот – оптимальный способ покончить с неприятностями, если кто из вас не понял.
– А не вколачивать подковные гвозди? – ехидно ухмыльнулась Ленда. И когда на нее обратились удивленные взгляды, пояснила: – Дом – что, впрочем, тоже нельзя утверждать определенно – убил одного из домочадцев. У грифонов же на счету шесть поколений бабушек, прабабушек, дедушек, братьев, племянниц и хрен знает кого еще. Я верно говорю? – Петунка кивнула. – Значит, хоть ты рассказываешь очень интересные вещи, нам, возможно, стоит завершить разговор о шлеме Збрхла. Ты сам сказал, каков любимый рецепт трактира от всяких неприятностей: чихание либо грифон. Мы дыр не вертим, так что насморком он нас не убьет. Но с помощью грифона пока что может.
Дебрен глянул на клепсидру. В декабре ночи длинные. Время у них было, они могли все обдумать как следует.
– Збрхл, не помнишь, что ты сделал с ремешком от шлема? – спросил он. – Если пряжка висела свободно, то грифону действительно трудно будет освободиться от капалина. Она работает по принципу якоря. Хотя, с другой стороны…
– С другой стороны тоже не вылезет, – вклинился Йежин. – Однажды здесь один отчаявшийся чабан, у которого Пискляк отару уполовинил, ягненка на цепь посадил, а сам спрятался, прихватив лук. Купил два серебряных наконечника для стрел и думал, что зверюгу убьет. Но при первом выстреле промахнулся, ну и Пискляк его так саданул, что у парня глаза на лоб полезли. Ну а потом грифон ягненка одним махом проглотил, потому как подпаски побежали за подмогой, и в спешке цепь сожрал. Большущую, которую пастухи сперли из спаленного бельничанами замка. Этой цепью там мост поднимали. Но вообще‑то кольца были не очень толстыми. А грифон три дня мучился, потому что железяки у него в кишках застряли и никак вылезать не хотели. Спас его один купец, у которого был контракт с бельницкими кордонерами на поставку провианта. Когда разошлась весть о грифоновом случае, купец быстренько погрузил на мула бочонок мяса второй свежести, мешок гороха и помчался к Грабогорке. И там устроил бестии шоковую терапию. Лечение, значит. Накормил провонявшим мясом, смешанным с горохом. Эффект был поразительный…
– Можешь не продолжать, – буркнула Ленда. – Мы догадываемся, по какой причине и каким образом цепь освободила грифонов организм. Только не знаю, зачем ты такие малопривлекательные истории рассказываешь.
– Йежин, – пояснила Петунка, – хотел обратить ваше внимание на значительное различие между входным и выходным отверстиями пищеварительного тракта у грифонов. У которых противоположная сторона несравнимо уже, чем клюв.
– Что характеризует их с хорошей стороны, – снова заговорил Дебрен. – Поскольку доказывает хорошую эффективность обмена веществ. Большая часть потребленного превращается в чистую, хоть и мерзопакостную энергию. И лишь малая удаляется из организма. Чем, кстати, объясняется высокая степень вони фекалий. Концентраты обладают тем свойством…
– Еще одно такое замечание, – предупредила Ленда, – и меня вырвет. Я нездорова, если кто‑то забыл.
– Тебе следовало бы послушать Збрхла и выспаться, – сказал Дебрен.
– Останусь, – заявила она.
Магун пожал плечами, поднял шкуру у камина и бросил под стол к босым ногам девушки. Он с большим удовольствием опустился бы на колени и прикрыл ей ноги, но предчувствовал конфликт и не хотел, чтобы Ленда возомнила себя чрезмерно уверенной в своем положении.
– Меня тема тоже не забавляет, но ничего не попишешь, война – дело грязное. А говоря о противоположной стороне, я не имел в виду подхвостье. Хотел сказать, что, возможно, мы недооцениваем силы природы. Мало кто обладает такими солидными желудками, как у чудовища из группы летунов. Драконы, к примеру, способны производить пар и очень концентрированные кислоты. Без ущерба для здоровья – и даже с пользой, поскольку те, которые на это способны, живут дольше. О грифонах я знаю мало, но если Пискляк запросто проглатывает овцу, значит, несварением желудка скорее всего не страдает. Впрочем, и неудивительно. Ни одному животному не требуется столько энергии, сколько летающему. Дракон – существо теплопеременное, поэтому вынужден либо нагреваться на солнце, либо погружаться в летаргию, грифон же, чтобы всегда быть наготове, должен жрать, как рота пехотинцев на маневрах.
– Меня уже не тошнит, – сообщила Ленда. – Но зато начинает досаждать голод. Я голодна, как волк. Не знаю, что хуже.
– Тошнота вперемежку с волчьим голодом? – заинтересовался Збрхл. – Ох, что‑то мне это напоминает. На огурцы, конкретно – соленые, тебя не тянет?
– Иди ты! – Она молниеносно покраснела. – Жаль, что Пискляк у тебя вместе со шлемом башку не сожрал!
– Успокойтесь! – махнул рукой Дебрен. – Збрхл, не хочу тебя огорчать, но могу поспорить, что Пискляк твой капалин переварил. Во всяком случае, настолько переработал, что остальное уже запросто…
– А этого не хо… – Збрхл точно указал, чего «этого». – На что спорим, что не переварил? Тупым меня считаешь? Думаешь, если я топор на работу ношу, так у меня столько же ума, сколько у дурного дровосека? Если я сказал, что Пискляк – уже живой труп, значит, можно ему могилу копать. «Переварил», хе‑хе. «Выблюет», хе‑хе. Ты думаешь, я на голову что надеваю? Горшок за три гроша с дыркой для петушиного пера? Я, брат, профессионал и на профессиональную экипировку никогда денег не жалел. Ленда, объясни этому штатскому, для чего нужен капалин. И каковы его свойства.
– Капалин, – послушно начала она, – это шлем, применяющийся в пехотных ротах, в основном морвацких и боотийских. Имеет форму шляпы с полями, поэтому хорошо защищает плечи от удара с седла, но еще лучше – от снарядов, которые кидают со стен. Потому что в основном его достоинства проявляются при штурме крепостей…
– Кстати о штурмах, Дебрен. О тех, когда сверху тебе на голову льют все что угодно, в том числе и кислоту. Ты думаешь, представься мне случай купить кислотоупорные латы, я пожалел бы дополнительно несколько грошей? Так вот – нет. Тем более что кислотоупорность, кажется, и ржавчину предотвращает, что при значительных затратах на оружие немаловажно.
– Иначе говоря, шлема он не переварит, – подвела итог Петунка. – Ну а если ремешок ни за что не зацепится? Помню, когда Пискляк еще маленьким был, то однажды до цыплят дорвался и стольких сожрал, что потом целыми выблевывал. А они – по отношению к его тогдашнему размеру – были, пожалуй, покрупнее твоего шлема.
– Мой шлем служил на флоте Бикопулисса, – гордо заявил Збрхл. – Что, Дебрен, не знаешь, о чем я? Ха, потому что та ваша галера дерьмовая была, второразрядная, разве что на плавающую батарею пригодная. А настоящие боевые единицы несли на себе бронированную пехоту. Идущую еще от зулийских легионеров, а может, даже от гоплитов древнего Иллена. Двадцать веков традиции морских боев. Неудивительно, что бикопулиссцы сделали несколько полезных изобретений, из них известнее всего огненный сифон. Но ты, человек, служивший на флоте, должен слышать хоть что‑нибудь и о системе сброса лат.
– Не слышал, – не смутившись, признался Дебрен. – Это что, для облегчения бегства? Дескать, без железяк легче с поля боя удирать? Ну, в бегстве‑то кесаревым воякам действительно нет рав…
– Глуп ты, а еще и меня оскорбляешь. Я не стал бы покупать того, что помогает потерять рабочий инструмент. Не отказываюсь, случались в моей карьере быстрые отступления, но при этом я даже складного ножика не выбросил, не то что бригантину или шлем. Нет, Дебрен. Я имею в виду не устройство, облегчающее бегство. Систему сброса лат придумали для того, чтобы не топить без пользы хороших специалистов, когда дырявая галера ко дну идет. А ты ведь знаешь, как на Междуморье дрались: тараны, самые тяжелые машины, илленские огни… Это не то что бой двух дракленских драккаров, вдобавок с пьяными командами, которые больше ругаются и блюют с перепоя и от высокой океанской волны, чем наносят вред противнику. Там, братец, порой за бусинки галера валится на бок и переворачивается килем вверх, а то и просто переламывается либо вся огнем полыхает – когда уж тут ремни расстегивать? Или панцирь сам с тебя свалится, когда ты в море полетишь, ил и тебе каюк, а поскольку без латников на море не обойдешься, то древние илленцы придумали самодержку.
– Что придумали?
– Самодержку. Магическую мазь, стало быть, которая латы или шлем держит в бою лучше ремней, а когда с водой реагирует, то сразу же растворяется. Существуют также варианты, реагирующие на холод. Эти подешевле, но на них как‑то раз один кесарь здорово ошпарился. Он Дектуран завоевывал, до пирамид добрался, вот‑вот должен был начаться решающий бой, а тут, черт побери, пошел холодный дождь, и у него от бронированной армии осталась банда хромуш. Потому что сваливающиеся металлические листы, в то время еще латунные и тяжелые, поотбивали половине легионеров пальцы ног, обутых в сандалии. Конечно, в Дектуране, как правило, таких холодных осадков не бывает, и если б не вмешались тамошние чародеи, то, наверное, кесарь в идиоты б не попал.
– Я так понимаю, что твой капалин был снабжен самодержкой?
Збрхл вздохнул.
– Тогда почему у бельницких курганов кордонеры его у тебя с головы сострелили?
– Потому что это последние хамы и невежи. Вообще все бельничане, а не только кордонеры. Не обижайся, Ленда, но как можно назвать кабатчика, который тебе в тарелку такую похлебку наливает, что ложку от тарелки не оторвешь, потому как ее грязь приклеила?
– Неряхой.
– Неряха ограничился бы тем, что налил похлебку в тарелку. Но если после того, как ты вежливо говоришь ему, что у тебя в шлеме волос меньше, чем у него в посуде, этот паршивец тебе супу в шлем налил? Как такого называть?
– Самоубийцей, – выручил девушку Дсбрен. – Я так понимаю, что полным хамом тот кабатчик не был и похлебку подал горячую? И она, вероятно, смазку смыла?
– Конечно. Но после боя с кордонерами я об этом вспомнил и как следует капалин смазал. Так что чудес не бывает. Из грифона он не вылетит.
После недолгого колебания Дебрен согласно кивнул.
– Ну, стало быть, грифона мы действительно можем выбросить из головы. То есть не мы, а Петунка. А еще точнее – ее дети.
– Э?
– Ты сам сказал: он подыхает и знает об этом. Это поганое сочетание. Ему терять нечего.
– Он умрет? – тихо спросила трактирщица. По выражению ее лица трудно было что‑либо прочесть.
– Подохнет с голоду, – проворчал Дебрен, поглядывая на картину. – Шлем перекроет путь к кишкам, уродина будет чувствовать сытость, но при этом все больше слабеть. Хм‑м‑м. Удивительная смерть.
– Ну, значит, проблема закрылась сама собой, – заметила Ленда. – И не надо бросать монету, чтобы решить, принимать или не принимать ультиматум. Я не верила здоровому грифону, так что уж говорить о подыхающем. Он хочет нас выманить из дома и прикончить, это очевидно.
Дебрен не смотрел на нее. Он смотрел на картину.
– Ничего очевидного тут нет. – Петунка оперлась локтями о столешницу, спрятала лицо в ладонях. – Ничего.
Какое‑то время стояла тишина. Было слышно, как капает вода – это таял снег, собравшийся в щелях баррикады.
– Не бойся, – неуверенно сказал Збрхл. – Здесь он нас не достанет. Если б мог, уже попытался бы. Слышала, что говорил Дебрен? Грифонам надо постоянно жрать, чтобы из сил не выбиться. Так что к рассвету он будет гораздо слабее. Может, даже не нападет, когда увидит, что нас не удалось обмануть. Кто знает. Может, он уже и сейчас не в состоянии летать?
– Так‑то быстро дело не пойдет, – вздохнул Дебрен. – Но Петунку, пожалуй, не это беспокоит, правда?
Она покачала головой. В ее глазах стояли грусть и неуверенность.
– На картине, – сказала она тихо, – нет грифона.
– Что? – Збрхл повернулся, прошелся взглядом по полотну. – А ведь верно. И что с того? Может, твой Роволетто не знал, как выглядит бестия? Что видел, то и нарисовал, а чего не…
– Здесь не было никаких голых девиц, – трезво заметил Йежин. – Вообще никаких чужих женщин не было. Одна Петунка с нашим первенцем, еще ползунком, ну и теща.
– Так, может, – медленно проговорила Ленда, – на картине не девица изображена?
Трактирщица покраснела – едва заметно. И едва заметно улыбнулась. Без обиды.
– Как же так, не девица? – пожал плечами Йежин. – Ведь у нее ж лилия вместо…
– Не в мелочах дело, – быстро вставил Дебрен. – В картине важно…
– И не такая уж это мелочь, – поддержал Йежина Збрхл. – Точно лилия, да и цвет глаза колет. Рыжеватая какая‑то. Наверное, не случайно художник ее здесь поместил.
– Без цветка или листика, – включилась в дискуссию Ленда, – ни один юрист не защитил бы его в случае чего. Не обижайся, Петунка, но я с тобой не согласна. Смелый художник не придумал бы такого раскидистого бутона. Перестраховщик был твой Роволик. И фантазер. Где он такие цветы видел? Красная лилия тоже мне.
– Роволетто, – поправил ее Йежин. – Роволик – это наш младшенький. А знаете… – Он наморщил лоб, заинтригованный неожиданной мыслью. – И верно, имена‑то похоже звучат. Ну, Петунка их не путала, – проговорил он утешительным тоном. – Когда мэтр здесь остановился, Роволика еще на свете не было. Он позже родился. Хотя, надо признаться, не очень долго после этого. Около года. Или полугода. Или что‑то посередке.
– Какое счастливое стечение обстоятельств, – усмехнулась Ленда.
Дебрен замер, ожидая чего‑то неприятного. Но – о чудо! – улыбка оказалась скорее теплой, чем насмешливой. Понимающая, дружелюбная. Может, было в ней немного зависти – но ничего больше.
– Роволетто был реалистом. – Петунка тоже улыбнулась, хоть в ее глазах таилось еще больше скрытой печали. – Он рисовал с натуры. Над ее лицом, – она указала на картину, – он страшно мучился именно потому, что оно вымышленное. Но лилия – настоящая. В ней столько фантазии, потому что ветер с неудачной стороны дул на девушку.
– Э‑э‑э, – скептически протянул Збрхл. – Не преувеличивай. Голый зад рисуют без всяких листковых прикрытий. Мы не в ранневековье живем, понимаете ли. Что неуместного в голом заде? Ну, может, что‑то и есть, – согласился он. – Но, прошу прощения, гораздо неприятнее было бы увидеть лист лопуха, прилепленный к заднице. Это могло бы вызвать совершенно неромантичные ассоциации.
– Я имела в виду, что такие рыжеватые цветы, – спокойно пояснила Петунка, – растут в Пойме. А это на другой стороне картины, на подветренной. Если б какую‑нибудь лилию ветер вырвал, то она б точно княжне в попку попала.
– Здесь есть болото? – заинтересовался Дебрен.
– Это все из‑за моста, – объяснил Йежин. – Когда его поставили, то ручеек неизвестно почему стал медленнее течь. И залил участок местности. Дополнительная неприятность тем, кто по старой дороге ездит. Несколько человек даже утопло. Говорят, вроде бы бобры построили запруду. Да только никаких бобров здесь не было и нет. Просто вода медленнее течет.
– Медленнее? – нахмурился Дебрен.
– Временами течение ослабевает, – ответила за мужа Петунка. – Это хорошо видно по тому, как Пойма расширяется. Бывает, что вода без видимой причины разливается.
– Без причины? – с нажимом переспросил магун.
– Ты догадался. – Тень улыбки задрожала в уголках губ. – Так, наверное, и об остальном тоже.
– Можно узнать, о чем вы говорите? – напомнил о себе Збрхл.
Дебрен вопросительно поднял бровь. Петунка кивнула.
– Проблема, – объяснил Дебрен без особого энтузиазма, – состоит в том, что дело тут не в грифоне. Грифон – инструмент. Правда, удобный. Возможно, даже необходимый, чтобы поддерживать проклятие. Возможно, достаточно его убрать, и остальное пойдет легко. А может, и нет. Поэтому грифон на картине не изображен.
– Ага, – кивнул Збрхл. А потом заявил с подкупающей искренностью: – Нет, черт побери, не понимаю!
– Роволетто… – тихо проговорила Петунка, – ну, я ему все рассказала подробно. – Она мягко, по‑матерински улыбнулась, адресуя свою улыбку Йежину. – Мы проболтали много вечеров, потому что художнику требовалась масса сведений, чтобы создать произведение.
Йежин серьезно кивнул в ответ. Дебрен глянул, не мелькнули ли ехидные огоньки в глазах Ленды. Но нет. Она выжидательно смотрела на золотоволосую, слегка нахмурившись, и молчала. Далекая от того, чтобы делать оценки и, во всяком случае, выдавать их.
– Так что он знал столько же, сколько и я, – сказала Петунка. – Мы подружились, отсюда и моя болтливость. Ну а поскольку откровенность была взаимной, он однажды признался мне, что часто видит сны. Он был художником, а художники впечатлительны, наверняка лучше воспринимают различные магические сигналы… Во всяком случае, когда я обратила его внимание на отсутствие грифона, он сказал, что так и должно быть. Что грифон в снах ему не является. И не дал себя переубедить. Мы даже слегка повздорили. Я была молодая, не очень умная. Как и Ленда, попрекнула его трусостью. Потому что и лилия, и отсутствие Доморца… Я сказала, что художник должен говорить правду в глаза, невзирая на цензоров или на реакцию чудовищ. Такая вот чепуха. В отношении цензуры он быстро доказал мне, что я не права. – Она слегка покраснела. – Но относительно грифона не отступил. Уперся, что ничего не изменит, потому что, как он сказал, искусство призвано направлять людей на верный путь, а не к пропасти. В конце концов я поверила, что интуиция его не подводит. Потому что вторая картина получилась у него как бы… – Она осеклась. Несколько мгновений, смутившись, ждала вопросов. Не дождавшись, глубоко вздохнула и докончила: – Йежин, становится холодно. Не принесешь тот зеленый платок?
Трактирщик встал и вышел из комнаты. Выглядел он абсолютно так, как должен выглядеть муж, которого озябшая жена послала за платком.
– Я приведу собственный пример, – теперь Петунка говорила несколько тише, – потому что бабки уже не могут ничего объяснить. А я не хочу, чтобы их запомнили глупыми, трусливыми или распущенными. Человека нельзя судить только по его действиям. Необходимо знать обстоятельства, выслушать объяснения… Впрочем, нет нужды оглядываться на столетия назад. Полагаю, я – прекрасный пример.
– Хочешь рассказать о себе? – уточнил Дебрен.
– Не хочу, в этом нет ничего приятного. Но должна. Если Збрхл прав в отношении шлема, а ты в отношении дома… За себя я не боюсь. С детства знаю, что проклятие меня убьет. Но Йежин, мальчики… Возможно, это единственный шанс их спасти. Или убить. Понятия не имею, на что решиться, о чем вас просить. Поэтому для начала прошу совета. – Она глубоко вздохнула и указала на картину: – Это… я. Голову он придумал, но остальное мое. Мы не только беседовали по вечерам. А Роволик, как некоторые догадались, его…
Из четырех слушающих трое удержались и не взглянули на полотно. Збрхл не удержался. Хотя и ограничился коротким взглядом, заплатив за это очень неуверенной миной и чем‑то таким, что Дебрен принял бы за румянец, если бы допустил мысль, что такой человек способен краснеть, но взглянуть должен был. Дебрена это не удивляло. Когда ротмистр перевел взгляд с юной копии на более взрослый оригинал, в его глазах эмоции кипели, как каша на таганке. Пожалуй, все, какие только возможно.
– Лилия здесь, конечно, неуместна, – отметила Петунка, плотно прикрывшись щитом реальности и забот о действительно важных делах. – Вы знаете, я уже была матерью. И говорю о модели не для того, чтобы похвалиться фигурой. Просто это не единственная картина. Роволетто был плодовит не только как мужчина. Он успел здесь написать три картины, и на каждой была я. На двух других – уже с моим собственным лицом, но не покажу я их вам не поэтому. На первой изображены мы вдвоем, я и Роволетто. Она из тех, за которые незамедлительно выкалывают глаза, хотя там изображена любовь, а не вульгарные… Во всяком случае, я прячу ее как можно дальше. Не потому, что она так уж аморальна. Роволик – практически точная копия отца. Увидев его, сын мог бы…
– Может, нам не следует этого знать? – Збрхл долго боролся с собой, прежде чем сумел выдавить эти слова. Потому что знать‑то он, конечно, хотел. Все. Независимо от боли, которую это ему принесет. Дебрен его понимал. Совсем недавно он мог бы увидеть практически такого же бедолагу – достаточно было поставить зеркало на доске в некой мойне. И заменить художника князем.
– Следует. Каждый имеет право знать что к чему. Ставка – жизнь, а это важнее доброй репутации деревенской бабы. Я не удерживаю тебя силой, но если ты хочешь выйти из комнаты из‑за меня, то прошу остаться.
– А третья картина? – деликатно сменил тему Дебрен.
– Третью я, пожалуй, могла бы показать моим парням. Не думаю, чтобы кто‑нибудь из них узнал меня, – криво усмехнулась Петунка. – Картине можно дать название «Бельницкий дворцовый гвардеец насилует морвацкую крестьянку». И тут уж лилия была бы вполне уместна. Крестьянка защищалась, поэтому лицо ее выглядит малопривлекательно. Художник использовал много красной краски.
– Дворцовый гвардеец? – процедил сквозь зубы Збрхл.
Дебрен подумал, что, если б свидетелей было чуть больше, Гвадрику Частоколу пришлось бы расформировать свое элитное подразделение. Или как минимум утроить жалованье.
– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – пожала плечами Петунка. – По крайней мере в жилах у Вацлана течет приличная рыцарская кровь. А вообще‑то это шутка судьбы: сын гвардейского офицера становится художником, переписывающим ценные манускрипты, а сын художника – военным. У обоих были диаметрально противоположные жизненные планы. Забавно, не правда ли?
– Э‑э‑э… Тебе больно? – тихо заметила Ленда. – Зачем ты себя истязаешь, сестра? Чтобы вызвать у меня чувство вины?
– У тебя? – Петунка приподняла уголки губ. – Ты многих девушек попортила в лесу, когда они ягоды собирали?
– Я наполовину бельничанка, – напомнила Ленда.
– Что ты хочешь сказать? – Дебрен заглянул трактирщице в глаза. – К чему это самобичевание?
– Ты спрашивал о подъемах воды в речке. Нетипичных. Все случилось как раз в такое время. Лето, сушь. И вдруг вода перестала течь вниз по руслу. Вы в Лелонии знаете блюдо, которое называется кисель? Так вот что‑то похожее произошло с водой – той, что около моста. Она текла, конечно, но очень медленно. Выше, в Пойме, накопилось много обычной, негустой воды. А потом, без всякого предупреждения, из лесов вышли бельницкие отряды.
– Потом?
– Потом. Судя по состоянию болота, оно начало образовываться тогда, когда Гвадрик был еще у себя, по ту сторону холмов. То есть не меньше чем за десять клепсидр до того.
– Бельничане пробовали что‑то сделать с мостом?
– Тогда уже нет. Но вначале, еще при жизни Петунелы, пытались. Да и потом несколько раз. Старая дорога в нескольких местах почти касается границы. Пока она была единственной, им было легче воевать, поэтому очень скоро кто‑то на той стороне додумался заблокировать королевский тракт. Что казалось легче легкого: достаточно уничтожить мост.
– Но мост не дался, – догадался Дебрен.
– Именно. Крупные группы саперов с воздуха уничтожал грифон. Что делал с небольшими мост, не знаю. Но скорее всего что‑то скверное, потому что уже во времена Алерика бельничане прекратили свои попытки.
– Мост сложен из камня, – пожал плечами Збрхл. – Наш, солидный. А эти дикари вершиной техники считают колоду, в которой высверлены дырки и воткнуты несколько жердей для поручней, поэтому неудивительно, что они не сумели совладать с каменным пролетом.
– Нет, Збрхл, – покачал головой Дебрен. – Я осматривал мост. Я не знал, какова цель проклятия, которое я почувствовал, но теперь, пожалуй, знаю. Мост черпает энергию из протекающей под ним воды. Как мельница – только не с помощью колеса, а чарами. А поскольку получает сигналы от трактира, то узнает об угрозе раньше и начинает накапливать силы для борьбы. Конкретно – воду. Судя по картине, Пойма должна находиться много выше. То есть возникает разница уровней. Есть чем угостить незваных гостей. Чем он конкретно их атакует, сказать трудно, но я на месте Мешторгазия использовал бы это желе. Если б удалось создать местное разрежение, что‑то вроде трубы, вода вырвалась бы, как из мощного насоса. А в Бикопулиссе я видел насос, который, кажется, человека может струей продырявить. Он уже не действовал, потому что построили его во времена древней империи, но по‑прежнему был засекречен, так что, пожалуй, описаниям можно верить. Но с таким же успехом вода может быть лишь поставщиком силы, а само убийство происходит иначе. Например, с помощью поручня‑самобойки. Или путем неожиданного обледенения в сочетании с ветром, смахивающим людей с пролета. А если он потратит большие деньги на защитные сооружения и наймет спеца…
– Ты хочешь сказать, что мост разумен? – уточнила Ленда. – Как трактир?
– Ну, в такой‑то степени, конечно, нет. Я не почувствовал присутствия мозговика. Наверняка есть немного под камнями, но гораздо меньше, чем здесь. Столько, чтобы хватило для простых действий. Однако думает и планирует – дом. Вряд ли – грифон. Грифон – это глаз и ухо. Ну и летающая катапульта, уничтожающая сверху хорошо вооруженные колонны.
– И курьер? – Дебрен поднял брови, поэтому Ленда пояснила: – Кто‑то должен передать мосту, что запланировал дом. Конечно, – добавила она, – если ты не шутишь и не дурачишь нас своей болтовней о разумных домах.
– Я не шучу. А курьер не нужен. Та мазь, которой Йежин испачкал штаны, а еще раньше Мешторгазий швырялся с крыши в бельницких разведчиков, – раствор ртути и нескольких органических добавок. Когда‑то, прежде чем научились делать излучающие энергию зеркала, этим составом насыщали дерево и таким образом изготовляли излучатели. Ваша крыша, Петунка, как раз и есть такое ранневековое зеркало. Оно позволяет грифону общаться с домом, а дому – с мостом. Потому я и спрашивал, виден мост или нет. Деревья не ослабят сигнала, но если б между трактиром и мостом была какая‑то гора… Голову на отсечение не дам, но, вероятно, именно поэтому Мешторгазий первым делом залез на крышу. Без прямой видимости весь план мог провалиться. Потому и получил по голове бельницкий разведчик. Помните – тем бочонком?
– Стало быть, – подытожил Збрхл, – если Пискляк отбросит когти, то нам на шею усядется дом?
Дебрен кивнул.
– И бельничане, – вздохнула Петунка. – Именно это я хочу сказать. Мост защищался, если его пробовали уничтожать, но патриотизма как такового в нем нет. Бельницкая армия не раз по нему проходила. Он мог ее задержать. Но не хочет. Даже Гвадрика.
– Гвадрик проезжал по мосту? – удивилась Ленда.
– Трижды, с крупными силами, всегда на Румперку. Откуда бы взялись мы с Вацланом? – усмехнулась она не очень радостно. – Дворцовая гвардия никогда без князя не ходит.
– Откуда бы вы?.. – Збрхл не решился докончить.
– Перед вторым вторжением Гвадрика – тем, которое предваряло рождение Вацлана, – сюда заявился один известный бесяр. Или, если вам больше нравится, ведьмак. Он закончил жизнь, как и его предшественники, но был действительно прекрасным специалистом и перед смертью здорово старогродца поуродовал. Свидетели думали, что грифону уже каюк. Что он поплелся в лес подыхать в дебрях. Ну и разошлась весть, будто террору на пограничье конец. Сразу соотношение сил изменилось. Наших гарнизонов нет, ибо к чему они, если Доморец границу сторожит. Доморца нет, народ охмелел от радости, некому будет с предостережением мчаться… Ну и Гвадрик вспомнил молодость, прыг на коня и лично повел своих на Румперку. А один из его приближенных прихватил меня с ягодами и сделал женщиной.
– Как его звали? – как бы равнодушно спросил Дебрен.
– А вот этого‑то он мне аккурат на ушко не шепнул. А может, я недослышала. Он был в забрале, старец мерзкий. Небось не впервые так забавлялся и знал, что насилуемые девки метят когтями в морду попасть. Или хотя бы оплевать пытаются. А это вроде бы к неудаче.
– Старец? – угрюмо повторила Ленда. – Тогда, пожалуй, не из гвардии. Ты правильно сказала: где князь, там и его гвардия. Они должны быть его щитом, и в немногочисленную хоругвь попадают только лучшие из лучших. Молодые, сильные. Даже командиры… Так что твой насильник или не был стариком, или был не из гвардии. Может, тебя сопение обмануло. Но я тебе скажу… – Она замолчала, хотя Петунка не пыталась перебивать.
Только когда стало ясно, что Ленда больше ничего не скажет, Петунка заговорила:
– Я не очень‑то соображала, потому что он здорово меня пришиб. Настроение мое, как это часто бывает у насилуемых девушек, тоже не особо располагало к наблюдениям. Но то, что он был старым, я отметила. Хотя бы по тому, как чудовищно долго все тянулось. Правда, в то время я совсем не так, как сейчас, оцениваю старость. Молодому собственный родитель стариком кажется. Но он был седой, были у него проблемы мужского характера, а когда он наконец с ними управился, то подчиненным пришлось его с меня стаскивать, так натрудился.
– Тогда, пожалуй, он и верно был не из гвардии, – поддержал Ленду Дебрен.
– Чтоб пес сожрал его, его герб, положение и все прочее! Я не ради собственной или Вацлана похвальбы это рассказываю. Но уж если говорю, так честно, без выкрутасов. Это был дворцовый гвардеец. Я знаю, потому что на кирасе у него был изумительно выкованный герб. Позолоченный. Княжеский. Армия в Бельнице государственные знаки носит. А у этого был личный, княжеского рода.
– Невероятно, – без тени сомнения заявила Ленда. – Это никак не мог быть личный герб. Ты скорее всего даже не знаешь, как он выглядел. Большинство людей думают, что бельницкие князья помещают в гербе то же, что и город, а за ним все королевство: золотой ромб на черном поле, а на ромбе замок. Правда, армия и прочие организации такой же знак носят, только с короной сверху. При демократии корону выкинули и заменили меховой шапкой, а черный фон – синим. Потому что якобы наступит благоденствие, которое символизирует шапка, а кругом сплошь братские демократии, что символизирует синий цвет. Владыки тоже издавна выступают под флагом с ромбом и замком и так же реверс монет чеканят. Но…
– Но я не о таком гербе говорю, – мягко перебила ее Петунка. – И еще раз повторяю: чтоб пес сожрал все гербы с коронами или без них. Но как раз герб‑то и удивил меня на картине Роволетто, потому я и затрагиваю эту тему. И вообще тему насилования в ягоднике. Потому что хоть этот инцидент по понятным причинам я не обсуждала столь подробно, как проблемы с проклятием, Роволетто нарисовал так, будто стоял рядом и все видел. Причем… причем лучше, чем я.
– Что ты хочешь этим сказать? – Дебрену не нравилось то, что он услышал. И то, что предстояло услышать.
– Что фактически я не знала личного герба князей Бельницы. То есть, конечно, в общих чертах знала. Как я говорила, гвардия трижды появлялась в здешних местах. Моя мать тоже имела сомнительное удовольствие столкнуться с подлецами, носившими два перекрещивающихся столба на одеждах. Ведь так этот герб выглядит, правда? Перекрещивающиеся коричневые бревна на желтом. – Ленда, удивленная и как будто обеспокоенная, кивнула. – Но это я знала от матери и запомнила по кирасе насильника. Пара столбов – Роволетто только это от меня услышал. Я вообще рассказала ему совсем немного – так, пару фраз, а потом принялась реветь. Больше он к этой теме не возвращался. Я говорила, он художник был, деликатный по природе. Из трех фраз одна была о том, что со мной случилось. Вторая – о личности исполнителя, а тем самым о гербе. И третья – о способе. То есть что друзья старика меня держали. Можно было ограничиться двумя фразами, но я не хотела, чтобы он подумал, будто я гулящая и не пыталась защищаться. А он, холера, из этих двадцати слов большую и подробную картину создал. У меня даже челюсть отвисла, когда я увидела.
– Потому что он вышел далеко за пределы твоего рассказа, – покачал головой Дебрен. – И с тех пор ты задаешь себе вопрос, не выболтала ли во сне что‑то еще.
– У бельницких князей нет в гербе скрещивающихся столбов, – сказала Петунка. – Один столб – на самом деле человек. Но стилизованный настолько, что трудно распознать.
– Человек? – вздохнул Збрхл. – Желтое поле, а на поле мужик со столбом наперекрест? Коричневый, как бревно, потому что с него кожу содрали? А наверху, наискось, река течет?
Дебрен заметил, что вопрос слегка удивил обеих женщин. Если б он не счел, что это абсурд, то сказал бы, что в первую очередь – Ленду.
– Ты знаешь этот герб? – спросил он, стараясь сообразить, не надо ли к компании глубоко потрясенных добавить еще и ротмистра.
Збрхл выглядел странно.
– Слышал, – буркнул тот. – Но не видел… Петунка, ты уверена, что такой герб принадлежит бельницким князьям?
– Вацлан недавно нашел его, переписывая старую книгу. Многие годы я считала плодом творческой фантазии то, что Роволетто моему насильнику намалевал на груди. Но получилось, что он был прав.
– Дерьмо и вонь, – пробормотал ротмистр. После чего встал и пошел налить себе пива. Один взгляд дал Дебрену понять, что ни о чем спрашивать не надо. По Збрхлу было видно, что он всеми силами пытается найти ответ на слишком трудный вопрос.
– Что еще было необычного в картине? – Ленда долго облизывала губы, прежде чем спросить. Язык у нее, кажется, тоже высох. – А может… может, ты ее нам…
– Нет! – Какое‑то время были слышны только звуки льющегося в кубок пива да постукивание крышек сундуков в глубине дома. Йежин перекапывал третий, а может, четвертый сундук. Не походило на то, что он вот‑вот появится в дверях. Петунка воспользовалась этим, затягивая молчание настолько, чтобы присутствующие осознали серьезность ее решения. Затем спокойно взглянула на Ленду: – Ты спрашиваешь о необычности? Насколько я понимаю, это касается чрезмерных знаний художника? Ну что ж, особенно мне запомнились две детали. Мечи и то, как на них смотрит насилуемая.
– Мечи? – снова спросила Ленда. Не Дебрен, которому это могло как‑то пригодиться.
– Мечи. Два. Один у старика, второй у одного из рыцарей. Я сказала Роволетто, что они лишили меня возможности двигаться. Как бы ты это нарисовал, Дебрен? – Чародей слегка пожал плечами. – Ну да, не твоя область. Вы, чародеи, если б даже вам в голову пришла фантазия взять женщину вопреки ее желанию, знаете более тонкие методы. А вот Збрхл должен знать это на практике. Не делай такой мины, мишка, я не говорю, что ты сам… Но если наемник скажет мне, что никогда не сталкивался ни с чем подобным, то я спокойно могу обвинить его либо в том, что он лжет, либо что никакой он не наемник. Ну так как? Как это обычно делается? Говори откровенно.
– Я служу в приличных ротах, – заметил ротмистр. – К нам не берут проходимцев, которые сами – без помощи товарищей или веревки – не сумеют с девкой справиться. Но коли ты спрашиваешь о всяческих стариках и калеках, то пожалуйста. Если добыча всякий раз сбрасывает его с себя, то он связывает ей руки за спиной. И этого, как правило, достаточно. А в спешке, бывает, один помощник заламывает ей руки за голову и прижимает к земле. В лесу можно быстро и хорошо добычу к стволу привязать. Двумя узлами в виде руны «Т» либо четырьмя, что дает комфортное «X»…
– Прекрати! – Ленда только из‑за поврежденных ног не вскочила с лавки. – Как ты можешь ей такие… такие…
– Все в порядке, – успокоила ее Петунка. – Это снится мне не реже, чем раз в месяц, я успела привыкнуть. Так что если ты возмущаешься из‑за меня… Впрочем, верно, хватит. Я не собираюсь никого совестить. Просто говорю, что любой нормальный взрослый человек именно так представляет себе подобные сцены. Возможно, только начинает с руны «Т», воспользовавшись парой дружков, которые заменяют веревки и деревья, прижимая бабе локти и ожидая своей очереди. Веревка, между нами говоря, есть проявление определенной изысканности. И то, что ты о ней упомянул, свидетельствует в твою пользу, мишка.
– Изысканность? – заморгал Дебрен, почувствовавший себя вдруг не очень взрослым и не вполне нормальным.
– Она служит соблюдению интимности. Он, она и веревки. По‑божьему, без помощников. Любезный жест в отношении насилуемой.
– У тебя не все в порядке с головой, – с трудом проговорила Ленда.
– Просто я имею смелость по‑деловому называть вещи своими именами. А говорю я об этих малоприятных деталях, чтобы показать, сколь абсурдной кажется картина Роволетто. Ему прерывающимся голосом говорят: «И они… они меня тут же… обездвижили», а что он с этим делает? Он, представьте себе, малюет окровавленную девушку, полустоящую на коленях, полулежащую грудью на мху, с запястьем, зажатым между эфесом и гардой вонзенного в землю меча, пялящуюся на лезвие и думающую, стоит ли пытаться перерезать себе вены о такую тупую железяку. Оригинально, правда?
Долго никто не произносил ни слова. Збрхл даже забыл о поднятом кубке.
– Оррригинаррьно. – Первым опомнился Дроп. После чего предположил: – Веррревки не хватирро?
– Нет, – слабо усмехнулась Петунка. – Они оттащили меня в лес, но мимо по тракту как раз обозы шли. Впрочем, они бы справились и без обозов. Когда все уже кончилось, один из рыцарей привязал меня к дереву этаким красивым шелковым шнурком. И хотя бы поэтому я знаю, что не какая‑нибудь мелкая сошка меня… Гвардейцы это были, точно, не только ловкие в бою, но и из хороших семей. Я ведь еще не сказала, что никто из стоявших рядом объедками после командира не полакомился и даже не смотрел, как меня позорят. Истинные рыцари, никакие не хамы. Ну и учтите, они ведь меня связали, хоть стратегия похода основывалась на неожиданности, и бельницкие команды свидетелей в живых не оставляли.
– Ты помнишь, как он выглядел? – тихо спросил Збрхл, ставя кубок перед Лендой. – Может, герб? Украшение шлема?
– А… зачем тебе?
Он осушил кубок, затем долго держал его на уровне плеча, словно удивленный тем, что держит что‑то в руке. Потом, поразив всех, саданул глиняным сосудом по камину с такой силой, какой не постыдился бы и взбешенный грифон.
– Я их, сукиных сынов, поубиваю!!! – рявкнул он, мгновенно делаясь краснее свеклы. – Ноги из их гвардейских жоп повыдергаю! Одну за другой! На мелкие кусочки порублю! Выпотрошу!
– Збрхл! – вскочил с лавки Дебрен. – Успокойся!
– Я спокоен, дерьмо и вонь! – выкрикнул ротмистр, хватая другую лавку и одним ударом о столб превращая ее в щепы. – Ты что, не слышишь? Я спрашиваю, который сукин сын ее не убил!!! Потому что его я хочу быстро и безболезненно обезглавить остро наточенным топором!
Еще одна лавка описала полукруг, понеслась к камельку. Збрхл, все еще не разрядивший заряда эмоций, схватился за табурет.
– Вот он – истинный мужик, – тихо проговорила Петунка немного ворчливо, но настолько спокойно, что это прозвучало почти обиженно. – Отомстит, изрубит, ноги из задницы повыдергает. Что, надо понимать, не оставит ему времени на крушение остальной мебели. А потом, когда вернется, по макушку кровью и кишками измазанный, удивится, почему это дама не бросается ему с благодарностью на шею. А она, понимаете, от сидения на голом полу волчанку подхватила и ревматизм, а самостоятельно ремонтируя лавки, взяла и сама себе полступни отрубила. Таковы они, Ленда. Дурные, непрактичные и обременительные, словно дети. Так что не очень‑то огорчайся, что у тебя волосы медленно отрастают. Малое количество волос тоже бывает полезным. Не надо, понимаешь, с разными кретинами лаяться.
Збрхл застыл и выронил табурет. Дебрен с опозданием заметил, что Ленда тоже стоит. Раскинув руки, прикрывая собой картину. А Дроп на нетопыриный манер висит высоко под бревенчатым потолком, встопорщенный, вцепившийся коготками в край выбитой грифоновыми бомбами дыры. Один Йежин не отреагировал на крики и упорно передвигал сундуки, пытаясь найти зеленый платок.
– То… то есть как? – неуверенно пробормотал Збрхл.
– Остыл? – сладко улыбаясь, спросила трактирщица. – А если еще нет, то вон там бочка стоит. Чересчур много‑то пива в ней, правда, не осталось, но все равно обидно будет, если ты и ее о стену раздолбаешь. И сразу все мы себя лучше почувствуем. Особенно я. Потому что дурой была, двадцать лет убеждая себя, что ничего особенного не случилось. Что жить с этим можно и даже, как знать, может, и счастливой стать. Из‑за чего сама себя держала во мраке несознательности. Ибо действительно это же счастье сидеть здесь, новые лавки тесать и прислушиваться, не едет ли какой путник, которого можно было бы расспросить, не обезглавили ли уже господина Збрхла палачи на бельницком рынке. И красиво ли смотрится его голова, торчащая на шесте перед воротами замка. Или не дрыгал ли он сам потешно ногами, когда его на кол насаживали. – Только теперь она решительно погасила улыбку. И покраснела. – Ты кретин!!! Я лично тебе в зад кол вобью, если немедленно не возьмешь свои слова обратно. – Непонятно как она оказалась рядом с ним, схватила за край кольчужного капюшона. – Слышать не хочу ни о какой мести! Понял?! Откажись от сказанного или убирайся отсюда и никогда не возвращайся! Никогда, слышишь?!
Збрхл не мог не слышать, но даже самого мимолетного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, насколько он возбужден. Однако Петунка встряхнула его с такой силой, что ротмистр, лишь немногим более легкий, чем наполненная пивом бочка, вынужден был семенить ногами, чтобы удержать равновесие. Только теперь Дебрен заметил, какой слабой, худенькой и молоденькой выглядит рядом с ним трактирщица.
– Но… но, Петунка! – Збрхл боялся пошевелить рукой. – Ты что?!
– Петунка права, – ответила вместо нее Ленда, стоявшая перед картиной, обхватив себя руками так, будто сильно озябла. – Ты к нему даже не подойдешь.
– К нему? – Пожалуй, все заметили, что она употребила единственное число, но только Петунка отважилась переспросить. Дебрен предпочитал ругаться про себя.
– Говорить уже можно только об одном, – тихо сказала Ленда. – К тому же о том, на ком меньше всего подозрений. Я его не защищаю. Отнюдь… Просто не думаю, что именно он Петунку… Бельница невелика, некоторые вещи невозможно скрывать годами. Люди знают, кто дуреет при виде юбки. Он никогда не проявлял себя с этой стороны. Как, например, Бурибор из Правина, который спровоцировал три пограничных инцидента, гоняясь за девками на морвацкой стороне. К девкам он ухитрился причислить и вдову, собирающую хворост в лесу. Никто ни разу не сказал, что Бурибор неловок в искусстве насилования. Значит, это не он.
– Ты говоришь… – Збрхлу пришлось откашляться, – ты говоришь о дворцовых гвардейцах? Из самых знатных?
Дебрен глянул на Петунку. Ее глаза горели на бледном лице, как пара сапфиров, брошенных на простыню. Ей спрашивать не было нужды. Она уже знала ответ.
– Гвардия, – тихо сказала Ленда, – не носит столбомужей. Так этот герб называется: «Столбомуж». – Она глянула на Петунку и, кажется, испугавшись увиденного, принялась объяснять, чтобы выиграть время: – История рода уходит во времена, когда в Лелонии еще только создавалось государство, а первые колеса, устанавливаемые при дорогах, приходилось огораживать заборами, потому что темный люд, погрязший в язычестве, принимал их за запчасти для телег, ниспосланные добрым божеством Трактовидом. Короче говоря, все происходило во времена Дагоша Первого. В Бельницкую низину тогда прибыл самый младший брат Дагоша. Имя его, увы, не сохранилось, потому что во всей стране, от гор до моря, только два грамотных человека было. Из них один вечно пьяный и плохо знающий лелонский язык монах, а второй – пазраилит, который, кажется, шпионил в Виплане в пользу теммозан из Ирбии. Никто почему‑то не заинтересовался младшим братом Дагоша, поэтому в историю он вошел под именем Безымянного. Но у нас, в Бельнице, его помнят. В легенды он попал как основатель стольного града. Хотя вначале‑то это должен был быть не город, а лишь небольшой лелонский пограничный форт.
– Граница шла через теперешнюю Бельницу? – удивился Дебрен. – Посереди низины?
– Это одна из причин, по которым бельницкие князья не выставляют напоказ свой герб, – криво улыбнулась она. – Народ по сей день славит юношу за щедрость и фантазию. То есть за классические свойства пьяницы. А он пил. Был неисправимым алкоголиком. Довольно частый недугу младших сыновей плодовитых владык, а не надо забывать, что отец Дагоша был закоренелым язычником и жен у него было – не счесть.
– Ты собиралась о гербе… – напомнил Збрхл.
Петунка не была способна вымолвить ни слова, она выглядела типичной жертвой беспалицевого шока. Опустилась на лавку, лишь случайно не промахнувшись и не оказавшись на полу.
– Так я и говорю, – хрипло сказала Ленда, которая выглядела лучше хозяйки, но хуже Збрхла. Благодаря хрипоте дрожь в голосе была незаметна, но руки, охватывающие тело, уже справлялись не так хорошо, и время от времени ее всю трясло. – Водки еще не знали, поэтому князю приходилось много пить, чтобы выплеснуть из души горечь безнадежности. В результате у него, как у всякого выпивохи, вырос живот. Что его и спасло. Потому что когда уже место под будущую крепость выбрали, ему выпала честь вбить угловой столб. Но поскольку наступил вечер, церемонию отложили до утра. Ну и Безымянный, само собой, нализался. И по пьяни среди ночи пошел к ручью, чтобы перед церемонией потренироваться. И уснул. А когда проснулся, то валялся весь мокрый и грязный в сорока милях дальше, уже у реки Клодка, в том месте, где сегодня стоит княжеский замок. Его туда от самой горы Чернухи вода унесла. Вместе со столбом, который изобразили на гербе и который, как легко догадаться, не дал Безымянному утонуть. Сердечный был мужик, как все пьянчуги, так что, наверное, обнял его, этот столб, и…
– Скажи же наконец, – слабым голосом прервала ее Петунка, – коли уж начала… Я хочу это услышать.
Ленда кивнула.
– Сама видишь, это не типичная история из гербовника. Хвастаться тут нечем. То есть по нынешним меркам. Когда‑то на это смотрели иначе и герб зарегистрировали в геральдических перечнях. Он древний, поэтому род его сохраняет, но уже при Альмерике перестали им пользоваться в повседневной практике. Герб остался только в старых документах, которые нельзя переделывать, потому что они станут недействительными, ну и на некоторых фамильных ценностях, слишком дорогих, чтобы их переплавить или превратить в лом. Перечень довольно короткий: двое лат, меч Леомира и уринал Ганека Первого, прозванного Великим. Ну и, надо понимать, княжеские регалии.
– Уринал? – недоверчиво повторил Дебрен.
– Или ночная ваза, ночной горшок, если вам больше нравится. lie делай такой глупой мины. Все перечисленные предметы сохранены потому, что они приносили владельцам счастье, давали силу, ну и повышали престиж.
– Ваза относится к категории…
– Первой и второй. Ганек из хилого и глуповатого мальчишки превратился в величайшего из наших владык, кажется, именно благодаря тому, что пользовался горшком. Это объясняют положительным влиянием золота и драгоценных камней на твердость монаршего зада и возрастание амбиций. Якобы контакт с уриналом – скорее красивым, нежели удобным, – выработал в малыше свойства идеального владыки. Однако, мне кажется, это заслуга магии, которой придворный маг неизвестно зачем насытил вазу.
– Омерррзитеррьно, – кратко прокомментировал Дроп.
– Зато умно и действенно, – возразил Дебрен. – Период общения с уриналом наиболее благоприятен для совершенствования ребенка с помощью мутаций. Малец уже силен, но еще молод. Ну и конечно, нужная дозировка. Регулярные сеансы, открытый путь в глубь тела и идеальный фокусирующий сосуд… Простите, – осекся он, сообразив, какими малоодобрительными стали взгляды присутствующих. – Так, говоришь, на ночном горшке есть герб?
– Тоже, – буркнула Ленда. – Но нас интересуют, насколько я понимаю, те, что на доспехах. Столбомуж с кирасой… ну, тот, которого изобразил Роволетто.
– Отец Вацлана… – пробормотала Петунка. – Не знаю, правильно ли я поняла. Ты хочешь сказать… он был княжеских кровей?
– Если он взял тебя в ягоднике летом, – Ленда заглянула ей в глаза, – это должно было быть в 1429 году. Гвадрика прозвали Частоколом за то, что он никогда не выходил за пределы границы, помеченной столбами. А налетами на Румперку лично руководил лишь потому, что, по его мнению, город принадлежал Бельнице и находился в пределах княжества. Только под оккупацией.
– Ни хрена подобного! – возмутился Збрхл. – Румперка всегда была морвацкой! Это вы ее некоторое время оккупировали при…
– Я только говорю, что так считал Гвадрик, – пожала плечами Ленда. – Спорить с тобой о политике я не стану. А что касается князя, так он и на Румперку‑то ходил в лучшем случае едва два‑три раза. Походы можно считать по временам года. Первый раз он пошел весной, еще при демократическом режиме, в 1407‑м. Кажется, в марте…
– В апреле, – не глядя ни на кого, вполголоса уточнила Петунка. – Мама… мама рассказывала мне о том нападении. Точно апрель.
– Он служил простым офицером, – кивнула Ленда, подтверждая, что поправку принимает. – Из трех остальных мужчин княжеской крови я знаю о двоих, которых в то время демократы тоже в армию призвали как дворян – их охотно использовали в войнах в качестве объектов, подлежащих уничтожению. Но мы говорим не о том походе. – Ленда пожала плечами. – И столбомужа скорее всего тоже ни у кого на латах не было.
– Откуда ты знаешь? – заинтересовался Збрхл.
– Ну… рассуждаю. Я говорила: латы, кроме двух княжеских, не были украшены столбомужами. И уж конечно, не при демократах. Просто чудо, что два этих древних панциря не отдали на перешлифовку как символ несправедливого феодализма. Но поскольку легенды связывают с этими доспехами победоносных вождей, правительство держало их под замком на черный день. Чтобы в случае чего кого‑нибудь из княжеского рода вырядить, поставить, как марионетку, во главе армии и трубить в патриотическую трубу, призывая сторонников былого режима. Не знаю, разрешили в 1407 году Гвадрику надеть прадедовы доспехи или нет, но даже если и разрешили, так только ему одному. Никто из кузенов наверняка вторые не получил. Все трое славились воинственностью. Не то что Гвадрик, которого держали в монастыре. Дай такому Бурибору кирасу Ганека Великого, так он тут же за меч схватится и себя владыкой провозгласит. Нет, настолько‑то глупыми демократы не были.
– А гвардия? – напомнила Петунка. – Я же говорила: моя мать запомнила герб. Именно в 1407 году. Больше она его никогда не видела. Я – да, но не она. Значит, в 1407 году здесь и гвардия должна была побывать. У тебя неточные сведения.
– У твоей матери что‑то перепуталось, – спокойно заметила Ленда. – Подумай сама: откуда княжеская гвардия, если нет ни князя, ни даже княжества? У нас была республика, как у вас в Морваке. Ты слышала, чтобы в республиках гвардии существовали? Тем более носящие гербы поверженных феодалов?
Петунка замерла, слегка приоткрыв рот. Вид у нее был как у человека, который получил по голове невидимой, но мощной палицей. Дебрен нахмурил брови и принялся размышлять. Угрюмый как ночь Збрхл вынул из‑за пазухи оселок и начал рассеянно натачивать бердыш.
– Так что, – вздохнула Ленда, – мы имеем дело с четырьмя мужчинами из княжеского рода. Столько их летом 1429 года могло соответствовать описанию. Не знаю, который из них тебя обидел. Гвадриковы взаимоотношения с кузенами строились на демократических принципах: он старался посылать их на каждую войну, чтобы они там погибли и перестали служить потенциальной угрозой. Что ему в общем‑то удалось. Сегодня от всей четверки остался он один. Но летом 1429 года в том походе участвовали, пожалуй, все четверо. Демократия еще якобы продолжала верховодить, но уже шла к упадку, а господа из высоких родов крепко ей в этом помогали. Поэтому могло быть и так, что вся четверка ходила в латах со столбомужами. Республика уже была не в состоянии это запретить, а княжество еще не могло, потому что существовало пока как бы полулегально. Вдобавок никто не знал, кто взойдет на престол, когда наконец наступят свобода и феодализм. Поэтому, возможно, все четверо воспользовались княжеским знаком, чтобы поддержать свой престиж в глазах народа. Не обижайся, Петунка, но я не удивилась бы, если и твое несчастье тоже оказалось следствием политической нерешительности, а отнюдь не похоти.
– Не похоти? – обиделся Збрхл. – Ты хочешь сказать, что она недостойна искреннего, спонтанного изнасилования? Ты что, слепая? Ты только глянь на эту картину! Или на нее саму! Это же… – Ротмистр наконец сообразил, что несет, и поспешно вернулся к шлифовке острия. Однако не настолько быстро, чтобы не заметить румянец, покрывший лицо Петунки. И – в этом уже Дебрен уверен не был – нечто вроде вспышки удовлетворения в ее глазах.
– Петунка была и остается красавицей, – согласилась, негромко вздохнув, Ленда. – Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что престарелый кандидат на трон много выиграл бы в глазах электората, если б сразу после пересечения границы соскочил с седла и захватил какую‑нибудь морвацкую девицу. Такие поступки доказывают силу и темперамент, которые приятно видеть у кандидатов. А поскольку «Невинка» ближе всех к границе… Не обижайся. Возможно, ты просто оказалась первой на его пути.
– На чьем пути? – тихо спросила хозяйка.
– Откуда мне знать? – буркнула Ленда. За тонким слоем резкости угадывалось смущение, возможно, даже чувство вины. Потому что скорее всего она хотела бы знать. И поделиться этим знанием. Ее направленный на Петунку взгляд – мрачный и соболезнующий – был в то же время мягким. Дружественным. Возможно, даже более чем дружественным. До такой степени, что Дебрен вспомнил глуповатое замечание Збрхла о бабофильстве среди чародеек.
– Ты истинная сокровищница познания о бельницком дворе, – медленно проговорила золотоволосая. – Знаю, что это глупо… Но я тоже долго не верила в тот герб из столба и мужика, а теперь… Дебрен?
– Да?
– Если в этом была магия… или, может, воля Господня… Роволетто тоже не видел ни герба, ни мечей, и все же… Так, может, я не совсем уж дура, предполагая, что и лицо насильника… что и его он тоже правильно…
– Погоди… – Ленда не только перебила Дебрена, но и перекрыла ему путь, вскочив с лавки и встав перед потрясенной Петункой. – Погоди… Он был в забрале. Ты сама сказала: в забрале.
– Я помню, что говорила. – Петунка тоже поднялась, однако ей все равно пришлось смотреть вверх. Несколько мгновений они напоминали Дебрену мать и дочь, только в обратном, нежели до сих пор, распределении ролей: сейчас дочерью была та, что пониже. – Но на картине Роволетто приоткрыл ему часть лица. – Петунка сглотнула, посмотрела на Дебрена. – Если все четверо – знатные господа, то, может, где‑то сохранились портреты?
– Покажи мне, – прервала ее Ленда. Мягко и в то же время решительно. – Покажи мне эту картину.
– Нет! – привычно бросила хозяйка. Потом задумалась и уже спокойно повторила: – Нет.
– Если ты хочешь знать, то должна показать. А я вижу, что хочешь. Каждый хотел бы. Кровь есть кровь.
– Не понимаю, о чем ты, – проворчала Петунка, даже не пытаясь казаться искренней.
– Скажи еще, что никогда не задумывалась, кто он и что бы сделал, узнав о сыне. – Петунка молчала, тупо уставившись на свои руки. Ленда вздохнула и закончила странно просительным тоном: – Покажи мне эту картину. Может быть, мне удастся вам помочь.
– Оставь ее в покое, – проворчал Збрхл, продолжая скрипеть оселком. – Трое мертвы, четвертый тут ни при чем. История завершилась. Не береди раны.
– Порой бывает полезнее раны вскрыть, – сказала Ленда тихо.
– Ну так поковыряй в своих.
– А ты думаешь, что… – Она замолчала. И, как бы разозлившись, схватила Петунку за руку. – Черт побери, ведь ты этого хочешь! Знаю, что хочешь!
– Да? – Золотоволосая гневно вскинула голову, синие глаза вызывающе глянули вверх. – Интересно. А вот я, представь себе, не знаю. Так, может, ты меня просветишь?
Дебрен надеялся, что девушка поймет, насколько далеки эти слова от искреннего предположения. И, пожалуй, не ошибся в сообразительности Ленды, но ошибся в ее тактичности. Или в инстинкте самосохранения.
– Вацлан – калека, – беспардонно выпалила она. – Ни одна женщина не свяжется с калекой, если у него нет ни денег, ни перспектив. Другое дело, если мальчик окажется княжеским сыном. Даже внебрачным, даже если отец принадлежит к побочной линии. Это уже дает надежду, правда? А вам обоим нужна именно надежда. Если есть надежда, человек способен вынести все.
– Замолчи, – процедила сквозь зубы покрасневшая Петунка.
– Нет. – Ленда не обратила внимания ни на нее, ни на всасывающего воздух Дебрена, ни на всерьез разозлившегося Збрхла, уже сделавшего шаг в их сторону. Она стояла, стиснув пальцами удивительно хрупкие руки трактирщицы, как никогда прежде похожая на мать, вколачивающую в голову строптивому ребенку трудные жизненные истины. В ее разгоревшихся глазах гнев мешался со страхом и ощущением беспомощности. – Это твой первенец, порой ты его ненавидишь. Ты хотела от него избавиться, когда он начал расти у тебя под сердцем. Возможно, и потом тоже желала ему смерти. У каждой оскверненной женщины бывают такие мысли. У каждой. То, что они сделали с тобой в ягоднике… А потом он пошел на грифона, пошел мать защищать, и ты уже до конца дней будешь спрашивать себя, не те ли дурные мысли ушедших лет… не они ли случайно…
– Ленда… – умоляюще простонал Дебрен. Он один был в состоянии хоть что‑то проговорить. Збрхл по крайней мере несколько мгновений казался способным разрубить девушку надвое. Петунка походила на человека, который, возможно, обрадовался бы, если б бердыш промахнулся и удар достался ей.
– С этой виной ты еще можешь жить. – Только теперь Дебрен заметил боль в зеленоватых глазах Ленды. Эта боль была иной, нежели та, что застыла в синих глазах, но она была. Возможно, поэтому Петунка не пыталась вырваться из рук Ленды, не отвечала на невидимые удары ни словами, ни действиями. – Потому что на самом деле ты ни в чем не виновата, а за мысли наказывать нельзя. Но теперь дурными мыслями дело не кончится. Ты либо что‑то сделаешь, либо от чего‑то откажешься. И если откажешься, а Вацлан покусится на свою жизнь, ты уже никогда не простишь себе бездействия.
– Удержи ее, – проскрипел Збрхл, расстегивая застежку пояса. – Придержи, Дебрен. Я ее так выпорю, что она месяц…
– И еще скажу тебе, – Ленда заговорила чуть быстрее, – что в конце концов ты это сделаешь. Помчишься в Бельницу, будешь искать человека, лицо которого изобразил Роволетто. Потому что это все‑таки какая‑то надежда, а ты – мать, ты его любишь, и тебе необходима хотя бы капля надежды для своего ребенка. Поэтому ты махнешь рукой на все – на рассудок, на грифона, на проклятие, – пойдешь в горы и больше не вернешься. Ведь еще не было случая, чтобы наследнице позволили отсюда уйти, правда? – Петунка опустила голову, уставилась на босые ноги девушки. – Знаю, что правда. Вацлан в Оломуце, дни напролет один на один с бритвами, веревками и оконцами, в которые можно выпрыгнуть, а ты здесь. Это говорит обо всем. Ты не сидишь рядом с ним, не привозишь его сюда… потому что не можешь. Только поэтому. Ни одна из вас не могла высунуть носа за ближайшую околицу. Другие могли, но не наследницы. Я права? – Петунка не ответила, но вопрос и не требовал ответа. – Идиотка… ты прекрасно знаешь, что не дойдешь даже до пограничных холмов. Это будет самоубийство. Жалкое, трусливое бегство, а не попытка спасти Вацлана.
– Ленда, я не шучу, – бросил предостерегающе, хоть и немного жалобно Збрхл. – Перестань ее тиранить.
– Мне довелось видеть их. Всех… – Девушка замялась, но тут же решительно договорила: – Всех четверых. Бельница – княжество маленькое, не то что ваше королевство. Я узнаю, который тебя так… Позволь мне.
– Нет. – Петунке с трудом удалось выговорить это слово. – Нет… не могу.
– Можешь. Черт побери, ты же мать! Значит, можешь. Если б я когда‑нибудь… Можешь. И еще многое.
Она хотела продолжить, но замолчала, когда Дебрен схватил ее за локоть и потянул к стойке. Магун был зол, ему приходилось следить за тем, чтобы не уронить хромающую на обе ноги девушку, однако он успел заметить, как Збрхл подбежал к трактирщице и обнял ее огромными лапищами.
Больше он оглядываться не стал. Все внимание сосредоточил на потемневшем лице прижатой к стойке Ленды. В лице было больше ярости, чем раскаяния, но ниже, там, где боролись уже не взгляды, а руки, его пальцы не нащупали ни одного напряженного мускула.
– Что ты вытворяешь? – прошипел он. – Спятила?
– Они погибнут. – Она тоже говорила шепотом, однако без признаков смирения. – Оба. Могу поспорить, что Вацлан живет исключительно ради нее. Что только она его держит…
– Поспорить?! Ленда, ты его в глаза не видела! Ты ничего о них не знаешь, это чужие люди! По какому праву ты вмешиваешься?
– Потому что не видела его, а хочу увидеть. Такого объяснения тебе достаточно? Потому что Петунка меня собиралась вырвать из лап Инквизиции, хоть ты и чародей, а Збрхл не более деликатен, чем этот засраный грифон! Потому что я ее люблю! И не хочу, чтобы она сдуру погибла! Вот по какому праву, ты, дурной мудрила! Ты на себя взгляни, когда спрашиваешь о праве на помощь! Это я, что ли, помчалась в лес за голой бабой? Зимой? На верную гибель?! Я?! Тоже мне выискался нейтральный по природе…
– Это… это совсем другое. Там человеку нужна была помощь. Даже не человеку, – поправился он, обрадовавшись, что нашел аргумент. – За тобой помчался. Да и ты не имела ничего против…
– Хрень порешь! Ты не знал, что это я, а я имела кое‑что против. Как раз ты‑то и не имеешь права обвинять меня, что я сую нос в чужие дела. Збрхл кое‑что порассказал мне о тебе. Знаешь, почему тебе так достается по заднице? Потому что сердце у тебя болезненно мягкое. Слизняк, черт побери, не сердце!
– Збрхл – идиот, – зло бросил магун. – Но даже он в конце концов сообразит, что дубасит по поясу. И станет целиться выше или ниже. А там у тебя железяк нет. Так что лучше заткнись и не лезь сапожищами в…
– Грязными ножищами, если уж на то пошло, – в башмаки и даже сапожищи я не влезаю. Я не очень деликатной уродилась, ничего не поделаешь. Простая баба с кожей, годной на подошвы. Что на уме, то и на языке. Так что прости уж. Не собираюсь я стоять и смотреть, как эта идиотка сама себя губит. Можете со Збрхлом попеременно меня держать и колотить. Я свое все равно скажу. А ты – отваливай.
Похоже, случай был безнадежным. Возможно, Дебрен и попытался бы продолжить, но она выбила у него оружие – слишком уж хорошо он чувствовал, удерживая ее руками, как мягко и покорно поддается она под нажимом. Еще чуть сильнее – и она опустится на колени. Он мог сделать все с ее телом, но он не мог сломить волю. Когда он это понял, у него закружилась голова. Несколько мгновений Ленда была самым совершенным в природе набором противодействий и противоречий, и Дебрен сдался так же естественно, как скорлупа яйца сдалась бы бердышу Збрхла.
Он убрал руки, но не сразу нашел в себе силы отступить. Они стояли близко. Он мог обманывать себя, говоря, что чувствует излучаемое ею тепло, а легкий нажим внизу это не только ботинок, но и один из пальцев ее босых ног на его ботинке.
Он подумал, что Ленда никогда не будет его. Такой, какой должна быть женщина. И вдруг понял, о чем она говорила. Понял ее слова о надежде.
Они улыбнулись друг другу. Одними глазами. Только теперь в его сознание начало проникать гневное, заботливое ворчание Збрхла.
– …обычно незаконным охотнее дарят нож, нежели кошелек. С отцом ты, возможно, чего‑нибудь бы и добилась: кровь есть кровь, да и доказывать ничего особо не надо, потому что такую, как ты, забыть невозможно. Но тот, кто знал правду, уже ушел из жизни. Остались лишь конкуренты, претендующие на наследство. Так что прошу тебя: забудь. Это неудачная мысль.
– Знаю, медвежонок. – Голос был грустный и на удивление мягкий. – Знаю. Но другой у меня нет.
– Ты не купишь ему любви. Он твой, ты его вырастила, а значит, он наверняка умен и прекрасно знает это.
– Я же не говорю, что… Не гримасничай. Возможно, я не дождусь рассвета. Возможно, всех нас Пискляк… Зачем беспокоиться раньше времени?
– То есть… Но ты не покажешь ей картину, Петунка?
Она не ответила, глядя из‑за его локтя на ковыляющую к ней Ленду. Дебрен, ободренный тем, как она держалась у стойки, обнимал ее за талию.
– Если Роволетто был так искусен, как здесь, – указала Ленда на картину с девушкой, украшенной лилией, – то, пожалуй, я знаю, почему ты не хочешь, чтобы кто‑то видел полотно. Я это понимаю. И даю слово, что попытаюсь разглядеть только лицо под шлемом.
– Бессердечный ты человек, – укоризненно бросил Збрхл. Он убрал одну руку, но другую оставил на плече хозяйки.
– Бурибор так и не женился, – отмахнулась Ленда. – Нормальная женщина голову бы ему оторвала за всех тех баб. Поэтому он все время откладывал женитьбу и так и не дождался законного потомка. Да и о незаконных тоже ничего не слышно, потому что он был спецом по предохранению. А может, попросту организм не поспевал… Ну, короче говоря, возможного наследника ожидает хороший куш. Если бы это был, дай Боже… Его отец вроде бы крепко из‑за склероза подурел. Если бы он Вацлана признал внуком, хоть и незаконнорожденным…
– Достаточно, – прервала ее трактирщица. – Ты как заноза в заднице, девчонка. Сочувствую твоей матери. Но ты права. Это мой долг перед Вацланом. Возможно, перед всей семьей. Так что пошли, я все равно туда… Кстати, я как раз припомнила, что того зеленого платка у меня уже нет. Его милость Дроп, не будем показывать пальцем, стащил с веревки после стирки. Надо сказать Йежину, чтобы перестал искать. Пошли, сестра. Можешь опереться на мое плечо. Так, говоришь, дедок совсем в детство впал?

Збрхл в третий раз отставил кубок, отер пену с усов и мрачно взглянул на магуна. Дебрен поспорил сам с собой, что и на этот раз будет свидетелем повторения цикла – колебание, кран, осушение кубка, – но ошибся. Как и Йежин, который одной рукой уже тянулся к бочонку, а другую протягивал к ротмистру. Кубок вместо руки ротмистра оказался на столе.
– Что‑то я хотел… – Збрхл почесал шею. – Сейчас… Ага, вспомнил. – Он послал Дебрену нарочито равнодушный взгляд. – Относительно поговорки, мол, Бог троицу любит… Конкретно, в чем, собственно, дело?
– С поговоркой? – Дебрен не сумел скрыть удивления. – Ты о?..
– Она во всем Виплане в ходу, так что, пожалуй, доля истины в ней есть. Только не очень‑то понимаю, как ее правильно толковать. Что, мол, если что‑нибудь трижды, скажем, не заладится, так уж обязательно?.. Или, может, наоборот: с четвертого раза пойдет хорошо. А, Дебрен?
– Если два раза получится, то и на третий тоже, – выручил чародея Йежин. – Таков смысл. Ну… пожалуй.
– Пожалуй‑то ты можешь себе в… – Ротмистр сумел сдержаться. – Чертов хрен, прости, Йежин. Злоба меня от этого ожидания берет. Да я и не совсем об этом спрашивал. То, что после двух идет третье, я и без вас знаю. А сомневаюсь в четвертом.
– Можно узнать, – осторожно спросил Дебрен, – почему тебя это интересует?
– Ну… скучно мне, – не слишком убедительно соврал Збрхл. – И из‑за этой скуки мне как‑то подумалось…
– Понимаю. Хм‑м‑м… Признаться, я не слышал, чтобы эту проблему кто‑нибудь пытался разрешить профессиональными методами. Видимо, мало кого скука так глубоко заела. Но ведь и грифонов в мире немного. Редко случается, чтобы они кого‑нибудь в трактире осаждали. А если и осаждали, так им еще надо на такого храбреца напасть, который вместо того, чтобы со страха штаны обмочить…
– Да уж не смеешься ли ты надо мной, Дебрен?
– Только от скуки, – осклабился магун. – А по правде‑то, для того, чтобы сон отогнать. Чувствую, что как только перестану болтать, то крепче Гензы усну. Ты понятия не имеешь, как утомляет колдовство. Головной боли избежать удается, но со сном не поборешься. Помню, однажды…
– Мы о трех разах говорили. Я не тороплю. – Ротмистр осмотрелся, проверил, не возвращаются ли женщины, – Но если ты соизволишь ответить, пока мы здесь одни…
– Пока мы одни, – повторил Дебрен, – ты мог бы объяснить, что тебя действительно интересует… – Он не дал Збрхлу времени задуматься. – Спорим, ты о грифоне спрашиваешь. Первый раз мы столкнулись с ним на мосту, второй – когда я в мойню шел, а в третий – когда мы с Лендой возвращались. Так ты, вероятно, задумываешься, не исчерпали ли мы запас везения.
– Мы? – Скрытое под щетиной лицо скривила с трудом поддающаяся определению гримаса. Несмотря ни на что, Дебрен мог бы попытаться ее понять, но внезапно у них кончилось время. Дверь приоткрылась, свет факела заплясал по золоту и синеве.
– Именно мы, – он послал улыбку над плечом Збрхла, – потому что у тебя на счету один бой и какие‑то обрывки. Так что тебе волноваться нечего. Даже если бы «четверка» означала перемены. В чем я, честно говоря, сомневаюсь. И без магии, по простому мужицкому разумению, скорее какое‑нибудь правило в четвертый и последующие разы подтвердится, нежели вдруг возьмет да изменится.
– О чем вы? – заинтересовалась Петунка.
Она старалась казаться беззаботной, но явно перебрала – не обманула даже простодушного Йежина. И он присоединился к компании угрюмцев, вглядывавшихся в женские лица. Правда, все трое быстро перевели взгляд на Ленду, которая, нисколько не притворяясь, бледная и расстроенная, тяжело опустилась на лавку.
– Я говорю, что из нас троих у Збрхла меньше всего поводов для опасений, – пояснил Дебрен. – Конечно, если верить народным приметам. – Он немного переждал, а потом уже другим тоном спросил: – Ну и… и что?
Петунка, пожав плечами, указала глазами на девушку. Она пыталась улыбаться и дальше, но понемногу сдавала позиции. Ленда сидела, опустив голову, утратив все признаки женской грации, которой сих пор ее не могли лишить ни мужские штаны, ни раны, ни вывихи.
– Художественный вымысел? – скорее отметил, нежели спросил Збрхл. – Так я и знал. Мир реален, если забыть о второразрядных фокусах чародеев. Что, Дебрен? Вся эта болтовня о картинках, троицах… – Он не договорил, заменив вывод плевком. – Сваляла дурака, коза?
Ленда медленно подняла голову. Теперь она смотрела на Збрхла странным отсутствующим взглядом, от которого у Дебрена мурашки побежали по коже. Его почти обрадовали слезы, застилающие неподвижные радужки. Слез было немного, но эта малость влаги снова очеловечила девушку, опустила ее к ним, на землю.
– Четвертый раз, – сказала она тихо, почти шепотом. – Что вы говорили о четвертом разе? – Збрхл смотрел ей в лицо, но отвечать не собирался. – Дебрен?
– Ну, так просто… болтовня. – Он не спускал с нее глаз. – Убивали время. Лучше скажи…
Она прервала его – да так, как он меньше всего ожидал: поднялась с лавки. Двигалась она, опираясь на подругу, как на костыль. Дебрен не отважился наложить на нее солидную, устойчивую блокаду. Боль в ногах нарастала, ходить ей становилось все труднее. И все же Ленда встала, кусая губы от боли.
– Надо поговорить.
– Сядь, – попросил он. – Здесь мы тоже можем говорить.
– Не можем. – Она медленно, с трудом направилась к кухонной двери. При этом старалась не сводить с него глаз, словно не была уверена, что он последует за ней. – Я человек простой, поэтому скажу прямо: хочу поговорить с Дебреном с глазу на глаз. Если вам от этого станет легче, считайте, что мы идем с ним трахнуться где‑нибудь в сторонке.
– Ленда, – охнул Дебрен, но через лавку перешагнул сразу.
Она подождала его на пороге, потом захлопнула за ним дверь. Только тогда ее угрюмый взгляд смягчился, стал каким‑то детским. Пораженного, почти одуревшего Дебрена неожиданно обняли ее руки. Холодный нос втиснулся ему между шеей и воротником. Все еще слегка влажные волосы парика облепили половину его липа. От них пахло странным букетом дыма, везирацких благовоний и облюбованного мышами сундука. Но не Лендой. И все равно он тут же почувствовал тепло, опускающееся к низу живота тяжелой плотной волной.
– Я не знаю, что делать, – прошептала она, вдыхая ему под кафтан смесь разогретого воздуха, неуверенности, опасений и облегчения. Последнего было меньше всего, но – было. Дебрен знал, откуда это бралось. Объятия Ленды трудно было назвать символическими.
– Что ты… княжна… что ты делаешь?
– Я очень глупая, все это не для моего ума… – мурлыкала она, не отрывая носа от его плеча. – Збрхл спрашивал о предках, верно? О Кургузом, дедушке, третьем… Я знаю, он запретил говорить. Знаю. Но я околдовала тебя. Ты мой, одурманенный моими волосами и подушкой. Поэтому скажи. Я сделаю все, что ты захочешь. Но я должна знать, понимаешь?
– Чума и мор… Понимаю? За кого ты меня держишь: за телепата‑чудотворца?! Ни черта я не понимаю!
– Не лги. Ты прекрасно знаешь, о чем я.
– Не знаю, – простонал он. – Ты оглохла?
– Ты говорил, что любишь меня. Любимых не обма… – Она осеклась. Несколько мгновений они стояли неподвижно, одинаково парализованные болью.
Дебрен был мужчиной и чародеем. Он первым взял себя в руки.
– Обещаний не нарушают, – проворчал он, отыскивая губами ее ухо среди шершавости искусственных волос. – Даже ради любимых. Поверь. Но я ничего Збрхлу не обещал. Не было причин. Мы говорили о пословице. Поверь.
Она верила ему, если мерой доверия можно считать ухо, подставленное для поцелуя, и мурлыканье поглаживаемой кошки. Но именно поэтому одним словом все не ограничилось. Дебрену было совестно, он опасался, что его молчание Ленда примет за попытку уйти от ответа, поэтому в паузах между движениями от уха к шее и обратно он чуть задыхающимся голосом пересказал все, что услышал, и все, что ему в связи с этим пришло в голову. Он удивлялся сам себе, потому что его слова звучали логично. Во всяком случае, в те редкие мгновения, когда ему удавалось понять собственные слова. Слов было немного. Он не возбудился, как в мойне, на той заколдованной доске, в которую якобы впиталась кровь Ледошки. Он не зашел даже наполовину так далеко. Но в определенном смысле продвинулся дальше. Они впервые вели себя как настоящая пара, прячущаяся от людских глаз и тут же начинающая целоваться. Потому что и ее губы не бездействовали. Он чувствовал их на шее, на подбородке, на ключице. Она не пыталась сделать большего – возможно, потому что не пытался и он, но, несмотря на эти признаки рассудка, они были любовниками, и никто бы не смог подвергнуть это сомнению. Если б не пластины, сковывающие ее бедра, он здесь и сейчас двинулся бы вниз, задирая юбку. А она сразу же охватила бы его своими длинными ногами, повисла бы между его напирающим на нее телом и шершавой дверью. Он знал, что так случилось бы, она знала, что он это знает, и поэтому все было столь необычно.
– Она тоже не требовала обещаний, – услышал он шепот Ленды. Она немного отстранилась – ровно настолько, чтобы ее можно было слышать, и, пожалуй, ни на волосок больше. – Она мне поверила. Но я должна… Что сказал тебе Збрхл о том, третьем, предке?
– Мы вообще не разговаривали о предках. Чего ради тебе в голову пришел какой‑то третий? И что тут общего с картиной?
– Не знаю, – призналась она. – Может, я что‑то напридумывала. Но когда он говорил, как выглядит столбомуж, когда описывал его… Ты знаешь его лучше. Ты видел, чтобы он когда‑нибудь трусил?
Кажется, она была готова отступить, принять его объяснения, какими бы они ни были.
– Лучше? – с горечью вздохнул магун. – Но ты права. Никогда. До сегодняшнего дня. – Он вздохнул. – Чума… Что здесь происходит? Чем так опасна деревяшка, перекрещенная с пьяным, как бревно, человеком? Ты здешняя, просвети меня.
– Ничем. – Она снова ткнулась носом ему в плечо. – Сам герб, по сути дела, смешной. А Збрхла напугал. Грифон не напугал, дракон не напугал, а глупый древний герб… И я вспомнила, что он говорил о его владельцах. Что Кургузый погиб, служа Дорме Лисице, а позже – дедушка, когда защищал невинность Аммы Половчанки от демократов. Поэтому, когда я услышала, что вы говорите о принципе троицы…
Ленда постаралась снизить серьезность своих слов чуть насмешливой улыбкой. Но когда он взял в руки ее теплое от жара лицо, все это исчезло, и остались только глаза, наполненные заботой.
– Что было на картине? – спросил Дебрен.
Она еще несколько мгновений колебалась.
– У него слишком юное лицо. – Ее голос немного дрожал. – Но это Гвадрик. Точно.
– Тот самый Гвадрик? – Она удивила его. – Властелин Бельницы? Князь? Ты говорила, что из всех четверых он был бы последним, кто мог бы…
– И все‑таки, – пожала она плечами. – Я и ломаного денария на него не поставила бы. Девушки никогда его не привлекали. Может, и правда, в том ягоднике все дело было в политике. Либо Петунка просто… Из трех находящихся здесь мужчин она двух насмерть околдовала, да и третьего, похоже, тоже. Видимо, что‑то в ней есть.
– Меня она не околдовала, – спокойно заверил Дебрен, хоть и не вполне искренне. – Но давай не будем об этом. Ты что‑то говорила о его возрасте. Что на картине он слишком юный.
– Роволетто действительно вполне мог быть великим художником. Я старалась смотреть только на лицо под забралом, но у меня не получилось. – Она вздохнула. – Все выглядит так, словно он заглянул ей в душу. Той девушке. То есть Петунке. Но и не Петунке. Потому что она там настолько другая, что даже поверить нельзя.
– Не хочу тебя торопить. – Он коснулся двери. – Но она знает, что мы здесь не… и угадает, о чем шел разговор. А мы об этом говорить не должны. Я не видел картины, но догадываюсь, почему Петунка так упорно не хотела ее показать.
– Просто чудо, что она с какой‑нибудь скалы не бросилась. Или на нож. Да хоть бы и в огонь. Если б ты видел ее взгляд… – Ленда видела и от одного только воспоминания задрожала. – Я впервые обрадовалась, что ношу на заднице эти железяки. Что никогда так не взгляну на меч, как она на меч Леомира.
– Меч Леомира? – повторил Дебрен, нахмурив брови. – Тот, что с гербом? Что‑то его ставит в один ряд с уриналом Великого Ганека? – Она кивнула. – Это важно? Что именно этот меч… что Роволетто его изобразил?
– Не знаю, – тихо сказала Ленда. – То есть, конечно, как раз о мече‑то я знала, что он будет важен. Прежде чем Петунка сказала, что на картине у насильника приоткрыто лицо. Я подумала, что если бы это был Гвадрик… Меч Леомира служит владыкам шесть поколений. Им, и только им. Так что если этим мечом Петунку к земле… ну, я знала бы, кто под забралом скрывается. И действительно, на картине есть и князь, и его меч. Только не в том проблема.
– А в чем? – Он нежно обнял ее за талию, что было приятно, но прежде всего полезно: Дебрен успел заметить, что она становится спокойнее, когда он прикасается к ней. Правда, частью сознания она ускользала в область грез, но по крайней мере так сильно не дрожала.
– Я сказала ей, что насильник слишком молодо выглядит. Просто «насильник», не называя имени. А она – что это из‑за матери.
– Матери? Ее матери?
– Мать как‑то раз застала их с Роволетто. Совершенно не на рисовании. А поскольку они по‑глупому оправдывались, что, мол, анатомические системы изучают, чтобы картина получилась хорошей, то зловредная баба взялась консультировать работы мэтра.
– Шутишь…
– У меня тоже в голове не укладывается, чтобы мать могла так прореагировать. Но не забывай: совсем‑то нормальной она не была с самой свадьбы. Впрочем, здесь все с нормальностью не в ладах. Ну и эти консультации привели к омоложению рыцаря. И к гербу на латах. Петунка его совсем не помнила, а мать – наоборот: с апреля 1407 года. Впрочем, историю с гербом можно объяснять по‑разному. Видимо, Роволетто в какой‑то степени был телепатом, если нарисовал больше и лучше, чем Петунка запомнила. Поэтому с гербом могло быть то же, что и с лицом насильника: воспоминание как‑то просочилось из ее снов в его подсознание. А вот с мечом они задали мне задачу.
– Роволетто и Петунка? – уточнил Дебрен. – Почему?
– Потому что это не тот меч. – Ленда впервые отвела взгляд. – На картине он не такой, как в действительности. Если верить Петунке.
– Не такой?
– Она утверждает, что ее руку не таким обездвижили.
– Я немного запутался… Ты говоришь, что на картине изображен меч Леомира? То есть княжеский? И Гвадрик, то есть князь? А выглядит меч иначе? По словам Петунки? – Он слегка пожал плечами. – Может, Роволетто что‑то напутал?
Она нетерпеливо взглянула на него.
– Ты и верно запутался. Меч Роволетто изобразил точно. С выщербинами от болта Плебвига, с облупившимся серебрением на клинке.
– Серебрением? Этот князь Леомир тоже, видать, при демократах жил, если его хватило только на то, чтобы клинок посеребрить…
– Леомир был не князь, а бесяр, то есть ведьмак. Изничтожитель чудовищ. И композицию серебра со сталью применял не для украшения, а с известной целью. Но не о нем сейчас речь, а о том, что у Гвадрика не было его меча, когда он Петунку на ягоднике прихватил. Во всяком случае… многое на это указывает.
Дебрен задумался, наморщив лоб. Не только над предпосылками, на которых основывалась Ленда. Его больше интриговал второй вывод. Висящий в воздухе, невысказанный.
– Не был, потому что Петунка помнит иначе? – спросил он.
– Я ей верю. Она хотела покончить с жизнью. Очень. Это видно по ее лицу, да так, что мурашки по спине бегают. Ты знаешь, я человек простой, поэтому спросила напрямик, уверена ли она, что меч не тот. Сначала она меня вообще не поняла, так ее картина захватила… Потом до нее дошло. Она грустно улыбнулась и, показав на выщербину Плебвига, сказала: «Если б у моего этот был, мы бы с тобой не разговаривали». – Ленда немного помолчала. – Ты в мечах не разбираешься, поэтому объясняю, что у современных, средневековых, оружейники почти никогда не заостряют щитки. В ранневековье использовались более короткие клинки, потому что и латы были полегче, и сталь дорога… Но уже не меньше столетия сразу же за эфесом выковывается продолжение рукояти – тяжелое, толстое и тупое. Это позволяет лучше сбалансировать оружие, делает его устойчивее, ну и рыцарь руки не покалечит, если слишком быстро станет длинное острие без перчатки из ножен вытягивать. Таким мечом, глубоко вбитым в землю, невозможно перерезать жилы на запястье. Поэтому я думаю, Петунка правду говорит. В 1429 году Гвадрик ходил не на чудовищ, а на морвацких кнехтов, которые всегда были хорошо защищены латами. И хотя бы поэтому легкий бесярский меч был для него не самым подходящим оружием. Это – во‑первых. А во‑вторых, демократы ему бы такой носить не дали. Ибо это символ. Возможно, даже более значимый, чем корона. Владыке, задумавшему заполучить трон, знаменитый меч предков пригодится гораздо больше, нежели полный набор монарших регалий. Я не уверена, но, пожалуй, только во времена Осени Королей, когда на волю вырвалась феодалия и по замкам принялись разоружать демократические гарнизоны, меч Леомира вместе с остальными ценностями попал в руки Гвадрика. Только это было десятью годами позже.
– И что отсюда следует? – Сам он предпочитал не делать выводов. А тот, что нагло пробивался вперед, был слишком печальным.
– Не знаю, – сказала Ленда, глядя ему в глаза. Она просто вынуждена была глядеть. Потому что расходилась с правдой и не хотела, чтобы он принял это за обычную ложь.
Чума и мор… Однако же. Оба они думали об одном и том же. Он с трудом сглотнул.
– А… Збрхл? Какое имеет к этому отно… – Он осекся, потому что, задавая вопрос, сам нашел ответ. Осколков было достаточно. В какой‑то момент их количество перевалило через критическую точку, и теперь вдруг все стало складываться в осмысленную, хоть и некрасивую картину, однако отказать ей в логичности было нельзя. – Боже…
– Возможно, все и не так, – шепнула Ленда. Ее взгляд умолял Дебрена поддержать в ней надежду. – Может… не знаю… Роволетто пришел сюда через Бельницу? И где‑то по пути увидел То, что потом изобразил? Ведь могло так быть, правда?
Дебрен неуверенно кивнул. Будучи магуном, он должен был сделать это энергичнее. Магун обязан взвешивать вероятности, а с этой стороны и та, и другая гипотезы были по меньшей мере равнозначны. Но он не мог смотреть на проблему холодным взглядом профессионала. Уже не мог.
Потом они некоторое время стояли, то глядя друг на друга, то отводя глаза. Ни он, ни она не решались задать вопрос. Ведь если задать вопрос, это потребует ответа, а оба чувствовали, что любое решение было бы ошибкой. Потому и молчали. Впрочем, молчание тоже было ошибкой.
Заговори кто‑нибудь из них – пусть даже шепотом, они почти наверняка не расслышали бы доносящееся из‑за стены приглушенное снежным ковром поцокивание конских копыт.

– Может, это не конь? – в очередной раз попыталась угадать Ленда.
– Конь, – заверил Йежин, беря новый заостренный колышек. – Потому что фыркает. Другие животные не фыркают.
Он приставил колышек к дыре, проделанной в полу алебардой. Збрхлу хватило двух ударов обухом бердыша, чтобы длинный, в два локтя, кол застрял в досках. Ротмистр пнул его для пробы и отложил топор.
– Не говоря о том, – поддержал он хозяина, – что другие животные ходят на собственных ногах, а не на конских.
– Тебе показалось, – пожала Ленда плечами. – Ни хрена не видно через эту щель. Да еще ночью…
– В основном‑то я пешим служу, – согласился он, поднимая столешницу и укладывая ее вдоль линии вбитых в пол кольев. – Но именно поэтому неплохо разбираюсь в конских ногах. Надобно знать, куда бить, чтобы свалить нападающего рыцаря. А нет лучше способа уложить под ним коня, чем бить по ногам. Во‑первых, конь никого не затопчет, оставшись без наездника, а во‑вторых, он своим и рыцарским телом образует преграду, вдобавок живую, мечущуюся, и из‑за этого…
– Не хочу слушать, – проворчала Ленда. – Хамский способ – рубить животное по бабкам. Не знаю, чем ты вздумал похваляться.
– Наверняка тем, – выручил ротмистра Дебрен, – что пережил нечто подобное. А такое случается не часто. Ведь и после применения хамских фокусов мало кто остается в живых. Броневая атака. Масса, плюс сопротивляемость ударам, плюс боевой пыл – это тебе не хиханьки да хаханьки, правда, Збрхл?
– Святая правда, – радостно подхватил Збрхл, посылая Петунке хвастливый взгляд. – Помню, как‑то некий барон, отдавший за латы для себя и доспехи для коня две деревни, целый строй в этих латах продырявил, хоть мы в десять человек в глубину стояли, с тремя рядами щитоносцев впереди, все хорошо укрытые и сплошь одни профессионалы. Но он все равно проехал, сукин кот. После боя ребята подсчитали на панцире попадания и до двенадцати десятков досчитались, прежде чем со счета сбились. А барон, представьте себе, всего лишь пару синяков заработал да вонь.
– Ты б тоже не без вони остался, – обрезала его Ленда, – если б тебя сто двадцать раз чем‑нибудь острым ткнули.
– Я не об этом, – охнул Збрхл, передвигая одним махом половину наваленной у двери баррикады. – Позади деревня была, а в ней навозные ямы. Он не остановился, влетел в самую глубокую и увяз. – Збрхл оценил прочность кучи лавок, столов и пустых бочек, принесенных из подвала. – Ну, должна выдержать. Только б как следует столб поставила, коза.
Столбом они назвали сбитую из четырех лавочных сидений конструкцию, длину которой подобрали так, чтобы ее можно было поместить между дверью и отодвинутой в глубь комнаты баррикадой.
Ленду качнуло прежде, чем она вообще схватилась за столб, и ей крепко досталось. Дебрен не подскочил, чтобы ее поддержать, в глубине души надеясь, что она упадет. Это отрезвило бы кое‑кого. Однако она не упала, а когда все же подхватила столб, то удивительно быстро угодила им в предназначенное место.
– Ты могла бы на воротах работать, – похвалил девушку ротмистр. Потом, сообразив, добавил: – Я имею в виду городские, а не какую‑нибудь подворотню, в которой…
– А для подворотни девица Ленда не подходит? – заинтересовался Йежин. – Почему?
– Характер у меня паршивый, – буркнула она себе под нос.
– Она слишком велика. – Голос Збрхла слился воедино с ее голосом. – А работа в подворотне требует… – Он заикнулся. – Ну… от девушки…
– Чтобы она была поменьше, – докончила за него Ленда с грустной улыбкой.
Збрхл поднес руку ко лбу, чтобы отереть пот, а может, чтобы сдвинуть кольчужный капюшон, прежде чем начать биться головой о стену. Дебрен был твердо уверен, что под проволочной кольчугой его уши пылают раскаленным железом. И это ему не нравилось. Он не мог вспомнить Збрхла, озадаченного из‑за Ленды.
– Небольшие подходят лучше? – продолжал углублять тему Йежин, надевая шлем и протягивая руку за алебардой. – Я думал, что в таких воротах, имея дело с жердью…
– Болтай меньше, – осадила его Петунка. – А то коня испугаешь, и вся работа пойдет коту под хвост.
Она оторвала взгляд от проделанной между балками щели, через которую Збрхл высматривал конские ноги, и поднялась с колен. Скривившись, помассировала поясницу. Дебрен впервые поймал себя на мысли, что она уже старуха. Правда, выглядела она отлично, гораздо лучше, чем средняя женщина в ее возрасте, однако частично и потому, что в сорок три года средняя женщина уже давно была бы обглоданным червями скелетом. Держалась Петунка прекрасно, но одно дело просто быть в хорошей форме, и совсем другое – в форме для битвы. Збрхл должен такие вещи различать. Грифон подыхал. А подыхающий грифон метлы не испугается.
– Он не сбежал? – спросила Ленда с остатками робкой надежды. И сама себе ответила с фальшивой уверенностью: – Наверняка сбежал. Он трус, а Збрхл такого шума наделал, круша топором мебель… И Дебрена он явно учуял, а они друг друга не любят. Не случайно он с моста удрал, хоть кругом были волколаки.
– Стоит, – коротко сообщила хозяйка. – Не дрогнет.
– Не шевелится? Так, может, замерз? – предположила Ленда.
– Не лови меня на слове, – проворчала Петунка. Она украдкой глянула на ротмистра, замялась. – Лучше… можно тебя попросить? На бусинку. – Она указала на дверь кухни.
– Молиться будете? – удивился Йежин. – Так, может, лучше совместно…
– Не будем молиться, – обрезала она. – Я имею в виду бусинку времени.
– У девицы Ленды ноги болят, – заметил он серьезно. – Ей понадобится бусинка, если она захочет до стойки доковылять. А до кухонной двери будет… – Он почесал макушку, помогая себе в трудных расчетах. – Ну и обратно…
– Ты тоже не лови меня на слове, – резко бросила Петунка.
– Нам приходится спутывать его на постоях, – продолжала развивать тему коня Ленда. – Он Дебрена не любит. И неудивительно, потому что его напарника наш магун молнией поразил, а его самого чуть не… Удивительно другое: то, что он по своей воле вернулся.
– А, собственно, зачем? – начал с другой, вероятно, более легкой стороны Йежин.
– Затем, что жрать хочет, – не выдержал ротмистр, уже останавливающийся у дверей. – И не хочет дать пищи Пискляку. Конкретно – конины. Я не тороплю, но если мы будем…
– Я спрашиваю, что собирается Петунка делать в кухне с девицей Лендой, – пояснил трактирщик.
– То же, что и Дебрен. – Золотоволосая послала девушке многозначительный взгляд. – Прости, медвежонок. Я понимаю, надо спешить, но это важно. Я могу из‑за этой двери не вернуться.
– Петунка! – ахнул Йежин. – Пожалей меня!
– Не лови меня на слове. – На сей раз она остудила его более теплым тоном. И добавила: – Я же тебя не брошу.
– Не волнуйся, Йежин, – хмуро проговорил Збрхл. – Я займусь вязанием. Я человек современный, правда, еще не все умею. И пока что не научился спокойно смотреть, как одна баба с другой…
– Ну, так мы тебе репетиторство устроим, – жестко ответила Ленда.
Дебрен с благодарностью подумал, что по крайней мере с находчивостью у нее все в порядке. Она мгновенно уловила случай, опередив хозяйку, и с решительным видом направилась к ведущей на крыльцо двери. Петунке, чтобы оттащить ее к другой, ведущей в глубь дома, пришлось бы повторять все сначала. А это было непросто. Она долго думала – вероятно, с первого взгляда Ленды на картину. А время торопило. Надо было спешить, если они вознамерились заполучить верховую лошадь.
– Ему?! – Трактирщик переводил непонимающий взгляд от лица к лицу. – Значит… Збрхл?
– Одна баба с другой, – докончила Ленда, протягивая руку к стоящей у стены алебарде, – всегда управятся. Я права, Петунка? – Золотоволосая стояла, покусывая нижнюю губу, и хоть не ответила, Дебрен решил, что готова согласиться. – Будет лучше, если ты встанешь с арбалетом на пороге и просто постережешь, чтобы нам не мешали.
– С арбалетом? – повторил ошеломленный Йежин.
Збрхл тоже казался крепко удивленным.
– А я должен стоять и глазеть? – спросил он.
– В случае чего – поможешь, – пожала Ленда плечами. – Хотя думаю, я управлюсь одна. Котища огневой, ничего не скажу, но ведь однажды я уже добралась до его задницы.
– Господи, раны Махрусевы… – Йежин тяжело опустился на последнюю лавку, избежавшую мобилизации и переквалифицированную в элемент одной из баррикад. – Петунка… Что она плетет?
– Я видел. – Збрхл тоже пожал плечами. – Только не знаю, чем ты хвалишься, девчонка. Тем выстрелом ему в зад? Это ласка была, не больше.
– Не больше? – охнул трактирщик. – А что она еще должна была сделать?
– Ну… – Збрхл спохватился, почти просительно взглянул на девушку. – Факт. Ленде не очень‑то было чем… Но если ты спрашиваешь, как такие дела проворачивают профессионалы, то заруби себе на носу: нужен очень ловкий мужик, который не обязательно длинное, зато обязательно толстое и солидное оружие крепко руками схватит и снизу в живот врежет, но так, чтобы аж до самых кишок, как можно глубже… Ничего не скажу, сзади тоже можно, хоть некоторые утверждают, что это не очень удобно, поскольку и заходить приходится сзади…
– И слушать не желаю, – неожиданно проговорил Йежин странным полумертвым‑полуторжественным тоном. Он был бледен, но это Дебрен заметил лишь позже. Сначала же увидел, как дрожат руки, укладывающие болт в желоб натянутого арбалета.
– Не желаешь? – удивился ротмистр. – То есть… ты хочешь сказать, что если я садану, то поправлять уже не понадобится? Ну да. – Он быстро кивнул. – Что верно, то верно. Не хвалясь, до сих пор никому после меня не приходилось работу доканчивать. Но знаешь, Йежин, по‑всякому бывает. Порой и у самого крепкого мужика может не получиться, поэтому тебе будет лучше знать что к чему – ты ж ведь в случае неудачи один останешься. Район безлюдный, пустынный, народу мало, а волколаков…
– Петунка не захочет? – докончил Йежин. С робкой, очень боязливой надеждой.
Дебрен громко втянул воздух. До него вдруг дошло.
– Не захочет? – не понял Збрхл. – В лес, что ли, ходить? Ну… возможно. Хотя, насколько я успел узнать твою супругу, она женщина ого‑го, так что и волколак ей наверняка не страшен. Но я не об этом… Это будущее, пока еще далекое. А сейчас мы говорим о том, чтобы переступить порог. И как раз в связи с этим… переступанием… Я хотел бы, чтобы ты отложил арбалет, – Болт из‑за дрожи в руках лишь с третьей попытки попал в желоб. Несколько мгновений Дебрен надеялся, что у ротмистра спадет пелена с глаз. Тем более что его голос сделался чуть помягче, чуть побеспокойнее, чуть льстивее. – Я знаю, ты к этому не привык, но… Короче говоря, я предпочел бы, чтобы моим помощником был ты, а не Ленда. – Йежин заморгал, недоверчиво глянув. Дебрен мысленно выругался и попробовал понять, почему дело могло зайти так далеко. – Мужик – это мужик. Я и один справлюсь, но если кто‑нибудь будет стоять сзади и в случае чего поможет, так лучше, чтобы это был мужчина. К тому же у Ленды и ноги слабые, а при такой работе ноги, возможно, важнее здоровых рук.
– Ты забыл сказать о навыках и о сердце, – буркнула Ленда. Опирающаяся на алебарду, почти обвившись вокруг древка, словно плющ вокруг колышка, она выглядела и привлекательно, и воинственно, но поглядывающий на ее икры Дебрен нисколько не сомневался, что это всего лишь непреднамеренный побочный эффект. Правда, опираясь на алебарду, она казалась еще стройнее, но не потому, что так лучше видны были все женские округлости, а просто потому, что так она могла стоять самостоятельно.
– Сердца Йежину хватает. – Збрхл понял, что она имеет в виду. – Он любит Петунку, так что мотивации у него есть. Ведь ради нее мы полезем за дверь, – добавил он с легким, но ощутимым нажимом.
– А навыки? – не уступала девушка. – Не обижайтесь, господин Йежин, я знаю, что у вас два сына, оба – что надо… Но некоторые вещи надо уметь делать. Позаимствовать знания от мастеров, потом попрактиковаться. Одних добрых намерений недостаточно.
– Я… знаю, – выдавил трактирщик.
Дебрен лихорадочно раздумывал относительно шага номер два: что выбрать – телепатию или остаться в сторонке. У каждого решения были свои минусы. К счастью, с шагом номер один обошлось без проблем – что бы он ни сделал, лучше делать это по возможности близко от Йежина. Сила заклинания, как известно, уменьшается пропорционально квадрату расстояния, да и от случайного выстрела легче спастись, если арбалет окажется не дальше вытянутой руки. Понемногу и незаметно он начал передвигаться к занятой Йежином лавке.
– А что касается мотивации, – продолжала нарываться Ленда, – то я, кстати, припомнила, что Дебрен упоминал о некой распутной девке Ронсуазе.
– Я? – удивился магун.
– Конечно, между строк и не обязательно имея в виду меня лично. Но если спишь у одного костра с друзьями, которые вспоминают давние бои… Насколько я поняла, ты, Збрхл, не хотел задаром оказывать ей услуги, хоть сердце твое к девушке рвалось. Твой принцип – только за деньги.
– За деньги? – забеспокоилась вдруг явно расстроенная Петунка. – Ты что‑то о девушках говорила?
– Из хорошего рода и в чудовищной беде, – подчеркнула не без ехидства Ленда. – Даже и от таковых их светлость Збрхл требует наличные.
– Потому что цех… – начал ротмистр.
– Я не говорю, что ты поступаешь дурно. Ты не понял меня. Я уважаю цеховой кодекс. И именно поэтому обращаю внимание. Потому что желаю тебе добра. Петунка деньгами не богата. Так что задницу ты даром подставишь, когда за эту дверь выйдешь.
– Задницу? Он?! – Йежин не выдержал, вскочил с лавки. Дебрен выдержал и не вскочил. Пальцы, сжимавшие арбалет, побелели, и он не был ни на кого нацелен. Случайный выстрел несколько мгновений угрожал Дропу, однако выросшая в лесу и привыкшая к сражениям птица мгновенно перебралась на ту же сторону от трактирщика, что и Дебрен.
– Значит… – Ленда внезапно покраснела. Наверное, поэтому никто из двоих, находящихся в безопасности справа от Йежина, не обратил внимания на неприятное сочетание возмущенного трактирщика с готовым к выстрелу арбалетом. – Я… в переносном смысле. Не конкретно… Не пялься так, Збрхл. Ты и сам наверняка не раз перед боем, обращаясь к подчиненным…
Однако Збрхл пялился, и пялился проницательно. Дебрен мгновенно отбросил последние сомнения. И тут же нашел объяснение явной слепоте и глухоте именного этого участника дискуссии.
Ротмистру было о чем думать. Как и Ленде, с самого начала разрывавшейся между желанием добыть коня и глубоким нежеланием добывать оного предложенным Збрхлом способом.
– В таких случаях, – буркнул ротмистр, – говорят о подставленной груди. В моей роте никто не начинает бой, думая о собственной заднице. – Он ненадолго умолк, все заметнее хмурясь. – Но коли уж слово вылетело… и не случайно, как я вижу по твоей мине… – Ленда слишком поздно потупила очи долу. – Дебрен, тебя я тоже попросил бы выйти за кухонную дверь. Если можно. У меня небольшой…
– Нельзя!!! – неожиданно рявкнул трактирщик.
У магуна уже накопилось некоторое количество энергии, и пальцы правой руки были сложены соответствующим образом, но применить телекинез он не решился. Йежин стрелять не собирался, арбалет он держал одной рукой, и любое вмешательство могло принести столько же вреда, сколько и пользы.
– Йежин! – воскликнула пораженная Петунка.
– Я знаю!!! – заорал он еще громче. Испуганный конь фыркнул за стеной, доказывая тем самым, что вопреки опасениям Ленды он пока что не замерз. – И мне стыдно!!! Но я ничего не могу поделать!!! Я человек отсталый! У меня из башмаков солома торчит!!! Деревенщина!!! Но уж этого‑то я не выдержу!!!
– Господин Йежин, – начал Дебрен самым мягким тоном, на какой был способен. – Все не так, как вам кажется.
– Что хочешь, то я и делаю!!! – Йежин не обращал внимания ни на него, ни на арбалет, которым размахивал так, словно тот был из соломы, а не из солидного дерева и стали. – В стогах, на столе, под столом, у камина, в парике, даже связанный! Я люблю тебя, поэтому так делаю. Хочешь попробовать с Лендой?! А, бог с вами, согласен! Она женщина, так что очень‑то больно не будет, хоть и думать не хочу, что получится из стрельбы в задницу в ее исполнении! Но чтобы втроем со Збрхлом? И еще чтобы я помогал?! И чтобы он за это платил, потому что ему цех не позволяет никого задарма трахать?!
– Это‑то как раз… – пробормотала ошеломленная, как и все прочие, Ленда, – как раз… позволяет. То есть… неофициально…
– Неофициально? Ну, неофициально‑то я, может, еще и вынес бы! – Йежин кричал все тише по мере того, как обида и горечь вытесняли злость. – Особенно если как бы думая о пользе. Петунке доченьку мастеря… Но такой кучей? Да еще с Дебреном в качестве четвертого? Вот уж от вас‑то, господин чародей, никак не ожидал…
– Нет, я не… – Дебрен машинально тряхнул головой. Потом выругался, на сей раз уже вслух. – Чума и проказа… То есть они тоже нет… Тут какое‑то недоразумение, господин…
– Йежин! – прокричала золотоволосая, покрасневшая, как свекла, трактирщица. – Стрелять с Лендой в… О Боже!
Збрхл тоже хотел что‑то сказать, но встретился взглядом с Петункой, глаза у него сделались масляными, и он ничего не сказал. Дебрен выругался – снова мысленно, не без труда выдавливая из головы капля за каплей картинку, близкую к той, что явно привиделась ротмистру.
– Мы все время говорим о грифоне. – Ленда, о диво, оказалась самой хладнокровной из присутствующих. Правда, щеки у нее порозовели, но по сравнению с хозяйкой она казалась почти бледной. – И о его грифоновой заднице. Не о Петункиной! То есть… ягодицах. Если говорить о Петунке.
– За дурака меня держите?! – снова вспыхнул Йежин. Никто не произнес ни звука. – Или за глухого? Я трижды в неделю уши мою, как и все прочие! Ради тебя! – повернулся он к беспалицево шокированной супруге. – За дровами в лес гоняю, пусть там если не грифон, так волколак или упырь… Последние гроши на свечи тратим!
– Свечи? – Ленда неуверенно глянула на золотоволосую и быстро отвела глаза.
– Я все понимаю! Ты нимфофилка…
– …манка, – шепотом поправила Петунка.
– Как называл, так и называю! И как я сказал, Ленду я бы тебе простил, хоть от нимфы в ней мало чего есть…
– Благодарю, господин Йежин, – с легкой горечью проворчала девушка.
– Только не заставляй меня спокойно смотреть, как моя любимая жена в моей собственной кухне каким‑то особенным способом с тремя приезжими… пусть даже вообще‑то приличными людьми…
Закончил он почти шепотом. Снабженный стременем конец арбалета опустился к полу, уперся в него, как это делается при натяжении. Дебрен вздохнул. Подумал, что надо бы подойти, аккуратно взять оружие из непредсказуемых рук. Петунка оказалась быстрее. Только что она стояла, словно парализованная, в полутора саженях от мужа и вот, как ярмарочный фокусник, увеселяющий толпу короткой, легко выполнимой телепортацией, оказалась в объятиях Йежина. Вернее, пожалуй, он оказался в ее объятиях.
– Дурачок дурной, что тебе в голову пришло?.. Я же тебя никогда, ну ни крошечки… Йежиночек, ну что ты?
Она не пыталась говорить тихо, не заботилась об этом. Ее голос сам опустился до шепота, потому что определенные заявления не выкрикивают что есть духу, даже когда людей только двое, а кругом глухая пустошь. Ей не мешали стоящие рядом, но как‑то так вышло, что неожиданно для себя Дебрен оказался в другом углу комнаты, в проходе между восточной стеной и концом стойки. С Лендой и Збрхлом по бокам.
Они не глядели друг на друга. Ротмистр избегал смотреть на входные двери и отодвинутую от них баррикаду, на фоне которой золотоволосая женщина прижимала к груди мужскую голову, шепча что‑то и перемежая слова поцелуями.
Какое‑то время никто не произносил ни слова.
К счастью, они были не одни.
– Жеррребец каррррауррит у ворррот, – напомнил Дроп, усаживаясь на пустой лежанке около бочки.
Збрхл обвел угрюмым взглядом запыленные, не менее пустые полки.
– Я выпил бы, черт побери! – Он немного помолчал, затем изобразил равнодушную мину и обратился к девушке: – Заглянула бы в подвальчик, коза. Кажется, я видел там одну бутыль. Спустишься по лестнице и свернешь…
– Шею, – закончил Дебрен. – Будь последовательным, Збрхл. Ноги у нее слишком слабы, чтобы с тобой за конем ходить, а в подвал, значит, хороши?
– Я могу пойти, – пожала плечами Ленда. – Если ты во двор не полезешь.
Они переглянулись.
– Ага, – буркнул он. И перевел взгляд на Дебрена. – Значит, и тебе это в голову пришло… Ну ладно, можем за кухонную дверь не уходить, мэтр.
– Йежину уже полегчало, – ехидно усмехнулась Ленда. Однако Дебрен почувствовал, что она имела в виду не традиционные колкости, а перемену темы.
– Ты уж лучше о Йежине не вспоминай, – проворчал Збрхл. – Наделала дел, как пьяный кузнец с горшками.
– Я?
– А кто всем и вся сообщил, что идет с Дебреном трахаться в кухне? – Она слегка покраснела. – Дерьмо и вонь, как Петунка с таким дурнем выдерживает…
Никто не ответил. Ленда вроде бы собралась что‑то сказать, но прикусила язык, а потом поинтересовалась:
– О чем ты хотел спросить?
Дебрен предпочитал бы ни о чем не спрашивать, однако решил, что лучше взять быка за рога сейчас, пока Збрхл не сделал окончательных выводов из нетипичной сдержанности и мягкости девушки. Другое дело, что он скорее всего уже выводы сделал. Для человека, который не меньше шести бусинок поторапливал остальных четверых, он сейчас невероятно долго готовился отвечать.
– Тебя? У меня к тебе два вопроса.
– А не к нему? – Ленда, хоть он и не смотрел на нее, а возможно, именно поэтому, тут же уловила недосказанное. И усмехнулась скорее дружелюбно, чем насмешливо. – Ты тоже собирался со мной за кухонные двери пойти?
Он замялся.
– Ну… по правде‑то, не возражал бы. Но сначала хотел бы поговорить с Дебреном… Один на один, если ты не против.
– Сходить за бутылью? – Дебрен мысленно охнул, потому что и эти слова прозвучали ласково, совсем не ядовито. – Уже лечу. А может, лучше бы пиво?
– Я шутил. Ленда, надеюсь, ты не думаешь, что я тебя с твоими‑то ногами… Сядь у камина, отдохни, согрейся немного.
Все было хуже, чем предполагал Дебрен. Збрхл тоже вел себя так, словно перепутал языкастую бельничанку со своей средней, самой любимой дочерью, забирающейся к папочке на колени и расспрашивающей о верленских башнях с рогами.
– Если это не очень личное, – сказал магун, – я предпочитаю, чтобы Ленда осталась. Как говорится, на одной телеге едем.
– Секрет в том… – Ротмистр, явно смутившийся, чесал себе бороду. – Ну, немного личное… хотя, возможно, скорее, необычное…
– Не рррразумею, – пожаловался Дроп.
– Верно. Я не тороплю, но нельзя ли пояснее?
– Простите, господа. И ты, Ленда, тоже. Ты последняя, кого я прогонял бы, затрагивая такие проблемы. – Девушка, хоть и старалась этого не показать, немного посветлела. – А я дурень. Однако тут одно с другим переплетается, так что я все равно, наверное, должен был… Дебрен, можно ее на стойку посадить?
Слабый румянец Ленды мгновенно сделался хорошо заметным, но магун отличился быстротой реакции.
– Только за зад не хватай. Возьми под мышки.
Он молча поздравил себя. Девушка очухалась лишь наверху, когда ротмистр убрал руки. Машинально она чуть не соскочила обратно, но, к счастью, колено болело и тогда, когда она сгибала ногу. Она вовремя вспомнила, что, если прыгнуть, будет очень больно.
– Вы сдурели? – Ей оставалось только гневно фыркнуть.
– Сама ты не взобралась бы, – спокойно пояснил Дебрен. – Очень уж высокая стойка, никак не рассчитана на нынешнее население. К тому же стоять тебе вредно. Твоим ногам.
– Дались тебе мои ноги! – Страх перед мужскими руками, застывающими вдруг на твердых от стали бедрах, перед изумлением в медвежьих глазах, а потом пониманием и жалостью, пришел к ней только теперь. Несколько мгновений она была действительно зла. Дебрен подумал, что, если б он стоял ближе, Ленда не пожалела бы менее больную ногу и дала бы ему пинка. В другое время Збрхлу, который стоял достаточно близко, наверняка досталось бы тоже. Но не этой ночью. Хоть Збрхлу полагалось. В основном за то, что за трое суток знакомства он так и не понял, что девушка носит под штанами, а сейчас – под платьем.
– Ты у меня в ученичестве, а мэтр обязан заботиться о здоровье ученика. В собственных интересах. Хромой быстро за пивом не побежит. Поэтому как мэтр скажу тебе: с твоими ногами дело обстоит неважно, и ты должна больше заботиться о них.
– Прррравда, – поддержал Дроп.
– Захлопни клюв! Ни хрена ты в бабьих ногах не смыслишь.
– Зато я смыслю, – подключился ротмистр. – Три девушки в доме. Здренка когда‑то… И в боевых делах тоже кое‑что… Поэтому я тебе скажу, что вылазка за конем может закончиться так, как заканчиваются вылазки из осажденной крепости, и нам могут отрезать отступление. Ты упрямо ходишь босая, а на дворе мороз. Пальцы отморозишь, отрезать придется.
– По крайней мере тогда в туфли влезу, – проворчала она себе под нос.
– Для всего мира у тебя красоты прибавится, потому что, могу поспорить, ты в солдатских башмаках ходишь, – согласился он. – Но для Дебрена – убудет. Так что, рассуждая о ногах, подумай, что тебе важнее. Он или весь мир.
Дебрен неизвестно в который уже раз мысленно выругался последними словами. Збрхл испортил абсолютно все. Теперь Ленда наверняка спрыгнет. Не слезет, а именно спрыгнет. Да так, что доски задрожат.
Ведь не скажет же она, что в иерархии ценностей… Даже если такие заявления могли удержать ее ягодицы на доске стойки.
– А не перейти ли нам, – услышал он ее очень холодный голос, – к делу?
Каким бы этот голос ни был, долетал он сверху. Дебрену стало теплее. Она упустила возможность. Она больна, боится, опасается… Это ничего не значит. Но ему все равно стало теплее.
– Если ты стыдишься, – голос Ленды снова стал мягким, вероятно, потому, что обращалась она к Збрхлу, – то просто найми меня. Я такая же наемница, как и ты. Так что все, что ты скажешь, я подведу под военную тайну и…
– Нет! – Он вздрогнул, почти напуганный ее предложением. Ленда, скорее удивленная, чем обиженная, подняла брови. – Значит… не то что я в твой профессионализм не верю… или как‑то предубежден в отношении вооруженных женщин… Я человек прогрессивный, ты же знаешь.
– Тогда почему?..
Збрхл вздохнул, почесал щетину. Снова вздохнул.
– Что? – Теперь напуганной казалась она.
– Я человек прогрессивный, – повторил он, – но именно поэтому у меня гибкий ум, не закосневший в рамках тесного мировоззрения.
– Трррудная прррофессия, соррдат, – восхищенно заметил Дроп.
– Ты что там каркаешь, бульонщик? – насупился ротмистр.
– Думаю, Дроп хочет сказать, – доброжелательно пояснил Дебрен, – что при вашей профессии чертовски трудно делать предложения о работе. Я всегда думал, что достаточно раза два махнуть какой‑нибудь железякой, продемонстрировать парочку шрамов и перечислить битвы, в которых принимал участие. А здесь извольте, даже не состязание, а прямо‑таки глубокая автохарактеристика личности.
– Заткнись! – оборвали его разом два голоса со стороны стойки. Один Дроп глянул на магуна более или менее участливо.
– Я хотел сказать, – добавил Збрхл с обидой, – что хотя и не верю в суеверия, да и в магию верю только в черную, опирающуюся на конкретику, однако глаза на факты не закрываю. А факт таков, что в моем роду, насколько мне известно, всегда действовало правило ГЗМ, когда какой‑нибудь Збрхл к бельницкой княжне нанимался.
– Правило ГЗМ? – Дебрен уже не улыбался. В основном из‑за Ленды, которая заметно побледнела.
– Голова‑зад‑могила, – пояснил ротмистр. – Я рассказывал вам, как погибли Кургузый и дедушка. Казалось бы, не так уж и много на весь род, столетиями живущий за счет войны… Я знаю только три случая, когда Збрхлы получали в бою раны в зад.
Деберен смотрел на прикушенную губу девушки. Нет, это не потому, что она пыталась сдержать ехидный комментарий. Именно поэтому магун решил взять на себя ее традиционную роль. Он уже знал, о чем его собирались спросить за кухонной дверью. И пытался убедить себя в том, что ответов может быть больше, чем один.
– Мало какой вояка станет похваляться ранами в заднице. Пока способен выдержать боль, не шляясь всюду с подушкой… – начал Дебрен.
– А третий… – прервала его Ленда сильно приглушенным голосом. – Кто был третий?
Ротмистр ответил не сразу. Он стоял к ним спиной, но, кажется, почувствовал присутствие Петунки. Трудно было не почувствовать. Двигалась она с грацией косули, и туфельки у нее были мягкие, но в благовониях она себе не отказывала.
– Ровно тридцать лет назад, – проворчал Збрхл. – Да, почти с точностью до дня… И даже недалеко отсюда…
– Вы о метели говорите? – заинтересовался Йежин, присоединяясь к жене. В руке он держал кубок.
– О метели? – вопросительно глянул на него Збрхл.
– Той, которую бельничане наслали на ту чародейку. – Ротмистр заморгал. – Петунка же говорила. На ее памяти у нас три магические метели были, а та, что в двадцать первом году случилась, как раз и начинает эту злосчастную тройку.
Збрхл перевел взгляд на Петунку.
– Я же говорила, – сказала она, – в погоню вложили крупные суммы. Не только в метель. Награда тоже была не маленькая. Многие полакомились. Беглянку схватили на бельницкой стороне, но сюда, особенно зимой, вести не очень быстро доходят. У мамы… побывало несколько непрошеных гостей. Целый месяц кормились. Объели нас до последней крошки, а поскольку колдунью схватили другие, то этим и расплатиться было нечем. Весной‑то мы уже лебедой питались, головастиками из Поймы… Просто чудо, что никто не помер.
– И даже наобо… – Йежин слишком поздно прикусил язык. И, вероятно, чтобы не смотреть на жену, подал кубок Збрхлу. – Совсем забыл, господин ротмистр. Это вам, вы у нас самый крупный знаток. Оригинальный мертвяк, гордость лелонских пивоваров. А название вроде бы идет от того, что первый, кто этот продукт отведал, от испытанного блаженства взял, да и окочурился.
– Так по ту сторону гор болтают? – поморщился Дебрен. – Прелестно, лучшей рекламы конкуренты и выдумать не могли. Я не националист и честно признаюсь, что нашему пиву малость не хватает до морвацкого, но именно мертвяк сильно выбивается из ряда обычных морвацких. А название идет от города, в котором его варят, а не от жертв малопрофессиональной варки. Название же города…
– А что, мужики только о выпивке и войне способны разговаривать? – вежливо поинтересовалась Петунка. – Господин Збрхл что‑то говорил о трех разах. Дадим ему закончить.
– О бабах тоже иногда сплетничают, – похвалилась знанием предмета Ленда. – Но что правда, то правда. Давай сюда пиво, Йежин, и молчи.
– Значит… вы тоже… – Рука трактирщика начала раскачиваться слева направо и обратно. – Ох, не подумал. Ну и дурень же! Значит, я и вас своими несправедливыми замечаниями обидел. За что искренне извиняюсь. И бегу за вторым кубком.
– Не надо, – опередил девушку Дебрен. Однако он не был уверен, что именно это они собирались сказать, поэтому быстро добавил: – В ее состоянии пиво, особенно хорошее, крепкое, не рекомендуется.
– Премного благодарна, Дебрен. – Судя по чуть кислому тону, это было не то, что она хотела бы сказать. Хотя, пожалуй, не жаждала получить кубок так же сильно, как Збрхл, который охотно подхватил сосуд и мгновенно ополовинил его содержимое.
– Премного благодарен, Йежин, – просопел он, отирая пену с усов. – Извинения принимаю, хоть предположение было абсурдным. – Он посмотрел трактирщику в глаза, в основном, как решил магун, для того, чтобы не смотреть в глаза другим, не столь наивным. – А мертвяк и правда хорош, крепкий как не знаю что. Ты верно говоришь, Дебрен, не для девок он в Лендином состоянии.
– Может, вернемся к третьему разу? – поспешно предложил магун. – Так, говорите, это происходило в 1421 году? Давненько.
– Премного благодарна, Дебрен, – как‑то странно улыбнулась Петунка.
– И я тоже, – присоединилась Ленда. Выражение лица у нее было какое‑то двусмысленное. – За заботу о моем здоровье, – пояснила она чуть поспешно.
– Целое поколение, – вздохнул Збрхл. – Время летит, прямо страх берет… Но я до сих пор помню, как они приехали. Мы выскочили кто в чем был, матушка босиком, потому что из‑за спешки лапти потеряла. За стремя хватается, губы целовать тянет… понимаете, они с отцом очень любили друг друга… А тут на седле труп хладный. Малость от мороза, потому как зима крепкая была, а малость от того, что папку как раз окоченение посмертное хватило. То есть еще б чуть‑чуть, и он живым бы до дома доехал. Совсем немногого недостало.
– Что случилось? – тихо спросила Ленда.
– Ранили его бельничане. Он сам‑второй из похода вернулся, с отцом моего Гензы. У которого, правду говоря, башка была раза в два покрепче, чем у сына, поэтому узнать что‑нибудь было нелегко. В общих чертах так: где‑то на границе, неизвестно на чьей стороне, они наткнулись на женщину. Старая, говорят, была, но, пожалуй, не очень, потому как родитель Гензы уверял, будто красивая. Ну и сильная. А главное – с ребенком.
– С ребенком? – Петунка тоже понизила голос почти до шепота, и, вероятно, поэтому Дебрен в первый момент перепутал ее с Лендой. – Младенчиком? Грудничком, значит?
– А хрен ее знает, – вздохнул ротмистр. – Я же говорил, родитель Гензы не был идеальным источником информации. Что до младенчика, то его вернее было бы называть не грудничком, а горлопаном, потому что орал он так, что аж уши болели. Да и младенчиком‑то он тоже был не хлипким! Беглянка вроде бы говорила, что нести его тяжело. Но ведь снегу навалило столько, что и одному‑то нелегко. А может, больше в серебре дело было, не знаю…
– Она несла ребенка и серебро? – уточнила Петунка.
– Серебряный поднос. Ну и бельницкий талер. Поднос запропастился куда‑то, но талер мама до смерти на шее носила. И когда умирала, то велела исповеднику куда‑нибудь спрятать. Кажется, я даже знаю куда, но Здренка не знала и… – У него слегка задрожал голос. Збрхл отхлебнул пива, на сей раз скромно, не больше четверти кубка, чего, однако, хватило, чтобы выполоскать излишние эмоции из его голоса. – Они голодали, когда она моего единственного сына родила. Пищи у нее в грудях не было, вот и не выжил потомок. Я иногда думаю, что если б ей о том талере сказал, то, может, она бы кормилицу наняла или лекаря хорошего. Или сама бы лучше питалась, вместо того чтобы все девочкам отдавать. Но что случилось, то случилось… В общем, счастья монета нам не принесла.
– Отец нанялся? – тихо, как и женщины, спросил Дебрен. – За тот талер?
– А ты что думал, он его у вдовы с ребенком на руках отнял в глухой пуще? Ясно, что честно заработал. Очень честно, добавлю от себя. Потому что хоть им надо было всего‑то бабу через горы провести, а о защите и речи не было – разве что от зверья или волколака, так они даже увеличить плату не потребовали, а ведь на них бельницкие волонтеры напали. Он сражался до конца, пока мог и было с кем. А их много было, ну и с чародеем.
– Много, с чародеем? – удивился Йежин. – Так как же ваши с Гензой отцы домой вернулись?
Збрхл взглянул на него мрачно, но слова ему пришлось подбирать довольно долго. Его явно мучила эта проблема.
– Меня там не было, – пожал он плечами, – а тот, кто был, клялся, что от молний даже лес посветлел. Может, преувеличивал, только я сам видел припаленную сверху конскую голову.
– Чары, – сказала Петунка. – Не знаю, с обеих ли сторон, но с одной наверняка. Потому что, хотя неопровержимого доказательства у меня и нет, голову дам на отсечение, что твой отец на ту ведьму наткнулся, которая в бельницком замке сервиз сперла. Тот самый, за который ее метелью преследовали.
Ротмистр таращился на нее долго, слегка приоткрыв рот.
– Ты хочешь сказать… Махрусе упаси, Петунка! Ты хочешь сказать, что я остался сиротой, потому что отец какую‑то… воровку?..
– Нет! – Все подняли головы, потому что стойка, хоть и ранневековая, сделала Ленду самой высокой меж собравшихся. К тому же она была смущена больше всех, однако быстро взяла себя в руки. – Простите мое возмущение, но случайно я знаю, что воровкой она не была.
– А кем была? – от имени остальных спросил Дебрен.
– Она… людей лечила. – Почувствовав, что от нее ожидают большего, Ленда тихо вздохнула. – Ну хорошо: в основном женщин. И тем, другим занятием… ну знаете… тоже порой не брезговала. В основном после нападений, когда к ней с ревом приходили не дурные и глупые, а просто те, у кого ноги не такие прыткие. Но она в сто раз больше детей для Бельницы спасла, чем… ну, понимаете…
– Акушерка, – подытожил Дебрен.
– Очень хорошая, – подчеркнула Ленда. – Если рядом с госпожой Здренкой была бы такая женщина, как Серослава, то, возможно, мальчонка… Прости, Збрхл, – спохватилась она. – Я на твою рану соль… Но я не могу молчать, когда позорят ее память. Хотя бы потому, что и меня бы не было, если б не она.
– Она принимала тебя? – Петунка нахмурилась, у нее что‑то не складывалось. – То есть… она тогда выжила? – Ленда кивнула, но не слишком убедительно. – Ее не убили?
– Ну конечно, не убили, если она продолжала работать… Но то, что такой преступнице простили провинности… ну‑ну…
– Немного еще пожила, – тихо сказала Ленда. – Совсем недолго для человека, владеющего чарами. И не работала. И провинности ей не простили. Она не вышла живой из башни.
– Так вы родились в башне? – заинтересовался Йежин.
Ленда грустно улыбнулась:
– Благодарю, господин Йежин. Но я же говорила… Я уже не девчонка. Немного пораньше на свет явилась.
– Я думал, ты шутишь относительно своего возраста, – признался – кажется, искренне, – Збрхл.
– Нет. Но и тебя благодарю. И давайте покончим с этой малоприятной для женщин темой. Скажи лучше… ты начал рассказ с того ГЗМ.
– Так я не договорил? Простите. Думаю, вы и сами догадались: папенька мой сначала по голове получил, потом по заду. Он не убегал, упаси Боже, его окружили, и тогда… В общем, они отступили. Бабу схватили, ребенка… Не за что было умирать, да еще бы и те двое погибли, потому что папаня как сумасшедший топором размахивал. Попутно целую полянку в рощице вырубил. Ну, они и сбежали. Даже коням не очень крепко досталось, только тот, припаленный, в лес рванул, и его лишь под утро нашли. Не стали никого догонять. Родитель Гензы один за главного остался, а одному не управиться бы. Ну и моего сначала надо было осмотреть да перебинтовать.
– Правильно, – подхватила Ленда, избегая взгляда Дебрена. – Глуповатая молодежь над такими ранами посмеивается, но они чертовски опасны. Потому что и крови много, и быстро обмыть надо… Правильно старший Генза сделал.
– Ну, в этом‑то я как раз не уверен, – поморщился Збрхл. – Такими‑то уж глубокими раны не были, если отец целую полуроту бельницкого сброда разогнал. Хоть и в потемках. А потом еще верхом до самого Правда доехал. Не говорите Гензе, потому что, сдается, я дольше бы с обоими родителями пожил, если б его отец все‑таки помчался догонять бельничан.
– Э?
– Потому что он, дурень, в качестве бинта использовал… пеленку.
– Что использовал? – поразилась Петунка.
– Ну, тряпку такую, которой грудничков…
– Я четверых детей на свет произвела, – просипела она. – Знаю, что такое пеленка. Просто меня удивило, откуда у кондотьера… – Она осеклась. – Ну да. Язви вас, сдуреть можно с этими мужиками… Я же спрашивала, не грудничок ли ребенок‑то был. Нет, откуда! На няньку орет, грехи наши… А если пеленки – значит грудничок, об этом ты не подумал? У тебя три дочери, до каких пор ребенок в пеленках ходит?
– Пока они протекать не станут? – спросила как бы от имени ротмистра Ленда. И тут же посерьезнела. – Оставь, сестра. Он не в няньки наниматься собирается, а в солдаты. Так что не обязан в пеленках разбираться.
Збрхл, ко всеобщему удивлению, символически сплюнул.
– Ну, этого‑то я как раз бы и не сказал. Солдат должен разбираться во всем, что может его убить. Значит, и в пеленках тоже.
– Убить? – недоверчиво повторила Ленда.
– Причем дважды. Во‑первых, потому что ведьма Серослава их взамен пергамента дала: когда‑нибудь, мол, отец ее как ассигнату солидного банка на звонкую монету обменяет. И, вероятно, поэтому он чувствовал себя обязанным так яростно защищаться: серьезный контракт, серьезный подход. Во‑вторых, потому что на ней была моча того сосунка, и от нее заражение на отцовы раны пошло. Так что, если б не пеленка, он, возможно, поручения не принял бы, а приняв, не умер.
– Моча? – Казалось, Ленду это здорово потрясло, но и на других тоже подействовало крепко.
– Малоромантическая история, – криво усмехнулся Збрхл. – И никак не годится на то, чтобы с ее помощью повышать моральные устои кандидатов в рыцари. Потому что какая из нее следует мораль? Что если у кого‑то слишком мягкое сердце, то ему и твердая задница не поможет, да спасенный ему же еще в рану напрудит?
Ответа он не получил. Похоже, никто не смог придумать более достойную мораль.
– Одного я не понимаю, – буркнул Дебрен после недолгого молчания. – Почему ассигната‑то из пеленки была?
– Пергамент она уже не в состоянии была тащить. – Это могло бы прозвучать насмешкой, если б не то, что Ленду было едва слышно.
– Значит, на пеленке можно писать? – удивился Йежин.
– Я не о пеленке спрашиваю. Ты говорил: серебряный поднос. Насколько я понимаю, звонкой монеты у акушерки не было, если не считать того талера, но с подноса, даже не нарушая его формы, можно наскрести серебра на вполне приличную…
– Он был заколдован, – без энтузиазма пояснил Збрхл. – Серослава всеми святыми умоляла отца не трогать поднос. И клялась, что серебра, а может, и золота он получит в десять раз больше, если ребеночек окажется в нужном месте. Что он из хорошего рода – во всяком случае, потенциально. И в доказательство тому, что не какое‑то дерьмо по снегу тащит, она сунула моему отцу ту пеленку.
– Шелковую? – заинтересовалась Петунка.
– Нет. Но в уголке был вышит герб, – Збрхл переждал чуточку и договорил: – Столбомуж.
Дебрен тихонько свистнул сквозь зубы.
Остальные молчали. Возможно, поэтому конское ржание показалось таким громким.
А может, потому, что конь был перепуган.

– Да ты никак спятила! – убежденно проговорил Дебрен, когда Ленда закончила.
– Не совсем, – почесал голову под кольчужным капюшоном Збрхл. – Сама идея хороша. Только не для наших сил. Тем более что мы не знаем, где паршивец расположился.
– Прррроведу ррразведку, – предложил Дроп. – Черррез дырру в поторрке выпорррхну.
– Да ты никак спятил, – проворчал магун. – Я ж говорю: как раз на крыше‑то и сидит. Думаешь, зачем я палец в ту щель совал?
Взгляды собравшихся невольно устремились к проделанной между бревнами щели.
– Значит, не для того, – удивился Йежин, – чтобы Пискляку возницкий знак показать?
– Что показать? – не поняла Ленда.
Трактирщик поднял руку и начал распрямлять средний палец, но вовремя спохватился и быстро спрятал руку за спину.
– А, это… Не думаю. Я уже видела Дебрена за работой и никогда никаких паскудств с пальцами… – Она резко осеклась и покраснела. Взгляды присутствующих так же, как раньше на щели, сошлись на лице магуна. Тоже не совсем бледном.
Никто ничего не сказал.
– Я сканировал, – бросил Дебрен сквозь зубы. – Активное сканирование лучше проводить с помощью палочки, – принялся он объяснять, слабо надеясь, что они перестанут глазеть, а начнут слушать. – В случае отсутствия таковой справочники рекомендуют воспользоваться пальцем. Указательный благоприятствует точности как наиболее часто применяемый, но, с другой стороны, возницкий, средний, ну, в общем…
– Не оправдывайся. – Збрхл, у которого борода все же не совсем скрывала многозначительную ухмылку, пренебрежительно махнул рукой. – Как сказала Ленда, самому младшему из нас перевалило за тридцать. У нас уже дети, – он глянул на девушку, – либо вскоре будут. Так что нет нужды распространяться относительно действий с пальцами.
– Все не так, – пробормотала Ленда, не в силах решить, то ли смотреть обоим мужчинам в глаза, то ли не смотреть ни на кого. Готовясь к вылазке, она, по‑прежнему босая, надела взятый у Йежина кафтан и натянула капюшон на глаза, поэтому говорить ей об этом было немного проще. – Дебрен… Дебрен… его пальцы… это было в исследовательских целях, а не каких‑то…
– Достаточно, – спокойно сказала Петунка. И так же по‑деловому обратилась к магуну: – Из сканирования следует, что грифон сидит на крыше?
– Не совсем. – Он с облегчением сменил тему. – Но в другом месте его нет. А к крыше я не пробьюсь. Она экранирована. К тому же это самая удачная позиция. Он все вокруг видит, запросто соскользнет и бросится на любого.
– Не во дворе. – Они перешли к военным вопросам, и Ленда быстро взяла себя в руки. – Заостренные столбы сильно сдерживают мерзавца. В случае чего я успею отскочить. И арбалет возьму. Не обижайтесь, но до сих пор он с близкого расстояния не нападал ни на одного профессионала, вооруженного арбалетом. Збрхл послал в него две дюжины болтов… и что?
– И ничего. – Дебрен не мог отказать себе в чуть ехидной ухмылке. – Как раз об этом‑то я и говорю.
– Потому что ты человек штатский, – бросил задетый за живое Збрхл. – Я стреляю не только для того, чтобы в кого‑нибудь попасть. Порой стреляешь, чтобы нападающего на расстоянии держать. Без похвальбы, я настолько хорошо его удерживал, что он до сих пор всего один раз попытался нападать. Да и налеты у него скверно выходят. Он лишь самое большее третьим камнем в трактир попадал.
– Верно, – подхватила девушка. – В «Невинку» не попадал, так и в меня… то есть не в том смысле, что я… – Она снова смутилась.
– Поменьше размерами, – сжалился над ней Дебрен. – Согласен, какой‑то смысл в этом есть. Но вы не подумали, что когда Ленда с арбалетом полезет во двор, то нас здесь меньше останется, вдобавок без арбалета?
– Мэтр, – Збрхл поднял бердыш, поднес его к лицу, – если я как следует размахнусь, то это на локоть войдет в тело. Ты видишь руны «Б» и «В». Самая известная мануфактура в Морваке, а некоторые говорят, что и вообще в Виплане. Откуда взялось название, думаю, понятно – большой вред. Глянь, какое широкое острие. Чудес не бывает, чтобы после такого удара грифон остался в живых.
– Если попадешь.
– Попаду.
– Я тоже, – заверила Ленда. – Только дайте мне время, чтобы глаза к темноте привыкли. Шесть… – она спохватилась, – всего три бусинки.
Дебрен задумался. Слишком долго – это он понял сразу. Но надо было поразмыслить. Ибо все ими сказанное было справедливо.
– Дебрен? – напомнила Петунка.
Чума и мор!
– Сам не знаю… Дроп, как у твоего компаньона с тактикой? Голова у него варит?
– Огрррраниченно рразумный. – Попугай помолчал и, надувшись, добавил: – Кррррайне огррраниченно. По срравнению с советником.
– То есть глупее его, – пояснил Йежин.
– Мы догадались, – проворчала Петунка. – Ничего нового ты не сказал, Дроп. И это меня смущает. Дебрен, я тебе уже говорила: проблема не только в грифоне.
– Да, знаю. И знаю, что мы тему не закрыли. Но в данный момент речь идет не о снятии проклятия. Может статься, что грифона здесь вообще нет. Горы – ветер часто меняет направление. Может, подул в другую сторону, и конь почувствовал грифоний запах. А может, и не грифоний: вы же говорите, здесь волколаки водятся. Есть и медведи, рыси, волки… Испугать коня мог не только Пискляк. Ну и слишком умными их не назовешь – ни моего коня, ни вашего грифона. Долго бы так не усидели: один на крыше, другой у крыльца. Так что, возможно, мы напрасно ломаем себе головы и тратим драгоценное время.
– Вот что значит ученый, – съязвила Ленда и протянула руку к поясу с ножнами, в которых держала короткий дорожный меч. – Ну, иду.
Дверь, ведущая во двор, как и передняя, была подготовлена так, чтобы ее можно было быстро открыть. Для этого баррикаду передвинули в глубь комнаты и оставили узкий просвет между поставленным на попа и подпертым доской столом и дверной коробкой. Ленда проверила арбалет, заткнула за пояс два запасных болта, протянула руку к доске. И только тогда обернулась к стоящему посреди комнаты чародею.
– Помните, три бусинки. А ты, Дебрен, не бойся. Ничего со мной не будет. В случае чего прыгну в комнату. Успею. Иди к Збрхлу, ты можешь ему понадобиться.
Они обговорили все. Это звучало разумно. А на ее счету была не одна война.
– Береги себя, княжна.
Она улыбнулась и выбила доску.
Стол упал и замер в наклонном положении, когда укосина уперлась в баррикаду. Проход был узкий, но именно таким он и должен был быть: человек пройдет, грифон нет.
Что‑то шмыгнуло между ними, ловкой спиралью миновало протянутую к пестрому пятну руку Ленды, скрылось во мраке.
– Дьявольщина, на бульон его… – Девушка не договорила, проделала пируэт на босой пятке, втиснулась между столешницей и коробкой, изуродованной чарами и тараном.
Дебрен стиснул зубы, повернулся к главному входу. Взмахом руки удержал Петунку, поднимающуюся к стальному засову.
– Три бусинки, – буркнул он. – Она знает, что делает.
«Махрусе, сделай так, чтобы она знала!»
Потом они ждали: Збрхл с бердышом, Йежин с алебардой, он сам с заряженной отравленной дробью кудабейкой. Грифон уже доказал, что не особо боится свинца и яда, нона сей раз им предстояло встретиться глаза в глаза, а глаза – пусть даже и магического урода – это вам не задница. Ну и это был удачный момент, чтобы испытать музер – экстравагантное оружие, у которого вместо зарядного желоба для болта была круглая трубка для дроби. Дебрен никогда не задумывался, чем – кроме желания похвалиться новинками – руководствовались создатели кудабейки, но одно понял сразу: труба, как любой предмет с круглым сечением, сфокусирует заклинание гораздо лучше, нежели самым хамским образом выставленный средний палец. Хотя, разумеется, гораздо хуже, чем самая скверная волшебная палочка.
«Махрусе, сделай так, чтобы его там не было!»
– …одиннадцать… дюжина… тринадцать…
Все четверо тесно столпились у двери, как кучка пехотинцев за спиной щитоносца, по щиту которого долбит град стрел.
– Тьфу, не произносите этого числа, господин ротмистр… Оно приносит несчастье.
– …девятнадцать… бусина… двадцать два… – Збрхл считал медленно, спокойно, и хоть под кромкой позаимствованного у Гензы капалина поблескивали капельки пота, у Дебрена мелькнула мысль, что по Збрхлу можно градуировать клепсидры.
Было тихо. Он не мог обострять слух, готовясь послать шаровую молнию через трубку музера, но все равно услышал бы, если б что‑нибудь…
Он ничего не услышал. Ленда шла босиком, осторожно, знала, что делает. Да и Дроп, старый разбойник, из яйца выросший в лесу, стратегический советник еще более крупного разбойника, тоже не даст съесть себя с кашей без масла, как доброй памяти петух Шаламайка. Вдвоем они управятся. Наверняка.
– Может, лучше не… – шепотом охнула Петунка.
Збрхл проигнорировал ее. Кажется, впервые.
Они ждали. Ротмистр считал.
Было тихо.
– …пятьдесят семь… Петунка… пятьдесят девять… – Трактирщица обеими руками схватилась за засов. Руки у нее слегка дрожали. – Три бусинки. Пора.
Расставлял их Збрхл. Петунка рванула слишком сильно, так, что ее даже отбросило. Йежин зацепился алебардой за притолоку, а Дебрен на мгновение ослеп от неконтролируемого истечения мощности – но, несмотря на это, они вылетели на крыльцо, не перевернувшись и не задев друг друга. Вот что значит правильное построение.
Мгновение все шло хорошо: крыша дома в этом месте уцелела – они были прикрыты досками и защищены тенью. Никто не подумал о тени. Теперь оказалось, что этот клочок уплотненного мрака был важен. Так же, как покосившаяся вывеска, которую Збрхл принял во внимание и перед которой остерегал помощников.
Ротмистр вывернулся от нее ловким финтом. Перескакивая через ступени, он развернулся в полете, окинул взглядом крышу. И упал назад.
Он должен был упасть вперед.
Грифон сидел на крыше. Скверно.
С другой стороны, не так уж скверно. Конь стоял там же, где и раньше: ближе к крыльцу, чем к колодцу. Правда, лучше было бы, если б его поставили рядом с колодцем. Потому что издалека даже через узкую щель было бы видно, что поставили правильно. Он не сам выбирал место. Кони не умеют привязываться к поручням крыльца.
– Бере…
Дебрен не договорил. Предостережение оказалось излишним. Петунка – вероятно, из‑за тени – ударилась грудью о вывеску ровно в том самом месте, где с противоположной стороны в нее вонзилась – тоже потому, что было темно, и лучник не заметил почерневшие доски – длинная оперенная светлым стрела.
Йежин свернул влево, промчался мимо жены и спрыгнул с крыльца в глубокий, до колен, снег.
– Сзади! – Збрхл замахнулся бердышом, широкое лезвие застыло, замерло в готовности.
– Знаю! – крикнул трактирщик, пробегая мимо него и выполняя приказ, направляясь ему за спину. Дебрен мысленно охнул. Йежин, вторая линия обороны, должен был встать за Збрхлом, потому что грифон должен был оказаться перед Збрхлом. Только они не предполагали, что основной опасностью станет не грифон.
Заросли у векового дуба зашевелились, выплюнули человеческую фигуру. Но вторую стрелу выпустил кто‑то другой – вторая стрела прилетела справа, из‑за толстой сосны.
Как и первая, она попала в цель. Петунку спасла вывеска, Збрхла – латы. Стрела была с белым – кажется, куриным – оперением. Профессионалы старались не пользоваться яркими перьями, которые слишком легко заметить в полете и уклониться или направить заклинание – если цель уже знакома с подобными фокусами. В бою на малом расстоянии цвет снаряда не имел значение, но по крайней мере объяснял легкость, с которой стрела срикошетила от плеча ротмистра: любители, кроме несоответствующих перьев, использовали также гражданские, худшего качества, наконечники.
– Сзади! – крикнул Дебрен. Опять слишком поздно и без нужды.
Збрхл слишком любил дочерей, чтобы экономить на латах, но рыцарем в жестких доспехах не был и удара не прозевал. Проделал очередную половину пируэта, прыгнул к зарослям.
Йежин задержался, начал осматриваться. Попробовал отодвинуться, уступить ротмистру дорогу.
С крыши сыпануло снегом – совсем немного, но откуда возьмется толстая снежная шапка на крыше, которую бомбардировали целую клепсидру?
– В центр! – Дебрен толкнул Петунку, сбежал с крыльца.
Напротив, из‑за прикрытого крышей колодца, выскочил какой‑то выряженный в белое дылда. Он был быстр, но поразил магуна не скоростью, а использованным оружием. Прежде чем Дебрен принял решение относительно собственного оружия – жалко было тратить первый и последний выстрел на человека, к тому же вооруженного ведром, – на него выплеснулась примерно десятиквартовая порция жидкости. Частично в лицо, но в основном пониже.
Жижи было слишком много, чтобы успеть уклониться. Дебрен успел только повернуть голову и зажмуриться – вот и все.
– Не в бабу! – крикнул незнакомый мужской голос. – В чародея, дурень! Иначе нас грифон сожрет!
К счастью, в ведре была вода. Слегка отдающая тиной и довольно теплая для середины декабрьской ночи. Запах вызвал у Дебрена какие‑то ассоциации, но если б не этот окрик и не палка, выхваченная из‑за пояса одетым в белое человеком, он наверняка не смог бы сложить факты в логическое целое.
Застоявшаяся вода, успевшая протухнуть. Здесь, в горах, где чего‑чего, а в хорошей воде недостатка не было.
Церковь. Этот кретин окатил его святой водой.
Хотя с другой стороны – не такой уж и кретин. А вода – не такая уж теплая, просто еще не начала замерзать. Низ живота, куда угодила основная масса жидкости, пронзила ледяная игла боли. На несколько мгновений у Дебрена перехватило дыхание.
Краем глаза он заметил падающего Йежина. И локоть в кольчуге над Йежином. Долю мгновения он подозревал Збрхла в недостойной профессионала трусости, но именно тут над головой трактирщика пронеслась стрела.
На сей раз он заметил, откуда она прилетела. Но у дурня, который путал чародеев с бабами, не говоря уж о вывесках, хватило ума не двигаться дальше необходимого. От музера его отделяло с полсотни шагов. Слишком много. Ну и бил он из‑за ствола. Дебрен решил не стрелять, едва направив оружие на цель. Попробовал снова повернуть его и угостить сечкой мужчину с ведром, однако было уже поздно.
Ведро хватануло его по плечу и едва не опрокинуло. На ногах он удержался, однако возможность ответить выстрелом безвозвратно утратил. Кол – вероятно, осиновый, толщиной в древко бердыша – уже летел к его горлу. Дебрен обеими руками схватил хорошо окованное ложе музера и выставил навстречу.
Это помогло: кол не попал ни по горлу, ни по лицу. Однако магун получил по лбу собственным оружием.
– Чародея, Зефо! – орал командир лучников.
Человек из‑за сосны попытался выполнить приказ – и это спасло Йежина.
Збрхл толкнул трактирщика к колодцу. Зефо, целившийся в Дебрена, не послал в них стрелу. Тот, которого назвали дурнем, не успел. Дебрен успел отметить все это, поскольку его борьба за выживание на какое‑то время приняла весьма статичный характер.
Человек в белом – скорее сильный, чем ловкий, – приподнялся на цыпочки и попытался заехать колом в лицо противнику. Возможно, потому, что первый удар, действительно могучий, попал в скобу, защищающую спусковой крючок, музер не выстрелил, но и перестал быть оружием, посылающим снаряды. Кроме того, кол увяз намертво, образовав с музером жесткий неразборный крест. Дебрен понял это не сразу. Примерно полбусины он боролся с белым, надеясь развернуть кудабейку и всадить тому сечку в ухо. На большее он рассчитывать не мог – белый явно превышал его силой.
– Отступаем! – крикнул Збрхл. – Петунка, в дом! Йежин, мне за спину! Не лезь под выстрелы!
Ударом бердыша он сбил с колодца подвижную крышку, прикрывающую отверстие, через которое спускалось ведро. У крышки была ручка. Только одна и сбоку, но в сильной руке крышка тут же превратилась в щит.
Зефо плюнул на приказы и послал в него стрелу. И промахнулся. Второй, тот дурень, тоже сплоховал. Но, вероятно, не поэтому командир и еще трое других выскочили на открытое пространство и помчались к постройкам.
Боевым запалом их наполнил странный то ли рев, то ли скрип, свалившийся сверху на относительно тихое до той поры поле боя.
Никогда раньше Дебрен не слышал боевого клича грифона. И если не рухнул от изумления в снег, то лишь потому, что белый наконец малость поумнел, отбросил кол и обеими руками схватил его за горло.
Потемнело от четырехсаженных крыльев. И других – поменьше, черных, гораздо более быстрых. Сверкнуло золото волос. Все трое выскочили с разных сторон и встретились у ступеней крыльца. Петунка хватанула грифона метлой прямо по темечку, грифон отскочил, задел за стойку, надломил ее, и крыша колодца лишилась еще нескольких досок. Нетопырь ударил трактирщицу по затылку, повалил на колени, взмыл свечой в черное небо.
– Пошел прочь! – рявкнула Петунка, изумленная не на шутку, но, пожалуй, еще больше взбешенная. – Предатели!! Яйцелизы!! Гореть вам в аду!!
Йежин побежал к коню. Конь, оказавшийся почти в пределах досягаемости грифоновых крыльев, заржал и встал на дыбы. Однако привязали его крепко, а поручни крыльца выдержали. Конь поскользнулся, упал на колени. Збрхл подхватил щит‑крышку, но не успел сориентироваться – стрела зазвенела по панцирю, заискрила.
– Баб не трогать! – кричал на бегу усатый командир нападающих. – Бей других!!
Белый рванулся влево, потом тут же вправо. Он был слишком тяжел, чтобы Дебрен смог удержать равновесие. Оба они упали. К счастью, в неглубокий снег. Магун, то и дело дубасивший кудабейкой по покрытой капюшоном голове душителя, удивительно хорошо видел большую часть поля брани.
С ударами было похуже: под капюшоном у дылды была меховая шапка, уменьшающая силу ударов.
Пискляк зарычал. Сложив крылья и сделавшись внезапно поджарым и ловким, как его кошачьи предки, он прыгнул в сторону Йежина. И снова получил по морде метлой. Взвыл, сбился с ритма, а Петунка намочила свое оружие какой‑то ядовитой гадостью, содержащей щелок. Ослепший урод прыгнул на трактирщика, но Йежин, работая алебардой, как цепом, слишком долго размахивался, и удар прошел мимо цели. Зефо промахнулся, послав стрелу над самым ухом одного из бегущих спутников (который свалился от изумления) и над ухом Збрхла – который, кажется, вообще ее не заметил. Ротмистр подскочил сбоку, размахнулся бердышом – и упал.
Зато дурень попал. В заднюю часть его левого бедра.
– Пошел прочь!!!
Что‑то загрохотало по окружающему двор частоколу. Только тогда Дебрен узнал голос Ленды. Кажется, она пыталась форсировать ограждение.
Он понимал, что она не успеет. И его это почти радовало. Потому что они проигрывали – теперь это было уже очевидно.
Оба лучника сосредоточили обстрел на ротмистре. Он упал на неудачном месте, и прежде, чем поднялся на ноги, в него успели послать четыре стрелы. Попали две. Одну задержал щит. Вторую бригантина, но не совсем. В движении руки, вырывающей и отбрасывающей стрелу, было очень много боли, бессильной злости. Наконечник, кажется, вошел неглубоко, но под панцирь, несомненно, проник.
Грифон, как бы встревоженный криком из‑за частокола, споткнулся о собственную лапу, потом остановился. По‑кошачьи выгнул хвост кверху, фыркнул, погрузился клювастой мордой в сугроб. Он стоял в одном шаге от дрожащего от страха коня, протирал обожженные глаза лапой, погруженной в снег, и ничего не делал.
У Дебрена мелькнула мысль, что в этом уже не было нужды. Бой разыгрывался успешно для маленькой, но все равно превышающей их по численности армии грифона.
Трое нападающих были уже близко. Стоящий на коленях Збрхл пытался достать флангового бердышом, но вооруженный вилами парень ловко перепрыгнул через острие и помчался дальше. Второго флангового, размахивающего топором, Петунка ткнула концом метлы в живот. Усатый командир, отразив сулицей удар алебарды Йежина, отпрыгнул. Йежин парировал удар вилами и тоже отступил. Збрхл, ворча, оттолкнулся древком от земли, встал на обе ноги, покачнулся. Следующая стрела пронеслась рядом с его локтем. Полупридушенный Дебрен отпустил музер, сунул в ухо белому торчащий по‑возницки средний палец, выпустил молнию. Она получилась слабой. Раздался хлопок. В глазах у него потемнело, потом посветлело. Белый перестал его душить и свалился магуну на голову, чуть не сломав лбом носа. Палец, похоже, отвалился. А может, взорвался. Странно: ведь в последний момент спец по святой воде и кольям дернул головой, и большая часть энергии ушла через ушную раковину и капюшон в небо – точнее, в пихты у поворота дороги на Румперку. С веток сыпануло снегом, две или три загорелись. Прелестно, черт побери!
Четвертый из нападающих – тот, что упал, – успел вскочить на ноги. Боевой цеп, прекрасно окованный, устремился по диагонали к голове Збрхла… и пролетел мимо. Ротмистр рухнул на колени, развернулся, упал на локоть. Бердыш, направленный за спину, проделал горизонтальный полукруг – сначала показалось, что безрезультатно. Цепник, не сбивая ритма, напал на противника и – явно пораженный происходящим – перевернулся, когда его нога запуталась в вылетающих из рассеченного живота внутренностях. Он упал исключительно неудачно: прямо на Збрхла. Збрхл ухитрился вывернуться из‑под него, но пришлось ползти по снегу. Для того, чтобы подняться, ему явно требовалось время.
Как и Дебрену, который с трудом выбирался из‑под раскинувшегося крестом тела белого. Он попали на утоптанный участок, пятки скользили, локти разъезжались, бесценные мгновения текли между пальцами, как святая вода сквозь поношенные, протертые штаны.
– С чудищами на людей?! – кричала Петунка. – Гореть вам в аду!! Вонючки замостские!!!
Ее метла летала вокруг головы прикрывающегося топором мужчины, который пытался ее схватить и повалить, но не пробовал достать острием. Йежин довольно ловко размахивал алебардой, но оставался в живых главным образом потому, что делал это, не переставая отступать. Усатый командир и вилоносец, пользуясь численным превосходством и легкостью оружия, быстро оттесняли его к северному углу частокола. Дебрен, не вставая, схватил зубами конец колышка, выпущенного белым, рывком попытался высвободить кудабейку и послать порцию сечки в ближайшего противника, но только чуть не выломал себе все зубы.
Грифон не шевелился. Кажется, он даже перестал очищать от щелока глаза.
– Прочь, хамы!!! – прокатился над полем брани крик Ленды. – Это наше частное дело!!!
Скорее всего никто ее не понял. Во всяком случае, Дебрен – точно. И никто не отреагировал.
Золотистая шевелюра Петунки скрылась под пятном рухнувшей с неба тьмы. На сей раз нетопырь повел себя так, как полагается нетопырям, и, нанеся неожиданный удар по шее, не улетел, а вцепился всеми конечностями в волосы. Женщина вскрикнула от боли, упала. Удар метлой прошел мимо цели, топорник вывернулся ловким финтом и саданул ее тупым концом оружия по локтю. Метла, и без того уже бесполезная, выпала у трактирщицы из рук.
– Убью!! – рыкнул Збрхл.
Топорник замахнулся на Петунку, оглянулся, понял, что крик адресован ему, и поскользнулся от изумления. Ротмистр поднимался. Очередная стрела выбила сноп искр из его доспехов, другая ударила в позаимствованный у Гензы капалин, сдвинув его на глаза. Пробитая насквозь нога не слушалась, здоровая путалась в исходящих паром внутренностях цепника, который задом, крича и взрыхляя снег локтями, отползал в бессмысленном бегстве от собственных кишок, – но было видно, что Збрхл встанет. И убьет.
Усатый снова доказал, что достоин быть командиром.
– Племяшки! – крикнул он, отскакивая на мгновение и дав Йежину возможность сразиться с вилоносцем. – Ко мне! Бей толстого!
Крича, он повернулся лицом к лесу и заметил краем глаза неподвижную спину белого, а заодно выбирающегося из‑под тела противника магуна. Усатый заколебался, но тут же схватил сулицу и, подбадривая себя громким «Умррри!», бросился к Дебрену.
Дебрен, у которого куда‑то делся заклиненный колышком музер, послал в него шаровую молнию. Снова в возницкой манере – средним пальцем. Палец, как выяснилось, не отвалился, но одеревеневшая до локтя рука подкачала. Огненный шар пролетел мимо щеки приближающегося человека, спалил около четверти свисающих усищ и – слишком поздно получив толчок телекинезом – свернул вбок. Прямо на частокол.
Сверкнуло. Вначале желтизной длинных женских волос. Не совсем там, куда попала молния, но достаточно близко, чтобы Дебрен на мгновение замер от страха и пропустил последнюю – правда, исчезающе малую – возможность спастись.
Усач был уже над ним, а острие сулицы еще ближе.
Над головой, крутясь так, будто его бросили руки, медленный и насмехающийся, пролетел болт. Справа налево, от дома к лесу. Ленда. У нее одной был арбалет. Задним числом магун сообразил, что именно проблеск стальной дуги был тем, что привлекло его внимание к желтому пятну волос. Кажется, она целилась куда‑то в ту сторону. Возможно, она успела бы, и, возможно, попала бы. Но он все испортил.
В последний раз.
Усач замахнулся и издал торжествующий крик, который мгновенно перешел в вопль боли и страха, когда что‑то, что Дебрен по аналогии назвал бы радужной молнией, вцепилось ему в лицо.
Вокруг все сделалось красным. От перьев – но и от крови тоже. Дроп вонзил усачу когти в лицо от уха до уха, рванул крыльями и оставил на коже противника шесть глубоких борозд. Одна оказалась очень глубокой, переваливающийся набок магун получил по щеке вырванным из глазницы глазом.
Где‑то позади припекаемый магическим огнем вилоносец пробежал несколько шагов и, вереща от боли, прыгнул задом в заснеженное корыто. Корыто оказалось пустым, и он тут же оттуда выскочил. На четвереньках, таща за собой огненный хвост, вырастающий из места, типичного для хвостов, вилоносец помчался к ближайшему сугробу.
– Йежин! – Полный страха и злости крик прозвучал в ушах Дебрена пением соборного хора: Ленда была не только жива, но, судя по силе голоса, чувствовала себя вполне прилично. – Сюда! Быстрее! Я тебя подтяну!
Это уже звучало не так сладостно. Она паниковала. Хотя грифон стоял там же, где и раньше, – это Дебрен сумел заметить.
Больше ничего увидеть усатый ему не дал. Покалеченный, запаниковавший, он метался по кругу, вслепую размахивая сулицей и пытаясь продырявить ею если не птицу, то хотя бы чародея. Боль, страх и жажда мести придавали ему сил. Инстинктивно зажмурив уцелевший глаз, он не мог наносить прицельные удары, однако их было множество, они были сильными, и не только Дебрен, но и мечущийся вокруг усатого Дроп вынуждены были проделывать истинно акробатические фортели, чтобы не попасть под острие. К счастью, их было двое, а покалеченный нападающий ненавидел обоих по‑разному. Перекатывающийся с боку на бок магун получал долгие моменты передышки, когда острие, промазав в него на несколько дюймов, разворачивалось на шестнадцать румбов и, свистя от бессильной злобы, пробивало воздух где‑то рядом со скрипящим источником отвратительных криков.
– Засрррранец! Скоррумпиррованный скррряга! Демокрррат! Курррвин ррродич! – орал Дроп, аккомпанируя себе хлопаньем крыльев и создавая вполне достаточно шума, чтобы заглушить звуки, сопутствующие вольтам Дебрена.
– Убью!!! – рявкнул усач. – Взять его, племяши!!! Он позорит вашу сестру!!!
– Сестррра‑курррва! – Попугай вычертил бочку, ударил клювом в ладонь, сбив сулицу с траектории, которая должна была завершиться на пупке магуна.
Дебрен, проклиная рискованный маневр и одновременно радуясь ему, закончил разворот и опустился на колени в нескольких стопах дальше. В результате – спиной кверху, но с какими‑то задатками свободы движений.
Збрхл, наоборот, в этот момент падал. Очередная метко выпущенная стрела торчала между пластинами лат, ударом лишив его неустойчивого равновесия.
Грифон стоял на месте. Не обращая внимания ни на лягающегося коня, ни на торжествующий писк нетопыря, ни на ругань Ленды и даже Йежина, который пробежал совсем рядом, спеша на помощь жене, бившейся с двумя нападающими. Грифон мог прыгнуть, переломить шею одним ударом могучей лапы. Но не прыгнул. Вглядывался в пылающий частокол и светлое пятно волос за ним. Уже не желтое, а только светлое – частокол, припаленный магическим огнем, интенсивно дымил, что превращало Ленду в едва заметный призрак.
Даже с цветом что‑то случилось. Светлое пятно видневшейся из‑за столбов Ленды выглядело как‑то монохромно, не разделяясь на белизну и голубизну платья. Хотя нет. Какое платье? Она была в кафтане. Снег? Вывалялась, упав?
Дебрену некогда было раздумывать о таких мелочах. Ленда за частоколом, и важно только это. Сейчас – опять важнее, чем мгновение назад.
Из леса, стреляя на бегу, выскочили оба лучника. Топорник, дав Петунке очередной пинок, повернулся, прыгнув навстречу Йежину. Окутанный остатками дыма и облаком пара вилоносец барахтался в снегу, пытаясь отыскать упущенное оружие.
Все это не имело значения.
Усатый, доведенный до сапожницкой ярости попугаячьими оскорблениями, забыл про чародея, забыл, что надо беречь оставшийся глаз, раскрыл его и принялся гоняться за выписывающим восьмерки Дропом. Это тоже не имело значения.
Значение имели бегущие со стороны Поймы племяннички. Огромные. Плечистые.
То и дело опускавшиеся на четвереньки.
Дебрен, который уже вставал, на мгновение снова рухнул на колени, внезапно сделавшиеся ватными.
Невестка усатого явно сношалась с медведем. И не раз. Оба племянника были урсолюдами. Огромные шарообразные головы, поросшие шерстью, торчащие в стороны остроконечные уши, короткие ноги и длинные, всего лишь немногим более тонкие, чем ноги, руки… Они были не столь могучи и велики, как их лесные братья, но в человеческой одежде казались прямо‑таки чудовищных размеров. Тот, что поменьше, получивший большую порцию человеческих генов, бежал быстрее на более длинных ногах, а в правой лапе сжимал армейскую булаву со стальной головкой, утыканной иглами. У второго оружия не было – ему достаточно было когтей длиной в несколько дюймов и торчащих из‑под приоткрытых губ клыков.
– Збрхл! Справа! – крикнул Дебрен, дергая засевший в кудабейке колышек. – Ленда! На коня и в лес!
Шансов у них не было. В теле ротмистра засели три наконечника, лучники только что всадили две очередные стрелы в щит‑крышку, которой ему удалось заслониться. Однако было ясно, что с каждым следующим выстрелом ему будет все сложнее, что они нашпигуют ротмистра, словно ежа, бегая вокруг него, как Дроп вокруг усатого – и как Дроп безнаказные, но в противоположность птице имеющие возможность наносить смертельные удары. Им не надо было даже прятаться за спинами урсолюдов – достаточно было преимущества в скорости и ловкости.
Но, разумеется, их не оставили один на один с ротмистром – полумедведь с булавой бежал прямо на Збрхла.
Петунка сражалась как львица, но была не в состоянии выбраться из‑под нетопыря. Самого крупного, какого когда‑либо видел Дебрен. Слишком большого и ловкого, чтобы ему могла сопротивляться женщина.
Вилоносец нашел вилы, начал подниматься. Топорник ловко отбил тычок алебардой и чуть не достал острием локтя Йежина. А колышек не желал вылезать из скобы, прикрывающей спусковой крючок кудабейки.
Они проиграли. Хотя грифон стоял, беззвучно клацая клювом, и, ничего не делая, пялился на…
…все время на Ленду.
Чума и мор!
– В дом, Ленда! – закричал Дебрен. – Брось коня!
Он прыгнул к крыльцу, к двери, за которой, пожалуй, не было спасения, но по крайней мере была надежда. Получившая стрелой вывеска все еще раскачивалась, к тому же сильно. Как быстро, Боже… Ему казалось, что прошли века, а на самом деле – мгновения… Еще совсем недавно они были полны веры, пусть даже напуганные, но не отчаявшиеся. Теперь они умирали. Каждый – в одиночку, хоть и рядом с другими.
Он так не хотел. Уж если умирать, то рядом с ней. Еще раз заглянуть в немного синие, немного зеленые глаза с крупинками золота. Странные глаза, которые казались просто серыми.
– Забирай Петунку, Дебрен! – догнал его хриплый крик Збрхла. – Я их задержу!
Дебрен заколебался, замедлил бег. Дроп, вызывающе вереща, промчался над головой усатого. Нетопырь задрал голову, заколебался. Прежде чем он принял решение, радужная фурия уже падала с неба, набирая скорость и инерцию. Нетопырь взлетел, но не успел разогнаться, и Дебрена не удивил вид сцепившихся, ныряющих в сугроб тел.
Он увернулся от копыта, подбежал к стоящей на коленях Петунке, рывком за локоть поставил на ноги. Лицо у нее было в крови. Вырванные клочья волос липли к щекам, к снегу, покрывающему кожу щек.
– В дом! – толкнул он ее в сторону крыльца. – Забаррикадируйтесь!
Она пошатнулась, чуть было не упала. И, ловко воспользовавшись потерей равновесия, проскользнула у Дебрена под мышкой и кинулась бегом вдоль стены трактира.
– Йежин!
– Йежин! – орала Ленда, невидимая отсюда, заслоненная углом дома и остатками навеса над крыльцом. – Ко мне! А ты прочь, полосатый засранец. Или брошу, Бог свидетель, брошу! Плевать мне на него! Он не мой!
Дебрен ничего не понимал. Но у него не было времени даже на то, чтобы задавать себе вопросы. Йежин, прирожденный подкаблучник, при звуке командирского женского голоса немедленно бросился бежать. Чем, кажется, спас свою жизнь.
Вилоносец, по грудь и локти сидящий в сугробе, выглядел совершенно оглушенным и мало заинтересованным в происходящем. Но было в его позе что‑то такое, что мгновенно разбудило тревожный колокол в голове Дебрена.
Несколько шагов – и Йежин, безрезультатно пытающийся пробиться алебардой за преграду топора, оказался бы к нему боком. Левым, со стороны сердца, на расстоянии всего в несколько стоп. А тогда…
Мужчина с топором, кажется, именно на это рассчитывал, потому что напал тут же, как только понял, что ему не удастся подвести противника под предательский удар. Он был хорошим фехтовальщиком: уже третий раз трактирщик, скрестив с ним древко, падал на колено, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Четвертый раз Йежин бы еще выдержал, но пятый скорее всего нет.
Петунка, слишком быстрая для магуна, прыгнула, как одна из полосатых прабабок Пискляка, и в прыжке саданула топорника коленями по почкам. Упали оба. Вперед, прямо под вздымающиеся вилы.
Дебрен бросил на чашу весов все, чем располагал. Конкретно: весь запас силы через направляющую трубку кудабейки. Молнией он воспользоваться не решился, слишком свежим было воспоминание о голове Ленды, исчезающей за вспышками. Он выбрал чертовски неэкономичный, но наиболее безопасный для посторонних телекинез.
Результат превзошел ожидания.
Толчок послал разогнавшиеся вилы вверх и назад. Они завязли в балочном покрытии крыши. Вилоносец проделал козла через спину, пробил поручни, выломал подбородком кусок доски, саданулся о стену и мешком рухнул на крыльцо. Петунку смело со спины топорника, швырнуло вначале в сугроб, потом под крыльцо. Отраженное от стены эхо попало в коня. Упряжь наконец лопнула, мечущееся животное закружило, налетело на поднимающегося Йежина. Хрупнула ломающаяся кость, трактирщик взвыл, выпустил алебарду. Дебрен видел все это с высоты птичьего полета – то ли находившийся в стволе заряд, то ли расположенное у выхода трубки устройство, регулировавшее рассеяние пучка, вызвали мощную реакцию, и запускающему заклинание досталось лишь немногим меньше, чем тому, в кого его запускали.
Нокаутировало магуна также и резкое истечение силы. Неудивительно, что он увидел такое, чего здесь быть не могло. Звезды, более яркие, чем перья Дропа. Грифона, удиравшего в лес с поджатым хвостом. Ленду на частоколе – изумительно красивую, огненную, потрясающую обнаженным мечом и… обнаженной грудью. Чудеса! Прекрасные и совершенно нереальные.
Реальным был усач, в которого он врезался спиной. И звон наконечников стрел, кусающих панцирь Збрхла.
Из сугроба выбрались одновременно и он, и усач. Оба ошеломленные, не очень понимающие, что к чему. Дебрен оказался проворнее в движениях, схватив торчащий под спусковым крючком колышек. Проворнее думать он был не в состоянии. Только сражаясь с заклиненным оружием, он вспомнил, что это уже пытались делать и одетый в белое владелец колышка, и он сам.
Сулица усатого выскочила из‑под снега чуточку позже, зато была вполне пригодна к бою. Дебрен кинулся на спину, выпуская из рук кудабейку и колышек, готовя пальцы для гангарина. Когда импульс пробегал по локтю, он сообразил, что кудабейка и колышек полетели в разные стороны. Черт побери! Он мог стрелять.
Впрочем, теперь уже не мог. Хотя бы потому, что получивший удар усач мгновенно отомстил, вывалив на него ужин, состоящий из каши и, кажется, моркови. Сулицу, к счастью, он направил хуже. Она воткнулась в землю рядом с головой Дебрена. Магун ударил сулицу локтем, отбросив на несколько стоп от совершенно растерявшегося владельца.
Две стрелы просвистели около ног Збрхла. Ротмистру удалось подняться, защититься бердышом от удара булавы урсолюда. Раздался страшный грохот, от цилиндрической головки отвалилось несколько игл. Збрхл покачнулся, но удержался на ногах.
Второй человекомедведь, пробежав между вздыбившимся конем и пытающимся сесть чародеем, прыгнул на Йежина. Трактирщик, явно в полубессознательном состоянии, с бессильно висящей левой рукой, безоружный, оглянулся в поисках жены, не увидел ее, глянул на болтающуюся вывеску и, сделав ошибочный вывод, побежал туда, куда ему велели. К Ленде. Топорник, покалеченный крюком алебарды, на которую его перевернула Петунка, неуклюже поднимался с земли.
Дебрен схватил музер, прицелился. Лучник, которого усатый обвинял в дурости, подбежал к ротмистру сбоку, остановился на том месте, с которого мог стрелять, не рискуя попасть в урсолюда. Натянул тетиву. Наученный опытом, прицелился в неприкрытые панцирем ноги.
Кудабейка щелкнула пружиной, подпрыгнула у Дебрена в руке. Было слишком темно, чтобы точно оценить результаты. Впрочем, лук и стрела разлетелись в разные стороны, лучник, схватившись руками за лицо, метнулся вбок – этого магуну было достаточно. Тем более что усач, у которого небо путалось с землей, ухитрился выхватить нож и, подгоняемый очередной волной рвоты, попытался ткнуть противника.
Збрхл парировал мечом удар палицы и тут же крышкой колодца – другой, нанесенный когтистой лапой. Инерция удара спасла его от падения, он выпрямился. Щит треснул. Урсолюд получил по морде древком бердыша, рявкнул, выплюнул зубы. Второй лучник, Зефо, отпрыгнул влево, пытаясь выйти из‑за спины кудлатого дружка и получить возможность выстрелить. Дебрен поднял кудабейку, теперь игравшую уже роль заменителя палочки – хотя колдовать ему было особо нечем. Усач – кажется, случайно, – ударил магуна по локтю, выбил у него оружие. Магун, пытаясь обеими руками схватить на лету вращающийся музер, оказался рядом с осиновым колом. Схватил его и, недолго думая, ткнул вслепую за спину.
И попал. Кол был заостренный и легко вошел в горло. Усатый упал. Збрхл тоже – на колено. Однако бердыш задержал летящую сверху булаву. Урсолюд, вместо того чтобы отскочить и повторить удар, ринулся на ротмистра вслед за булавой, пытаясь смять, стиснуть в объятиях, разорвать когтями. Ему это почти удалось. Длинное оружие полетело в сторону, огромный шерстяно‑железный клубок сцепившихся покатился к колодцу.
– Руку! – кричала откуда‑то издалека Ленда. – Скорее!
Там тоже творилось что‑то скверное, но Дебрен не мог позволить себе оглянуться. Зефо, осмелевший от вида воткнувшегося в снег бердыша, бросился к сражающимся противникам. Удар с размаха должен был закончить дело.
– Помоги ему!
Петунка. Она была сзади и неизвестно кому адресовала крик. Не важно. Збрхлу точно нужна была помощь. Йежину – возможно. Ну и времени не было.
И еще – не было сил на заклинание. Гангарин высосал из головы весь запас магической энергии. Трубка музера была пуста. Чума и проказа!
Дебрен с трудом поднялся на ноги.
– Эй, ты! – С самого начала стычки кричали все. Он – только говорил. Вероятно, поэтому подействовало. Зефо, хоть ему и оставалось буквально несколько шагов, помедлил, быстро глянув на магуна. – Кончай, не то ослеплю.
Он не думал, что это подействует. По правде говоря, он вообще не думал. Все получилось само собой. На пустую, залитую кровью глазницу усатого он посмотрел только потому, что туда смотрел лучник. На другого, дрыгающего ногами и выглядевшего так, словно ему только что безжалостно побрили усеянное прыщами лицо, он взглянул тоже. Решить, попала ли в глаз одна из сечек, он не мог. Было темно. Но Зефо, позади которого пылал частокол и лился свет из распахнутой настежь двери трактира, видел еще меньше. И досказал себе то, чего не видели глаза.
– Убррюдок! – заскрипел прерываемый одышкой, но по‑прежнему наглый, противно звучащий голос Дропа. – Пррровонявшая вонючка! Медвежатина дохррая!
Крупный урсолюд зарычал и тут же столкнулся с чем‑то массивным, вроде как деревянным. И это что‑то частично переломил. Зефо слегка отпустил тетиву. Медленно. Потом снова натянул. И снова отпустил. Но его ноги стояли на месте, не пытаясь даже подвести владельца ближе к колодцу, у которого наконец‑то задержался катящийся человеко‑медвеже‑снежный ком.
– Ослеплю, – повторил теперь уже холодно и настойчиво Дебрен.
Он стоял, опустив руки, почти небрежно. Отчаявшийся, поддерживаемый лишь сознанием, что все равно ничего большего он сделать не в состоянии. И довольный тем, что сделал хоть что‑то.
Он не понимал как, но из снежного хаоса первыми вырвались руки в кольчуге, и именно они, ухватившись за кудлатые уши, саданули противника лбом о венец колодца. Потом еще раз. После очередной попытки разбить стенку медвежьей головой – а дело скорее всего шло к тому – Збрхл получил удар лапой и отлетел на добрую сажень, но этого Зефо не видел.
Словно старый бывалый воин, покидавший бегством уже не одно поле сражения, он неспешно потрусил к лесу – с луком в одной руке и снятой с тетивы стрелой в другой. И не оглядывался.
Дебрен не мог поверить. Он с трудом оправился от изумления и выудил из снега сулицу. Не успел он вооружиться, как те, что дрались у колодца, уже были на ногах.
Оба покачивались. Из груди урсолюда торчал противный длинный кинжал, который Збрхл носил или за поясом, или за голенищем, в зависимости оттого, где находились деревянная ложка и баклажка с пивом. Из бедра ротмистра торчало то, что после долгой возни осталось от стрелы. Крови было много, однако Збрхл первым схватил оружие с земли.
Урсолюд опоздал на мгновение. Булава задела сбоку острие бердыша, отклонила путь. Вольт тоже сделал свое дело. Хорошо заточенное оружие разминулось с головой, скользнуло по плечу и в последний момент все же догнало босую, заросшую шерстью ступню. Человекомедведь зарычал и прыгнул. Половина ступни осталась на снегу. Дебрен, схватив сулицу, бросился бегом. Збрхл парировал горизонтальный удар булавы, закружился на здоровой ноге. Удивительным ударом за плечо назад, у самого колена и снова наверх он вонзил острие бердыша куда‑то вправо, под мышку противнику. Быстро, неожиданно – и, значит, не очень сильно. Но это был бердыш, двуручный топор с силой поражения, равной малому тарану.
Кудлатого отбросило. Он взмахнул лапой, сбил с ротмистра шлем, до сих пор не свалившийся только чудом. Ткнув булавой, словно мечом, заставил Збрхла согнуться пополам. Ротмистр, не выпрямляясь, рубанул обухом снизу. Туда, куда совройский партизан ударил Лендиного князя. Возможно, не с таким же эффектом, но достаточно сильно, чтобы урсолюд присел на четыре лапы. Збрхл отскочил на одной ноге, впервые как следует размахнулся и рубанул бестию по голове. Только один раз. Этого было достаточно.
Дебрен притормозил, развернулся. Впрочем, нужды в этом не было. Перед трактиром сделалось пусто, лишь Петунка, пошатываясь и спотыкаясь, затаскивала на крыльцо, а потом и в дверь удивительно покорного коня. Грифона не было. Не было Йежина, мужчины с топором и второго урсолюда. И Дропа не было тоже, но этот по крайней мере орал из‑за частокола, не очень, правда, вразумительно, зато, несомненно, сверхнеприлично. На снегу чернели останки нетопыря, на крыльце – вилоносца с переломленной шеей. Остальные исчезли. Дебрену казалось, что он видит следы человеческих ног, ведущие в сторону королевского тракта, но дым застилал глаза, и уверенности у него не было.
– Я дойду! – закричал сзади Збрхл. – Беги к ним!
Дебрен побежал. Слева догорал, все еще сильно дымя, частокол, в который ударила его молния. Он свернул к двери и к Петунке только потому, что частокол был высокий, а он торопился к Ленде. Справа в частоколе, прогнившем и старом, зияла большая новая брешь. Дроп продолжал ругаться где‑то в дальнем углу двора, за мойней, но Дебрен предпочитал быть уже по другую сторону дома.
Однако не получилось. Конь, послушно ступавший за трактирщицей, начал дергаться, едва учуял присутствие магуна. В этот момент он как раз стоял в дверях.
Позади была баррикада, под ногами Петунки валялась сбитая из досок балка‑упор. Конь не пробовал вырываться или кусаться, но то и дело останавливался, нервно фыркал и не давал втащить себя в комнату – понадобилось некоторое время, прежде чем трактирщице удалось оттянуть его в сторону. Збрхл, хромая, свернул к частоколу за брошенной Йежином алебардой и догнал их еще на крыльце.
Они почти одновременно влетели в комнату. Ротмистр щелкнул засовом немного раньше, чем магун добежал до противоположной баррикады.
И тут же отскочил.
Из‑за отодвинутого стола‑двери высунулось, чуть не выколов ему глаз, острие короткого меча. Розоватое от крови, облепленное двумя или тремя длинными грубыми волосами. Сразу после этого сверкнул металлом рыцарский шлем Йежина. Держался он только благодаря ремешку; голова, поддерживать которую у Ленды уже не хватало рук, безвольно свешивалась вниз.
Зажатая в узком проходе девушка пыталась что‑то сказать, но клинок, который она держала в зубах, превратил ее слова в отчаянное невнятное бормотание. Дебрен подскочил, обеими руками, чтобы не покалечить ей щеки, взял у нее меч, отбросил в сторону, схватил Йежина под мышки.
– Збрхл! Давай стол! Петунка, корпию, да побыстрее!
Ленда сменила хватку, обеими руками обхватила раненого за бедра. Петунка не пыталась ей помогать – даже когда они уже уложили Йежина на участке баррикады, мгновенно придвинутом Збрхлом ближе к камельку, где было немного теплее и где у Дебрена было больше света.
– Матерь Махрусева… – Збрхл, опираясь на бердыш, как на костыль, машинально осенил себя знаком колеса.
Петунка не произнесла ни слова. Сунула Ленде сверток разорванных на узкие полосы простынь, выхватила одну, сложила в несколько слоев, бросила на Дебрена вопрошающий, как ему показалось, спокойный и всего лишь хмурый взгляд. Руки У нее не дрожали, как тогда, на засове. Возможно, потому, что она не боялась. Бояться было уже поздно.
– Погоди, сначала блокада. – Магун схватил чей‑то кубок, отставленный на камелек, осторожно смыл пивом кровь у себя елевой руки. (Правой предпочитал не рисковать, она все еще то деревенела, то болела.) – Обезболю, что удастся. Шок может убить его.
– Кровь, – пробормотал ротмистр, с трудом сглатывая слюну. – Надо…
– Да. Попытаюсь. Сейчас…
Ленда, у которой еще была свежа в памяти подготовка к возвращению из мойни, бросилась на колени, начала собирать с полу оставшиеся после возведения баррикады щепки. Петунка схватила брошенную на табурет корпию. Быстро и молча начала делать из полос широкие, удобные бинты. Много бинтов.
У Дебрена мелькнула мысль, что материала может не хватить даже на то, чтобы обложить раны, не говоря уж о перевязке. Она наготовила на пятерых – Дроп в расчет не шел, – но не подумала, что кто‑то может вернуться с ранами общей длиной в шесть стоп. Вдобавок глубокими. Урсолюд растопырил когти, поставил на количество, а не на качество, – но все равно рвал глубоко. Медвежья лапа пропахала тело трактирщика тремя неровными бороздами, идущими от ключиц до самого бедра. Наверху сломанные, обнаженные ребра и грудина в основном задержали когти, не пропустили их к легким, однако внизу было совсем безнадежно. Задеты печень, толстая кишка, желчь из желчного пузыря смешалась с кровью и крепко пахнущим содержимым тонкого кишечника. Крови было сравнительно немного, если учесть обширность повреждений. Однако это ни о чем не говорило: она стекала между внутренностями к спине, в глубь брюшной полости.
– Отойди, Петунка. – Дебрен даже на остатках энергии работал быстро, не пытался засовывать пальцы в грудную клетку, не пробовал манипулировать суставами в недоступных местах. А наложение блокады сейчас, когда путь к большей части нервов и сосудов был открыт, не требовало больших затрат. – Отойди. Сами справимся. Я позову тебя, когда будет… когда будет надо.
– Я выдержу, – пробормотала она. Тихо и вместе с тем твердо.
Он не стал повторять. Тем более что Збрхл, постукивая бердышом, поковылял к кухне и скрипнул дверью, ведущей в погреб. Ленда подкармливала камелек поленьями, носила воду, руки у нее были грязные да к тому же дрожали. У Петунки руки не дрожали.
Они работали молча. Только под конец, когда корпии действительно не хватило, Петунка уперлась ногой в табурет, подтянула платье и, поблескивая ножом и коленом, оторвала полосу льна от нижней юбки, Дебрен понял, что это ведь длится уже двести два года. Седьмое поколение женщин, живущих на безлюдье, самостоятельно делающих перевязки покалеченным грифонами мужьям, братьям и сыновьям, в одиночку хоронящих тех, кому перевязки не помогли.
Она должна была быть суровой. И была такой.
– Отвернись, Дебрен, – сказала Петунка спокойно, когда он наконец отошел от стола и молча опустил руки, дав понять, что сделал все, что мог. – У меня кончается подол нижней юбки, а я пока что женщина замужняя и не могу…
– Достаточно, – сказал он тихо, немного просительно, поглядывая на напитавшиеся кровью бинты.
– У тебя кровь с головы капает. Я оберну. Только не гляди.
Ну да. Он все время протирал брови, рукав был весь красный…
– Оставь для Збрхла. – Он плюнул на пальцы, потер царапину на лбу. – Разве что у тебя есть побольше чистой одежды наготове.
Отворачиваться не стал. Частично из‑за замедленной реакции, частично потому, что как‑никак она была простой бабой, даже не то что из деревни, а из глухой пущи, и могла не знать, что грязь вредит ранам. Во всяком случае, не принимать это близко к сердцу – ближе, чем болтовню о четырехглавых драконах или шарообразности земли. Однако, по правде‑то, он все же глянул на ее оголенную ногу скорее ради самой ноги, а не куцей юбки, которую носят взамен мужских кальсон. Нижняя юбка, о чем он вообще‑то знал и не глядя, была чистой, только что вынутой из сундука.
Она заметила его взгляд. Но не сделала ничего, чтобы хоть немного прикрыть белое полное бедро. Дебрен не сделал ничего, чтобы прикинуться, будто не было причин его прикрывать. И подумал, что то, что она прочла в его взгляде, может дать ей больше надежды, нежели тончайшая, старательно отделенная от жалости разновидность сочувствия. Она была как Ленда. И была старше. Поэтому он отвел глаза лишь тогда, когда Петунка отмерила взглядом длину отрезанного полотна и воткнула нож в намеченное место.
– Не обижайся, сестра. – Голос Ленды, возможно, из‑за контраста с теплом, все сильнее бившим от камелька, поразил Дебрена холодом. – Я знаю, что ты только что купалась и мыло варишь отличное, но…
– Ленда, – тихо попросил он.
Девушка бросила ему одеяло, подошла к выходу во двор, легким ударом кулака поправила положение какой‑то доски, поддерживающей то, что заменяло дверь. Только потом глянула ему в лицо. Он осторожно прикрыл раненого, ответил взглядом.
– Что – Ленда? – Она не подходила, но Дебрен и без того видел, что в ее глазах, сейчас серых, мелькают злые искорки. – Я сказала какую‑то глупость?
– Ленда… не сейчас.
Он не смотрел на забрызганный кровью стол и неподвижное тело, все больше ассоциировавшееся именно с телом, а не с человеком. Поэтому она была обязана понять.
– А когда? – Она старалась быть спокойной. – Кто должен погибнуть еще, прежде чем мы дозреем до делового разговора?
– Ты что‑то сказала? – спросил он сквозь зубы. Она бывала толстокожей – по крайней мере в словах, – но на сей раз она переборщила.
– Я говорила: пойду с Петункой. Говорила. – То ли это действительно прозвучало по‑детски, то ли ассоциация пришла из‑за блеска в ее глазах. Простуженное сопение тоже не прибавляло Ленде серьезности и взрослости. – Они ничего бы нам не сделали. Ты сам слышал: им запретили трогать баб.
– Что ты несешь?
– Ты все испортил, Дебрен. Именно ты, черт побери! Ты, от которого я ожидала рассудительности. Мы могли идти вдвоем. Только мы. Никому бы ничего не… А так досталось Йежину…
Она осеклась. Опять немного по‑детски, как бы испугавшись того, что чуть было не сказала. И что все услышали ее слова так, словно она их выкрикнула.
Какое‑то время никто ни на кого не смотрел. Ленда стояла у завала из мебели и бочек, позволяя сквозняку играть подолом платья. Дебрен только теперь заметил, что на ней нет коричневого кафтана, в котором она выходила. И пояса.
И Дропа. Возможно, поэтому не спросил об остальном.
Скрипнули доски, в дверях кухни появился Збрхл. С острием бердыша под мышкой и огромной бутылью в руке. Бутыль была откупорена и, кажется, использована, поскольку ротмистр, хоть и бледный, двигался значительно увереннее.
– Не бойся. – На губах Петунки заиграло подобие улыбки. Она подняла только что оторванную полоску ткани. – Бинт предназначался не ему. Больше чистого белья у меня под руками, как правильно догадался Дебрен, нет. Так позволь я использую для собственных царапин…
– Ты ранена? – Збрхл в два прыжка преодолел всю ширину комнаты. – Дерьмо и вонь! Дебрен! Ты ослеп? Не видишь, какая она бледная? – Он сунул магуну бутыль и схватил Петунку за руку. – Ленда, давай сюда табурет! А ты садись, потому что нам еще не…
– Я? – Она не пыталась высвободить руку, только прикрыла другой ладонью его ладонь. – Ты упиться успел в погребе, медвежонок? Ты на себя глянь. Вся нога в крови. Сам садись. Ленда, принеси воды. И что‑нибудь острое, чтобы штанину… И что‑нибудь под ногу. Я думаю, стульчик подойдет.
– И прихвати для себя табурет, – добавил Дебрен, обходя стол и указывая на кучу мебели, образующей баррикаду. Опустился перед Збрхлом, глянул на торчащий из ноги обломок стрелы.
– Так сколько же, в конце концов, этих табуретов? – буркнула девушка, направляясь к баррикаде. – И что еще? Чтобы два раза не бегать.
– Сейчас, дерьмо и… – Збрхл попятился, хотя еще никто не дотрагивался рукой до его продырявленного бедра. – У нее же обе ноги ни к черту.
– Сам ты ни к черту, – мгновенно отрезала Ленда.
– Все мы в какой‑то степени… – философски заметил Дебрен. – Но верно, не следует пострадавшую женщину гонять словно рекрута. Перестань ползать, княжна. У тебя кровь на юбке.
– Это платье.
– Подол платья. Значит, на мой вкус, юбка. Потому что внизу.
– Определение юбки…
– Заткнись, Ленда, – фыркнула на нее трактирщица. – И сядь у камелька. Смотреть не могу, как ты почти голая по морозу болтаешься. Да еще с таким декольте… Зашнуруй хотя бы платьишко как следует и оставь, черт побери, в покое табурет! Развалишь баррикаду – себе же хуже сделаешь. Медвежонку одного хватит, а рядом с камельком есть шкура. Тебе там даже удобнее будет.
Она высвободилась из Збрхловой руки, толкнула его, посадила почти насильно. Подошла к Ленде, протянула руку. Ленда своей не подала.
– У меня все в порядке, – сказала она с явным нажимом. – Благодарю за руку, сестра, но подпорка мне пока еще не нужна… Ну, чего лыбишься, Збрхл?
– Это от боли, – буркнул Дебрен, не поднимая глаз. Он еще не начинал вытаскивать древко стрелы из раны, но даже простой осмотр, проводившийся больше прикосновением, чем магией, никак нельзя было считать для пациента приятным.
– Возьми пример с Дебрена, – продолжала Ленда. – До него наконец дошло, что я впустую языком не мелю. И коли говорю, что на мне раны заживают как на собаке, значит, так и есть. Он бывает туп как лапоть, но стоит несколько раз повторить – и поймет… – Петунка молчала, спокойно ожидая, пока Ленда протянет руку. – Черт… Не слышишь? Проснись. Я человек взрослый, не какая‑то робкая соплячка. Когда нужда прижмет, сама попрошу. Да и то скорее уж мужика какого‑нибудь, а не тебя. Впрочем, пока что у меня есть меч. Размер в самый раз, рукоять с набалдашником, удобная, не поцарапает… – Она внезапно осеклась. – Збрхл! Ты хочешь меня убедить, что такие дурные рожи корчишь из‑за деревяшки в ноге? – Дебрен поднял глаза и заметил, что с лицом ротмистра далеко не все в порядке. Он выглядел как человек, всеми силами пытающийся сдержать улыбку. Ленда снова взглянула на трактирщицу. – Лучше займись‑ка им. Из нас двоих ему костыль больше нужен. У него прямо‑таки течет из штанины. Перестань глупо усмехаться, Збрхл. – Дебрен снова глянул наверх и согласился, что скрытая бородой гримаса и впрямь неожиданно сделалась не очень‑то умной. – Ему помоги, сестра, если уж тебе приспичило кому‑то костыли подавать.
В комнате было светло, поэтому Дебрен легко заметил внезапный румянец на лице Петунки. И мгновенно все понял, но сделать ничего не успел.
– Девушка… правильно говорит, – раздался слабый голос. Все остолбенели. И как по команде повернулись к стоящему у камелька столу. – Збрхлу… надо бы… больше других, Петунка.
Дебрен был ближе всех, но именно Петунка подскочила первой. К счастью, она не пыталась ничего делать. Даже руки мужа не подняла – только накрыла ее своей.
– Спокойно, Йежин. – Магун сдвинул покрывало с раненого, пробежал взглядом и пальцами по бинтам. В книгах у него было несколько заклинаний, более или менее эффективных при зондировании ран, определении поступления крови из поврежденных органов. Но книги остались во Фрицфурде. К тому же формулы были очень сложными, уходили на десятки уровней, Даже чародеям‑медикам порой требовалось полдня, чтобы привести свои органы чувств в соответствующее состояние и заглянуть в глубь тела. – Спокойно. Не болтай. Больно? Очень?
– Нет, – одними глазами улыбнулся раненый.
Збрхл с баклажкой в руке неуверенно подошел к голове Йежина. Ленда застыла в одиночестве у конца стола рядом с укрытыми одеялом ступнями, с которых почему‑то никто не снял башмаки. Стол – не кровать, а соседство камелька согревало не очень сильно, но у Дебрена мелькнула мысль, что, если б когти урсолюда не вонзились в тело так глубоко, Петунка наверняка не забыла бы о башмаках. Она была не из тех женщин, к которым мужчина лезет в постель, не сняв туфель. Даже если эта постель – стол в корчме.
– Кровоточит не очень, – буркнул он чуть погодя.
– Но кровоточит. – Это звучало не как вопрос, поэтому он Петунке не ответил. – Ты можешь что‑нибудь сделать?
Он глядел на спазматически стискивающиеся пальцы Ленды. Может, на одеяле, может, на скрытых под ним ступнях Йежина. Она не дрожала, но впервые с тех пор, как они вернулись, Дебрен был уверен, что ей холодно. И все‑таки она не зашнуровала платье. Вырез был не такой уж глубокий, но что‑то ему не нравилось в этих свободно висящих шнурочках.
– Могу попытаться, – сказал он тихо.
– Ну и?.. – Петунка понизила голос. Это не была просьба. Скорее спокойное пожелание.
– Заклинание не сочетается с обезболиванием, – пояснил Дебрен, с трудом заставив себя глянуть ей в глаза. – Первый шок миновал, ему будет больно. Болит все равно, но при сдерживающих блокадах… Без них он может даже сразу… Он ослаб. Мне пришлось бы активировать нервную ткань у выходных отверстий…
– Короче, Дебрен, – есть надежда его спасти?
Дебрен раскрыл рот, начал искать соответствующие слова, потом следующие, потому что те, которые приходили на ум, совершенно невозможно было произнести, глядя в синие глаза Петунки.
– Так… – сказала трактирщица.
Он почувствовал облегчение. И страх, что она прочла это по его лицу.
– Может… – Збрхл с вопросом и просьбой в глазах немного приподнял бутыль. – Солдаты обычно…
По щекам Ленды бежали капли. Огромные. Он подумал, что виною тому сожженные ресницы. Однако руки у нее сожжены не были, она могла бы их поднять, быстро смахнуть слезинки… Но не поднимала. Руки лежали там, где были: на ступнях трактирщика. Словно она чувствовала сквозь одеяло, портянки и башмаки, что они холоднее, чем ее, босые, покрытые снегом.
– Дар… грифона. – Йежин снова улыбался, теперь даже губами. – Но… всего один… раз… А, Петунка? Ты… позволишь? Водка… из самой Дангизы.
У нее были странные глаза. Деловые, когда она посылала магуну вопрошающий взгляд. Теплые, когда передавала ответ вниз, как и он, ограничившись кивком головы. А потом сразу, в долю мгновения, полные слез, не вылившихся на щеки, как у Ленды, только потому, что природа одарила ее исключительно длинными и густыми ресницами.
Она пробормотала что‑то насчет кубка и убежала в кухню.
– Йежин, – хрипло проговорила Ленда. Отблески горящих лучин плясали в ее глазах, как по волнующемуся пруду. – Там, во дворе… То, что ты сделал…
– Глупо… не надо… я сам знаю. Но солдат из меня никудышный.
– Ерунда, – фыркнул Збрхл, неловко поправляя кожух, служивший раненому подушкой. – Ты отлично держался. Немного тренировки, и я взял бы тебя в свою роту.
– Отстаньте от него, – фыркнул Дебрен. – Это его утомляет. Збрхл, у тебя… из груди кровь…
Свежую красную струйку на бригантине Збрхла Дебрен заметил только теперь. Чума и мор! Должен был раньше. Ползая по замерзшей земле, ротмистр переломил древки нескольких стрел, которыми его нашпиговали, но ведь их было больше, не только та, единственная, в бедре, и он, Дебрен, должен был о них помнить. И не дать обмануть себя пятнами крови урсолюда на панцире. Те были розовые от снега либо уже немного подсохшие.
Збрхл удивленно глянул вниз.
– А‑а‑а, ерунда. Всего лишь царапина. У меня уйма дочерей, но я не настолько беден, чтобы в каких‑то говенных латах… А вообще‑то удивительно, что их из лука пробили. Ты, Йежин, не бойся, сердце цело.
– Сядь. – Магун слегка тронул его, подтолкнул к табурету. – С ноги у тебя тоже течет.
Збрхл ухмыльнулся.
– Только не лезь со своими нежностями! – Он глянул вниз и, не переставая улыбаться, бросил: – Ну как, Йежин?
Дебрен был немного удивлен: трактирщик тоже ухмыльнулся. И даже хохотнул.
– Знаете что, давайте покончим с этим.
– Покончим… Ну да. Мне… конец. – Йежин отметил факт столь ему очевидный, что попытка возражать воспринималась почти как оскорбление. Никто не проговорил ни слова, только Ленда на мгновение отвернулась, задумалась. – И без того дольше… чем я думал. Целые… годы. А с ней… нелегко. Она такая…
– Помолчи, – Ленда снова взяла его за ступни, – не мучайся.
– Тише, коза, – буркнул ротмистр. Ничуть не похожий на того, каким он был только что, скаливший в улыбке зубы. – Тише.
Было тихо. Йежин лежал неподвижно, набирал силы.
– Я человек старого склада, – проговорил он наконец. – Но для Петунки… Я не слепой, ви… видел, что что‑то… между вами. С самого начала. Ленда…
– Да? – Она наклонилась.
Дебрену почудилось, что в ее глазах таится что‑то собачье. Она была как овчарка, которая забылась, помчалась порезвиться вдали от отары и теперь, понимая размеры своей вины, взглядом умоляет хозяина хотя бы протянуть руку к ее поджатым ушам, бросить палку, которую можно схватить и принести к его ногам, даже если он бросит неудачно и палка полетит в самую гущу волчьей стаи. Он вспомнил, сколько раз она звала Йежина, как почти насильно вытащила его с поля боя за частокол, где он должен был найти спасение, а нашел смерть.
Он не знал ее с этой стороны. Возможно, она именно так реагировала всякий раз, когда меч запаздывал и рядом с ней падал товарищ, которого она не успевала заслонить. Профессиональные солдаты обычно не сокрушаются над павшими, но она была девушка. И он не знал ее.
По правде говоря, даже не был уверен, не придумала ли она себе армейского прошлого.
– Если бы никого другого… а она бы хотела… Ну и если ты… Ты ее называешь сестрой… смотришь на нее как‑то… Так вот если б вы обе… – Позади теперь было тихо, и Дебрен слышал, как стихает звук приближающихся женских шагов. – Из двух зол… если б ей пришлось остаться одной… Я – человек старомодный, но… но лучше бы с другой… женщиной…
– Господин Йежин, – в голосе Ленды не было паники, скорее уж сожаление, – я в том смысле Петунки не тро… Я ее очень… Но таким‑то способом…
– Важ… важны чувства, – усмехнулся трактирщик. – Так… всегда говорят. Мол, самое главное… чувство.
Збрхл отвернулся, удивленно взглянул на стоящую позади Петунку, но ничего не сказал.
– Я буду ее любить. – Дебрен вздрогнул, настолько решительно и торжественно это прозвучало. Искренне. Прежде всего – искренне. – Это так же верно, как в теллицкой канцелярии. Не в постели, так‑то я бы не… Но именно как сестру. Всем сердцем. По‑настоящему. И не потому, что ты на того обосранного косолапого с голыми руками… За это я обязана Петунке жизнью и верну, когда придет время. Но сердце – отдам даром, не за что‑то. Потому что я ее вначале… – Ленда не выдержала, снова потекли слезы из глаз. – Хотя она вначале меня ведьмой… и в Дебрена из кудабейки…
Она развернулась на одной ноге, подскочила к камельку, прижалась лицом к облицовке. Дебрен убедился в том, что дрожь, пробегающая от шеи до испачканных пяток, не настолько сильна, чтобы подол платья угодил в пылающий рядом огонь. Потом отвернулся, протянул руку. Петунка сунула ему удивительно маленькую чашечку, служащую, вероятно, для отмеривания лекарств. Однако не подошла и отступила снова. Скрывшись за спинами мужчин, присела на табурет.
– Благодарю, – шепнул Йежин. – Жаль, что не… ведьма. Кажется, есть такие, которые чарами… Какая бы была чудесная… девочка… от таких родительниц. – Он замолчал, немного передохнул. – Я же не мог… А когда в иной мир отходишь, все иначе… И времени уже мало. Поэтому… Збрхл, господин Дебрен, на пару слов.
Оба наклонились – в частности, еще и потому, что за компанию тоже наполнили аптекарскую чашечку и пришла пора осторожно перелить дангизскую водку в сухие губы раненого. Збрхл медленно наклонил сосуд. Получилось. Йежин проглотил, не закашлявшись. Он почти улыбался.
– Прекрасная, – пробормотал он. – В голове сразу… закружилось. Но скажу совершенно трезво. Если бы кто‑нибудь из вас… мог и захотел… Я знаю, девица Ленда мо… моложе, груди у нее прелестные… совсем такие, как у той, на картине… – У упирающейся на облицовку камелька девушки дрожь прекратилась мгновенно, как рукой сняло, хотя она даже не оглянулась. – Зато Петунка… так сладко… Я столько раз стыда набирался, но сладости… еще больше. Поэтому, если б… и она захотела… Я не говорю о женитьбе. И даже не… чтобы постоянно… Она женщина бесхитростная. Бедная. С ребенком сторонним… взрослым. Но несколько недель. Или хотя бы дней. Пока она… выплачется. Возьмет себя в руки.
– Йежин… – У ротмистра сорвался голос. Он отхлебнул прямо из бутыли. – Дерьмо и вонь, парень…
– Я знаю… что прошу слишком многого. Но мэтр Дебрен… человек порядочный. Это у него в глазах. И он почти медик. А медик… чтобы спасти жизнь – геморрои лечит, в язвах и прочих мерзостях… копается. Так он мог бы Петунку… В ней нет ничего злого… ну, может, временами язык. – Он замолчал. Немного передохнул. – Я никогда не говорил… Никому, даже ей… Но я остался здесь, потому что в конюшне… Она сразу же убрала, но… когда я заехал… то в конюшне… петля. И ведро дном кверху. А сундуки упакованы, мальчики переодеты, умыты… На столе письмо. Я тогда сам читать не… умел. Но… не совсем‑то я дурак. Ни разу ей не сказал… Но знаю. И я ее тоже не любил, когда оставался. Тогда жаль было, вот и все. Мать ее выехала, брат, Петунка тут одна… Если б я не остался, то она на это ведерко… Я ее не любил, слово даю. Из жалости только… А потом… Это проклятие, Дебрен. Дурак я, простофиля, но понял сам. Из истории их рода… вывод сделал. Теща… знаете, какие они бывают. Зять завсегда им недостойным… видится. Одно по одному: Йежин, ты для моей дочурочки… никак уж не годишься… Мой‑то меня на руках, моя мама… с рыцарем… Они нас тут всегда намертво… любили, парни‑то наши. И не какие‑нибудь… Большие люди. Богатые. Купцы. Один советник. Знатные господа. Но, по правде, как только скверную славу этого места… узнают, так каждый только проездом… Прапрадед Петунки, так тот даже… прям с седла не слезая, пиво… заказывал, чтобы не… оставаться на обед. И на том седле… успел. Проклятие, голову дам на отсечение!
– Да, – тихо сказал Дебрен. – Да, Йежин. Я не сообразил сразу, но сейчас, когда ты подсказал… Мешторгазий должен был бы и об этом позаботиться. Никакого приданого, и с репутацией вечные хлопоты… Тяжело было бы наследнице трактира мужа найти. Тем более что выезжать она не могла.
– И я так думаю, – слабым голосом продолжал трактирщик, – что если б кто‑нибудь из вас… дал Петунке шанс… Потому что мы… чудовищно не подходили друг другу. Чудовищно. А таких сладостей… как я с ней, вы б никогда… Ну, может, я преувеличиваю. Вы ж чародей, господин… А известно, чародеи все могут… получить. И все. Знаменитые ротмистры тоже, наверное… не из одной бочки… мед пивали.
– Успокойся, – пробурчал явно встревоженный Збрхл и снова отхлебнул из бутылки.
– Все это… по‑человечески. У нас… средневековье. Да и Петунка – прогрессивная. Ну, вот я и подумал… Если не Дебрен, чтобы жизнь… спасать… от ведерка охранять… то, может… Збрхл поклялся… что останется здесь с Пискляком воевать. Крышу поправить. И свой сундучок… немного поискать. Потому что грифоны – существа прыткие, добычу в пещере не держат. Так что несколько недель пройдет. Может… лет. Надо же раны… после такого боя… подлечить. Для начала в постели. Ну, когда лежать будешь… Теперь дров некому будет… принести. А зима морозная. Тебе теплее было бы… с Петункой рядышком. Я знаю, нелегко… Чужая баба, немолодая… зубастая. Нимфофилка. И похрапывает порой.
– Йежин… – Водка, хоть и прекрасная, из Дангизы, видимо, не помогла, и ротмистру все еще трудно было говорить.
– Когда вернется… я объясню. Ведь три дочери… Обращусь к ее рассудку. Умна она – аж страх. А так тоскует по ребенку… Даже если б у тебя не получилось и… мальчик… Не страшно, безразлично. Что бы ни было, на ноги ее… поставит. Воспрянет… бедолага. И даже если ничего… Попробуете раз, другой, так она в себя… опять поверит. Вместо того чтобы залезать на ведро, полезет на крышу. Высматривать кого‑нибудь, кто… заинтересуется ею. Я знаю, что слишком о многом прошу. Но мы сегодня рядом бились. Не откажи… в услуге… товарищу по оружию.
– Йежин…
– Дебрен… – Трактирщик повернул голову. – Дебрен, помоги мне. Прошу тебя.
Дебрен поднял глаза, глянул в сторону камелька. Слышно ничего не было, но он был прав: Ленда глядела на него широко раскрытыми, немного подсохшими глазами.
– Я… Йежин, Петунка прекрасна, но я…
– Знаю, – прервал его трактирщик. – Твоя… точненько такая же. И моложе. Как та, что на картине… Во всем такая же. Я не жду, чтобы ты… Но ты чародей. Мог бы Збрхла гипнозом…
– Что‑что? – Збрхл вздрогнул и от изумления поставил чашечку мимо стола. К счастью, посуда была серебряная, не разбилась. – Меня? Гипнозом?
– Ты невосприимчив? Так, может… Водки в погребе набралось… Если как следует хватить…
Дебрен уловил движение за спиной. И пальцы на локте.
– Довольно. – Петунка говорила тихо, спокойно. – Разреши, Дебрен. – Она отошла к стойке. – Сколько?
– Может, и с четверть клепсидры, – тихо ответил он и сразу покраснел. – А может, всего только бусинка.
Он хотел взять ее за руку, что‑то сказать. Подумал о Ленде – и не сделал этого.
Она обошла его энергичными шагами, подошла к столу. – Попрощайтесь с Йежином, – бросила сухо. – Он слабый, ему надо спать. И оставьте нас.
Каминная труба проходила по комнате, широкое ложе прикрыто периной. В наклонный потолок не попал ни один из грифоновых камней, именно поэтому Дебрен выбрал эту комнату, но теперь, когда они разожгли грулль – или, может, грилль, – понял, где они оказались.
– Сама судьба того хотела, – едва заметно улыбнулся он, указывая Ленде на застеленную постель. – Похоже, мы попали куда надо.
Она не стала спорить. Кто‑то протер пыль, а два кубка, к которым Збрхл тут же наклонил прижатую к груди бутыль, оказались здесь не случайно. Предварительно они заглянули в две другие комнаты, так что было с чем сравнить.
– И чего же хочет судьба? – подозрительно глянула на него Ленда, склоняясь над тазом, в который наливала воду из жбана. И такую роскошь предоставляли гостям в трактире, который обходили стороной невинные княжны.
– До рассвета еще немного времени. – Дебрен поставил грулль рядом с ложем, подбросил полешко. – Выспишься.
– Под периной? – Она заморгала, явно удивленная такой постановкой вопроса. – Я должна… пойти спать? В кровать?
– Сначала хлебни. – Збрхл протянул ей кубок. Второй подал Дебрену. – Это не сон, но тоже вещь полезная.
– Надо поговорить, – твердо бросила она. Однако кубок не отставила. – О серьезных делах, а значит – на трезвую голову.
– О серьезных делах, – буркнул Збрхл, – на совершенно трезвую голову говорить не удастся. Твое здоровье, коза!
Он отхлебнул из бутыли. Количество влитой в глотку водки свидетельствовало, что он приготовился к очень серьезному разговору. Дебрен, мысленно вздохнув, наклонил кубок. Ленда тоже опорожнила свой. Не до конца. Остаток послужил ей для того, чтобы смочить в нем сложенный кубиком кусочек корпии.
– Сосать будешь? – заинтересовался Збрхл. – Чтобы продлить удовольствие.
– Отстань, – буркнула она. – Можешь смеяться, думать, что я суеверна, но я видела, как настоящие медики обмывали раны именно водкой, а не водой.
– Наверняка в Совро? Ну, эти‑то не упустят случая хлебнуть.
– Ленда права, – поддержал ее Дебрен. – Научных доказательств, правда, еще нет, но опыт подсказывает, что крепкие напитки хорошо помогают заживлению ран.
– Да? – усмехнулся Збрхл. И хватанул из бутыли так, словно в сосуде было пиво, а не крепкая как черт‑те что водка из Дангизы. Втянул воздух, несколько мгновений проветривал глотку, гася ожигающий ее пламень. – У‑ух… Истинная сера… Рад слышать. Наконец‑то медики изобрели приятственное лечение.
– Применяемое наружно, – более холодно докончил Дебрен. – То есть на рану. Что ты делаешь? – Последние слова адресовались Ленде, стоящей перед ним и поднимающей краешек смоченной в тазу простыни.
– У тебя на лбу кровь.
В комнате, несмотря на печную трубу, тепло не было, и соприкосновение кожи с ледяной водой никак нельзя было назвать приятным. Но он не противился. Впрочем, она покончила с этим быстро, стараясь не глядеть ему в глаза. Совестливая лекарка, вот и все.
– А теперь под перину, – сказал он, когда она отложила смоченную в воде тряпицу и потянулась к той, которую макнула в водку.
– Мы собирались поговорить.
– Потом. Мне надо заняться Збрхлом.
Она смущенно взглянула на ротмистра.
– Ох, прости, Збрхл… Дрянь я. Садись. – Она слегка подтолкнула его к табурету. – А может, предпочитаешь лежа?
– Э? – Он позволил себя посадить, но явно не понял, о чем она спрашивает.
– Ну, раны перевязывать. – Не дожидаясь ответа, она доковыляла до ложа, отвернула перину, перебросила на столик, стоящий у противоположной стены. При этом ее качнуло, но она сама удержала равновесие, не опираясь ни на переборку, ни на меч, который время от времени незаметно использовала взамен трости.
– Здесь? – Збрхл тут же вскочил с табурета и ударился о комод. По лицу его пробежала гримаса боли. – Не плети глупостей, коза. Иди спать, а мы… где‑нибудь по соседству…
– Штаны скинем? – догадалась она, взяла таз и поставила на проволочную сетку, накрывающую угли грулля – или, может, грилля. – Не дури. У тебя под штанами кальсоны. Не таращись: штаны тебе нетопырь разодрал, вот я и знаю. А здесь есть все, что требуется для медицинских процедур. Если тебе мешает мое общество, могу подождать за дверью.
– Комнат достаточно, – неуверенно сказал Дебрен. – Может, действительно лучше…
– Пустых комнат. Темных. Не в обиду Петунке будь сказано, грязноватых. Если ты собираешься хлеб с паутиной на раны накладывать, то, конечно, там достаточно рукой махнуть, и сразу же не меньше трех пауков поймаешь. Но…
– Ты знаешь, почем нынче мыло? Тряпки? – прервал ее возмущенный Збрхл. – Да и вода в горах порой капризничает. То есть в колодце, а потом ни с того ни с сего… И народ здесь бывает не часто. Так что не цепляйся к Петунке, состояние комнат свидетельствует об уме и хозяйственности, а не о том, что она вроде бы как… – Он замолчал.
– Садись, – велел магун. – Ленда права: здесь у нас есть все. А главное – у нас нет времени. У тебя идет кровь. Может, не сильно, но если будем и дальше языками трепать… Ленда, в постель.
– Я помогу. – Она направилась к ним. – Рана сквозная. Нужна пара рук.
– У нас две пары, – заметил Збрхл.
– У тебя может случиться обморок.
– У Збрхла обмороков не бывает, – заявил он не столько раздраженно, сколько хвастливо. – Зачем тебе нож, Дебрен?
– Надо отрезать штанину.
– Штанину? Ты ошалел? Это ж брюки из Эйлеффа. Знаешь, сколько они стоили? Чертовски модные! Когда их Солган увидела, то у нее слюнки потекли. Да еще так ногами сучила, что того и гляди из собственных выскочит и… – Он опомнился. – Прости, коза.
– Лелиция Солган? – Глаза у Ленды сделались круглыми от изумления, она даже забыла поморщиться, хотя Дебрен замечал за ней это всякий раз, когда она, как сейчас, опускалась на колени. – Та пресловутая политическая хроникерша? Законодательница мод? Столп движения за освобождение женщин? Ты ее знаешь?
– Как свои пять пальцев. Думаю, это ясно, коли она предлагала мне такой обмен? Чертовски независимая дамочка. – Он помассировал кожу около левой ключицы. – У меня до сих пор не вполне зажили побочные результаты ее независимости. Но чтобы с совершенно чужим… Ну нет, этого я о ней не скажу.
– Лучше ничего не говори, – холодно бросил Дебрен. Он отжал тряпочку, смоченную в водке, заменил ее другой. Потом принялся точить нож.
– Хотя бы думай, о чем говоришь, – нахмурившись, заметила Ленда. – Я считаю, тут виноват неудачный подбор слов, но ты это так сказал, словно Лелиция тебе в обмен за эти портки не собственные штаны предлагала, а… ну, понимаешь. Мне ясно, что речь идет о твоей задетой мужской гордости, пострадавшей от уколов ее иронии, но какой‑нибудь простодушный человек может подумать…
– Послушайте, а может, покончим с портками? – предложил магун. – Оттягивай, а я буду резать. Штаны облегающие, но эластичности рейтузов им не хватает. Дурная эта Солган. Чтобы ради такой дряни… Ну, чтобы сучить ножками и исходить слюной из‑за такой пакости?
– Сам ты дурной, – гордо заявил Збрхл, наклонился и взял у изумленного Дебрена нож. – Это самый что ни на есть пик моды. Такие кожаные полурейтузы теллицкие алебардщики в моду ввели. Материал у них крепкий, а форму ноги демонстрируют, как шерстяные рейтузы. Ты не знаешь, вероятно, но пешему кондотьеру наниматель в первую очередь на ляжки смотрит, как, к примеру, хозяин девкам в борделе. Повод, понятное дело, в обоих случаях разный, потому как пехотинцу важно долгие переходы выдерживать, а Солган…
– Отдай нож.
– И не говори о блуде, – добавила по‑прежнему раздраженная Ленда. – Тем более не сделав соответствующей паузы. Потому что от знаменитой Лелиции ты как‑то удивительно легко напрямую съезжаешь на эту тему. Кто‑нибудь посторонний, проходя по коридору, может решить, что одно с другим как‑то связано. А между тем – не связано.
– Округлости, – захохотал он, – округлости связывают. Феминистичная из нее баба, факт, но согласись, Дебрен: есть на чем присесть, куда духу набрать, чтобы потрепаться о превосходстве бабской породы. И ни одного плоского местечка.
– Ты знаешь Лелицию? – Дебрен попытался припомнить, когда Ленда последний раз одарила его столь же уважительным взглядом. Безрезультатно. – А, Дебрен?
– Мимолетно, – буркнул он. Правда, они тоже были знакомы мимолетно, и все сложилось так неудачно, что ни одеждой, ни магическим талантом он не имел ни случая, ни возможности щегольнуть перед Лендой. Из‑за хронического отсутствия одежды, денег и книг с самыми сложными заклинаниями. Но все же…
– Ну конечно, мимолетно. Как правило, большие люди позволяют нам, серым мышкам, узнать себя лишь мимолетно, что, увы, не освобождает нас от обязанности защищать их честь и достоинство.
– Ты собиралась пойти в постель, – буркнул он. За воспоминанием о госпоже Солган последовали другие, и эти другие были вполне своевременны, чтобы испортить настроение. Дом на безлюдье, никакой помощи, вокруг враги. Тогда он выжил, потому что помощь все же пришла. Собственно, прилетела. Но сейчас небо не пошлет им умного болта. С неба падают только кровожадные грифоны, нетопыри и летят камни. Он подумал о камнях и добавил: – И накройся как следует. Голову тоже. Подушкой.
– Чтобы не слышать, какие глупости несет этот морвацкий чурбан? И не подумаю. Потому что, если кто‑нибудь ему наконец не объяснит, к чему приводят неудачные формулировки, то он и меня когда‑нибудь перед людьми, не желая того, замарает. Я уже слышу: Ленда? А как же, знаю, знаю. Залезла в постель, даже в спешке грязных ног не обмыв, и ждала, когда же я наконец портки скину.
– А ты, случаем, не сдурела, коза? – обрушился на нее Збрхл. – Ты что, считаешь меня толстокожим неучем?! Может, у вас, в кавалерии, в офицеры берут таких бесчувственных болванов. Да и на что конному чувство: для размышлений у него конь с большой башкой. Но от нас деликатность требуется, тонкость. Ты знаешь, на сколько порой надо передвинуть баллисту, чтобы попасть в нужное место? На десятую долю румба! А вы, в коннице, вообще‑то знаете, что такое румб, не говоря уж о его десятой части? Ни хрена вы не знаете. Вам достаточно двух сторон света: куда конь смотрит и куда… ты уж прости, срет. А я, бывает, вынужден ночью, совершенно вслепую в крепость из машины целясь, чуть‑чуть молотом по катапульте стукнуть, на долю румба ее…
– Ну, коли уж о тонкостях заговорил, – прервал его Дебрен. – Я не служу в механизированных соединениях, потому и деликатности мне недостает, но я хотел бы плюс к тому не покалечить тебе ноги. И как следует повязку наложить. А портки мне сильно мешают.
– Дебрен, – мирно сказал владелец портков, – я не баба, а ты сюда попал не в роли пылкого соблазнителя. Тебе нет нужды разрывать на мне одежды, чтобы показать себя с хорошей стороны. Может, я просто сниму их, а? А неофициально посоветую не так романтично с девками обращаться. Мы живем не в ранневековье; сейчас уважающая себя дама на свидание надевает не первую попавшуюся рубашенцию, а самое лучшее. И в заштопанном не ходит. Так что если ты ей гардероб надумаешь портить… Я – человек деликатный, поэтому не касался этой темы, но коли уж мы перешли на уборы и женщин, то я тебе скажу, что вам с Лендой лучше было бы наконец ожениться. И заниматься любовью на супружеский манер. Нет, конечно, приятно, когда любимый с тебя одежды сдирает. Приятно голышом по лесу бегать. Приятно гарцевать, сидя у любимого на шее… Но, о Господи, никак уж не зимой! Потому что тут и болезнь, и запаниковавший народ армию насылает, принимая таких за парочку бесов. А когда задница от приятности остынет и начнет мерзнуть, то приходится наряжаться в трофейные лохмотья. Не совсем свежие.
– Господин Збрхл! – прошипела жутко покрасневшая Ленда.
– Ты сама начала.
– Я? Я только защищаю невинность госпожи Лелиции!
– С опозданием на двадцать лет, – буркнул он.
– Ты что‑то сказал? – Она не вскочила на ноги, что явно говорило о их состоянии.
– Факт, Збрхл, – кивнул Дебрен, чтобы подавить ссору в зародыше. – Теперь‑то ты уж перебрал. Солган должна была бы в пятилетнем возрасте…
– Пяти? – Ленда не остывала. – Ты хотел сказать, в колыбели? Ей сейчас двадцать первый год идет. Я много лет ее реляции читаю, так что знаю!
– Я же не сказал «тридцать», – спокойно пояснил Збрхл. – Уши надо было в мойне мыть, а не с Петункой сплетничать. Я сказал, что ты опоздала на…
– Знаю, что ты сказал. И знаю, что я говорю! Она о своем возрасте десятки раз мимоходом сообщала, потому у меня этот двадцать один год в памяти застрял!
– Читаешь много лет? – тихо повторил Дебрен.
Она раскрыла рот, намереваясь препираться дальше… и замерла. Он, конечно, не прокомментировал. Прикинулся, будто не заметил. Достаточно было того, что она поняла. К несчастью, они были не одни.
– Так она в хрониках утверждает, что ей двадцать годков? – рассмеялся командир воинского подразделения, славящегося своей деликатностью. – Вот шельма! И кстати, гляньте, как эта ложь оборачивается против врунов… Получилось, что она сама из себя гулящего грудничка сотворила, а ведь я‑то имел в виду, что она разумная женщина и венок, как и полагается, до пятнадцатого годка доносила.
– Так ей тридцать пять? – удивился Дебрен.
– Старая скрипка, – покачал головой Збрхл. – Но скажу тебе, что именно такая в хороших руках…
– Знаю, – сказал магун. Совершенно сознательно.
Збрхл был прав: девушке следовало носить венок до пятнадцати лет. Бывало чуточку раньше, чуточку позже. Но тридцатилетняя девица, хоть венка никто от нее не требовал и – по крайней мере до конца ранневековья – за отсутствие такового не укорял, могла чувствовать себя не совсем уютно. Как и Солган, он до сего дня давал Ленде немного меньше лет. До сих пор не было случая прокомментировать ее признание на сей счет. Но он чувствовал, что она корила себя за свои слова, и решил воспользоваться представившейся возможностью.
И совершил ошибку. Она резко повернулась. Вопросительно глянула на него. Взгляд был какой‑то… странный.
Чума и мор!
– Довольно болтать, – буркнул он, чувствуя, что еще больше раздражает ее, но у них не было времени, чтобы объяснить Ленде, как мало связывает его со знаменитой Лелицией Солган. К тому же он не мог не понимать, что каждое слово объяснений ему пришлось бы потом комментировать тремя другими. – За работу.
Они взялись за работу. Все трое. Оказалось, что рук вовсе не в избытке. Помощь Ленды пригодилась, особенно при снятии бригантины. Частично по вине Дебрена, который вначале с несколько мстительным послушанием прижимал обломок торчащего из бедра древка стрелы и стягивал через него узкие штанины брюк. Нож был острый, магун колдовал, но все равно все кончилось тем, что древко разбередило рану, причинив сильную боль и вызвав обильное кровотечение. Когда приступили к извлечению остатка стрелы, оказалось, что они перестарались с укорачиванием, и даже длинные ногти Ленды никак не могли крепко ухватить обломок. Пришлось снова кропотливо, осторожно работать ножом, проделывать сечения, позволяющие пальцам зацепиться. В результате Збрхл потерял слишком много крови и обезболил себя чересчур большим количеством водки. Когда дело дошло до снятия лат, он нарушил принцип Збрхлов и просто‑напросто потерял сознание.
Дебрен с Лендой крепко потрудились, перенося его на ложе. Потом было еще хуже: пришлось выковыривать обломки стрел, которые на манер гвоздей прибили бригантину к ребрам, груди и спине. Ложе, чертовски изысканное и поэтому очень мягкое, проминалось под ним, интересное тело ротмистра перекатывалось с боку на бок, как плохо закрепленная бочка под палубой корабля, стрелы торчали по разные стороны туловища, и независимо от того, как они укладывали Збрхла, та, что была снизу и извлечение которой они откладывали на потом, вполне могла глубже войти между ребрами.
Короче говоря, операция была столь же тяжелой, как и пациент. Когда они закончили, с обоих ручьями лил пот. Ленда понемногу, осторожно выпрямляя ноги, сползла с ложа. Подошла к тазу, начала ополаскивать кровь с рук.
– Повезло мужику, – просопел Дебрен. – Три пробоя панциря, и все на ребрах. Правда, наконечники не вошли глубоко. Но два ребра треснули. У любого щита есть две стороны. Если его кто‑нибудь посильнее в грудь саданет, то и сквозь латы может убить. Обломком собственной кости. Ну, однако, ему повезло.
Ленда медленно обмывала руки. Понадобилось некоторое время, прежде чем он понял, что она просто избегает его взгляда.
– Повезло? – буркнула она. – Они только казались деревенщиной. Наконечник, выкованный деревенским кузнецом, вообще не может пробить панцирь.
– Луки длинные, почти как анвашские. Ну и стояли они близко.
– Я не о том. Осмотри наконечники. Классический противолатный шип. Не просто армейский, а специальный, для пробоя хороших лат. – Дебрен наклонился, поднял с пола окровавленный конус, плавно переходящий в муфту для крепления древка. – Скверное оружие, если придется в зверя стрелять. Или в лесничего.
– Лесничего?
– А в кого, по‑твоему, может стрелять из лука простой кмет?
Дебрен не ответил. Встал, обошел ложе, перекинул на него перину, накрывая раздетого до кальсон Збрхла.
– Даже если он грабежом подрабатывает, ему противолатные стрелы ни к чему. Знаешь, сколько такой наконечник стоит? А подсчитано, что он в три раза менее эффективен на охоте, чем плоский или трехгранный. Ну и что с того, что глубже войдет? Рана узкая, стрелу вырвать легче. Стреляешь в кабана или пьяного соседа, а он трижды тебя прикончит, прежде чем до него дойдет, что ему падать положено. Нет, скверное оружие. Слишком узкоспециализированное.
– Ты меня заговорить хочешь или к чему‑то клонишь?
– Заговорить? – Теперь ей пришлось обернуться. Как он и предполагал, она была бледна. Слишком бледна.
– Не знаю, – признался он. – Может, чтобы в постель не идти, а может, чтобы не разговаривать о серьезном. Но чувствую, что то или другое – наверняка.
– Плохо чувствуешь, – спокойно отметила она.
– Но, разумеется, в постель ты не хочешь?
– Сейчас мы к этому перейдем. – Она присела на стульчик, наклонила голову, чтобы скрыть гримасу боли. Ногу сгибать было трудно. – Сначала разберемся с наконечниками. Как я уже сказала, они не крестьянские.
– Отсюда вывод?..
– Что кто‑то их специально на такой случай изготовил. Также, как подготовил стрелков и медведеублюдков.
Дебрен по ее примеру тоже принялся споласкивать руки в тазу. Через крышу, а может, приоткрытые двери он слышал посвист ветра. И ничего больше.
– Грифон подготовился лучше, чем мы думали, – буркнул он, оглядываясь. – Ты это хочешь сказать?
– Мы не выиграем. – Он мог бы поспорить, что и она не глядит в его сторону. – Из боеспособных остались только ты и Петунка. Мы боялись драться с Пискляком, когда были вшестером и с арбалетом. Арбалет ты мне своей молнией раздолбал. Ты не виноват, но теперь у нас нет ни одного. Палочка, даже если ее никто не растоптал, черт знает где валяется. Збрхл ранен. Дроп куда‑то запропастился. Йежин… – Она вздохнула. – На Петунку я бы рассчитывать не стала. Остаешься ты и холодное оружие, а какой из тебя фехтовальщик, мы оба знаем.
– И какой отсюда вывод? Ты же к выводу клонишь.
– Кто‑то ведь должен. Вывод очень прост. Надо соглашаться на условия этого полосчатого уродца. Когда нас было шестеро на одного, мы раздумывали. Сейчас нас гораздо меньше, а их, когда они перестанут паниковать, возможно, будет трое. Если не больше. Не исключено, впрочем, что Пискляку достанется драться в одиночку. Может, те двое сбежали совсем. Только мы‑то этого не знаем наверняка. Иначе говоря, кто‑то должен тылы оборонять, прикрывать отступление.
Наконец их взгляды встретились.
– Себя ты считать перестала, – проворчал он.
Она одарила его взглядом, который так же походил на обычный, как оставшийся от костра пепел на бурно полыхающее пламя.
– Потому что на меня рассчитывать нельзя, – сказала она даже не очень горько. – Знаешь, почему умирает Йежин? Потому что я не сумела пролезть сквозь этот сраный частокол, хотя от двора, считая с поленницы, там едва пара стоп. Потому что я все время его наверх затаскивала. Потому что потом алебарду упустила на вашу сторону, и он остался без оружия. Потому что я свалилась, когда на нас тот урсолюд прыгнул. Потому что Йежину пришлось с голыми руками… – Она сглотнула. – Дерьмо я, а не солдат.
– Не твоя вина. – Вообще‑то он верил в то, что говорит, только не мог выскрести из себя ни искры соответствующей пылкости. – Ведь у нас был конь… Грифон знал, что если мы вынуждены будем согласиться на его условия, то нам понадобится второй… Двое раненых… Он знал. Они с Дропом болтали долго. А с тактической стороны, раз уж он на борьбу поставил, ему тоже выгоднее было выпустить нас на тракт и вдали от Дома… Кто мог предвидеть, что так глупо?..
– Это уже в прошлом, – прервала она. – Я ведь говорю не для того, чтобы оправдываться. Просто объясняю, почему меня следует вычеркнуть из списка бойцов. Ноги у меня… ни к черту. Как справедливо заметил Збрхл.
Дебрен подошел к ней. И к ее коленям, старательно укрытым платьем, куцым, неприлично коротким и не всегда закрывающим колени таких скверно воспитанных девиц, как Ленда Брангго. Потом присел. Пока что далеко от столика, опершись спиной о ложе. Он был усталый, весь в синяках и имел право дать отдых ногам. Но тут же скрытые под синей тканью колени девушки прижались одно к другому в защитном рефлексе.
– Кстати о твоих ногах… У меня давно не было случая их осмотреть. – Он по‑прежнему не двигался с места. – Я знаю, что ты скажешь: в мойне. Только ведь выше щиколотки я не…
– Не ощупывал? – Она уловила момент. – Вот и хорошо. Пользы от этого не было бы никому.
– О чем ты, княжна? – нахмурился он.
– О том, что ты напрасно тратишь на меня время. Конкретно: на мои ноги. К тому же вдвойне. И как медик, и как мужчина. Медику я удовольствие не доставлю, потому что на мне все как на собаке заживает. Такую вылечить – никакой пользы и радости. А что касается… мужчины… – Она осеклась.
– Мне есть от тебя польза, – сказал он тихо.
– Да, знаю, – фыркнула она. – Если надо кого‑то болтом угостить, в башку стрельнуть. К тому же с Лендой можно болтать, она человек забавный.
– Мне хорошо с тобой. – Он, не поднимаясь, придвинулся к ней, опустился напротив гневно сжатых коленей. – Сколько раз можно повторять?
– Вообще не нужно. – Голос и взгляд не были злыми. Скорее пришибленными. – О некоторых вещах просто не следует говорить. Некоторые вещи просто видны. Особо большого опыта у меня в таких вопросах нет, наверняка не как у чародея, который по всему свету сладкий мед попивает. Но знаю, как можно понять, что парню было хорошо с бабой.
Он протянул руку, попытался отодвинуть ее левое колено, поврежденное при катастрофе веретена. Она не позволила.
Мягко, но решительно накрыла его ладонь своей. Немногим меньшей. Исцарапанной. Ладонью, прикосновения которой он жаждал и прикосновение которой сейчас причиняло боль.
– Ленда…
– Успокойся, – тихо проговорила она, отводя глаза. – Это понемногу становится грустным. Ты не Претокар, я не Ледошка. Лет нам – по самым скромным подсчетам – в два раза больше, да и жить нам довелось не в диком ранневековье. Знаешь, как сегодня нормальный, современный человек оценивает такую ситуацию? Взрослую бабу, которая голышом с голым мужиком в мойне просиживает и ничего, кроме пота, из него не выжмет?
Ленда отвернулась. Он отнял руку. Глядел на ее чуть длинноватый нос и на выпяченную больше, чем обычно, нижнюю губу. Казалось, Ленда с презрением смотрит на весь свет, хотя в действительности просто старается не дрожать. У него мелькнула мысль, что именно такие профили должно чеканить на монетах. Нет, она не была Ледошкой и не была княжной. А в ее парике, как во всем, что отдает бордельным промыслом, было что‑то дешевое, но если б у него был свой монетный двор…
Ха, легко сказать. Мужчина, даже вполне зрелый, запросто делает девушке такие комплименты. Даже после посещения мойни.
– Когда я была молодой, – проговорила она спустя немного, – то прямо‑таки аж зубами скрежетала, вспоминая, как тот паршивец несчастную Ледошку обидел. Но сегодня Петунка открыла мне глаза. Ну что мог королевич сделать? Не делать ничего? Так он бы себя только осрамил, а ее, возможно, опозорил.
– Опозорил? То есть… тем, что ничего не делал?
– Не забывай, она была княжной. Не какой‑то там задрипанной девахой. А княжон оценивают по‑иному. И… и она была прогрессивной. Свободной – по крайней мере для своего времени. Ты слышал: потребовала портрета. Золотистых локонов. Я думаю, что если такая девица в мойню с Претокаром полезла, то не просто ради того, ради чего обычно в мойню ходят. Во всяком случае, так это мог воспринять королевич. Ну и какой же у него был выход? Не обращать внимания на нагую девушку, сидящую рядом. Ха, сидящую… Как там говорилось… В той рифмовке…
– «На бедре твоем таяла я, как дым…» – Ленда повернулась к нему. Слишком быстро, слишком изумленно. Он подумал, что надо было сделать это с улыбкой, возможно, даже насмешливой, без всякой трубадурской мишуры. Но он уже почти принял решение, и не имело значения, что он может выглядеть тайным романтиком, виршеплетом. По сравнению с тем, другим… Поэтому он докончил так, как начал. Как услышал и как запомнил. Задумчиво, грустно и видя перед глазами сумрак мойни: – «Грудь к груди, вся в твоей власти».
Ленда удивленно посматривала на него.
– Ты знаешь?.. – Она не договорила. – Ах да… конечно. В вашей профессии тренированная память – основа основ.
– Прекрасные стихи, вот я и запомнил.
– Стихи хорошие, – спокойно согласилась она. – Но автор, если верить художникам, была не более чем недурна. Стройная, верно, но в лице ничего необыкновенного. Нос слишком велик, губы какие‑то такие… Ну, откуда мне знать… Ну, что‑то нагловатое в них было. И брюнетка вдобавок, а известно: мужчины предпочитают блондинок. В общем, поставь себя на место ее соседа по моечной скамье. Представь себе, что ты хорошо воспитанный кавалер, а напротив сидит девушка, запросто выезжающая в дикие горы, какие‑то чудеса с волосами вытворяет, вдобавок ко всему – совершенно голая. И при этом она неожиданно прижимается к тебе всем телом… Что ты сделаешь в таких обстоятельствах? Я думаю, что, принимая во внимание сучки в доске, на которой вы сидите, ты нанесешь девице величайшее оскорбление. Хочешь не хочешь, но вынужден будешь… То есть, – быстро добавила она, – я, конечно, теоретически рассуждаю.
– Знаю. Ты говоришь, как это смотрится с точки зрения Претокара…
– Вот именно. Так вот представь себе: не очень красива, немного взбалмошна, трон если унаследует, то лишь в том случае, ежели родственников какое‑то несчастье постигнет. По сравнению с твоим положением и состоянием – почти простолюдинка и побирушка. Само собой, такую нельзя… – Она смущенно улыбнулась, – не одарить жезлом. Понимаешь, о чем я?
– Понимаю.
– Ледошка в башню угодила. – Теперь Ленда говорила другим тоном, одновременно покрываясь румянцем. И опять не глядела ему в глаза. – Тут не о чем говорить, это было трагедией для нее и, вероятно, для всех, кто в эту грустную историю вляпался. Но хоть она заработала ревматизм в стенах Девичьей, все же незаконного сыночка‑то родила.
– В башне? – недоверчиво переспросил он. – Для девушек из княжеского рода? Не обижайся, Ленда, но, кажется, Збрхл был прав: ваше княжество на сотню лет отстало от югонцев. А уж тюремные‑то службы у вас вовсе никудышные.
– Дурень ты, дурень, – фыркнула она. – В башне, тоже придумал… Я сказала, что Претокар ее своим… жезлом трахнул. Ты никогда не слышал, чем может закончиться траханье?
– Она понесла? От Претокара? – Ленда ограничилась тем, что пожала плечами. – И в башню ее вместе с королевским дитятей заточили?
– Во‑первых, из‑за ее трепотни о жезлотраханье в мойне. Претокар ей ни на грош не верил, поэтому сына не признал. А во‑вторых, мальчика в башне с матерью не держали, и маленького Ганека она смогла к сердцу прижать, лишь когда под амнистию попала.
– И долго так?..
– Не очень. Для ранневековья и с таким пятном в биографии. А поскольку маленькие дети очень восприимчивы к воспитательному процессу, отделение от матери у парня психику явно перекосило. Знаешь какое прозвище он получил? В хрониках его именуют: «Ганек Безномерник». Потому что, кретин, он всерьез принял болтовню о своем регентстве и вначале не разрешал себя называть Ганеком IV, а потом, когда законная наследница подросла, он вместо того, чтобы втихую ее отравить, взял да и отдал ей трон. Потому и номера не принял.
Другим тоже не позволял, и теперь неизвестно, отсюда ли прозвище пошло.
– Значит… он был человеком порядочным? – уточнил Дебрен.
Ленда пожала плечами. И вроде бы надулась.
– По мерке простаков… ну, можно и так сказать. Но, думаю, ты знаешь: добрый владыка – плохой владыка. Впрочем, не он здесь главный. Помнишь, о чем мы говорим?
– Честно сказать… То есть, – быстро добавил он, заметив усиливающийся румянец. – Конечно. Мы на Безномерника свернули с темы…
– …меньшего зла. – И снова она не глядела ему в глаза. – Я хотела сказать, что хоть Ледошку каждый, кому не лень, оговаривал как девицу с ребенком, но никто над ней не смеялся. Над ее женственностью, – добавила она тише. – В этом‑то никак нельзя было усомниться.
Он снова положил руку ей на колено. Осторожно, как бы вопросительно.
– Я знаю, о чем ты думаешь. Но…
– Тогда избавь меня от этого, – тихо попросила она. – Знаю, что ты и сам не будешь, и… и никому не скажешь. Но стоит мне около кого‑нибудь пару дней покрутиться, пусть даже не знаю как осторожно… То если не какой‑нибудь Сусвок в мойне подсмотрит, так кто‑нибудь по заду случайно шлепнет, потому что он у меня толстый вырос и провоцирует мужиков.
– У тебя вовсе не толстый зад.
– Благодарю, ты человек вежливый. Но и вежливые в конце… Или на седло тебя такой подсадит врасплох, или, как Збрхл, на стойку. И нащупает. Или попросту у воды приметит. Из‑за этой дряни я постоянно подмываться должна. Короче говоря, я уж и не пытаюсь со своим нажопником прятаться, если мне чье‑нибудь общество надолго угрожает. Слишком много забот, хлопот, затрат. Лучше правду… ну ладно, малость приукрашенную… в общем, лучше, как говорится, просто с мосту, зато потом уже спокойнее. Потому что все равно ведь учуют, что у меня под юбкой или штанами что‑то прячется. И с этим я научилась жить. И уже не очень больно. Особенно пока считается, что меня мужчины помяли.
– Понимаю, – шепнул он.
– Дебрен, у меня характер тот еще. Я с первого дня тебя люблю, поэтому ты даже не знаешь, насколько он дурной, ноя тебе скажу: тот, кто надо мной насмехался, а сам мне не нравился, как правило, уже землю грызет. Поэтому если нас и дальше будут считать парой, то наш совместный путь станет походить на тот, с Чернухи. Через каждую дюжину шагов – труп. Я серьезно.
– Преувеличиваешь.
– Нет. Я ж говорю: ты меня не знаешь. От родителей я такое унаследовала, что лучше помолчать. Я уйму людей жизни лишила. Из них значительную часть именно потому, что они над моим поясом насмехаюсь.
– Ты уже не в армии. И не в борделе. Ты – во всяком случае, для мира – ученица чародея. Мир полон идиотов, это факт. Но таких, которые в ведьм верят, хоть и проходящих выучку, смеются над ними и по заднице их шлепают, действительно не так уж много. Никто знать не будет…
– Я буду, – оборвала она. – Не понимаешь? Не о людях речь. Проблема – во мне. Я буду видеть ухмылку в каждой улыбке, шутку – в невинном вопросе. – Дебрен чуть не убрал пальцы с ее колена, но не стал спешить, чтобы ее не обидеть. – Это ведь Збрхл, друг, я б жизнь за него отдала. А он чуть было по кумполу не получил, потому что мне, дуре, показалось, будто он о каких‑то непристойностях говорит. Такая я. Болезненно впечатлительная. – Дебрен открыл рот – и ничего не сказал. – Хотя бы поэтому мы должны расстаться. Я тебе забот наделаю, с друзьями рассорю.
– Вообще‑то у меня друзей нет. – Она вопросительно взглянула на него. Он пожал плечами, стараясь изобразить равнодушие. – При нашей профессии… Знаешь, человек нигде подолгу не засиживается, нет времени, чтобы с кем‑то… Ну и с первым встречным я дружбу не завожу. Обычно только с людьми, у которых хватает деликатности, чтобы в случае чего, даже если… хм‑м – забавный аспект углядят.
Она как бы с сожалением посмотрела на него из‑под низко опущенной челки, потом молча указала на ложе. Момент она выбрала удачный: Збрхл как раз захрапел, не хуже современной лесопилки, приводимой в движение водяным колесом и расхваливаемой спецами за все, только не за деликатность.
Дебрен мысленно выругался.
– Я не могу с тобой остаться.
Наконец‑то она это сказала. Собственно, без нужды. Он с самого начала знал, к чему она клонит.
– Можешь, – проворчал он, убирая руку с ее колена. При этом постарался сделать это так, чтобы она почувствовала, как он убирает. Потом присел на пятках, что позволило ему взглянуть на нее с несколько большего расстояния.
– Нет, – покачала она головой. – После этого трактира. Сколько мы тут сидим? Всего‑то несколько клепсидр. Збрхла я не считаю: там, у холмов, ты сам кричал, что тебя ко мне тянет. Но здесь мы оказались среди чужих людей. И хватило нескольких клепсидр, чтобы нас однозначно сочли любовниками.
– Здесь не обычное место. Если чему‑то суждено проясниться, так скорее всего именно здесь… Прадед Петунки успел влюбиться, пока пиво пил. С седла не слезая.
– Потому что сверху виды получше, – буркнула Ленда. Сидела она неподвижно, уставившись в доски пола. – Если служанка декольте не дошнурует.
– Не оставляй меня. – Она вздрогнула, но головы не подняла. – По такой идиотской причине.
– Причина – не идиотская. Люди и по менее серьезным поводам вешаются, дерутся на дуэли, даже объявляют войны. Умирают, короче говоря. Я никого не хочу убивать. А уж нашу дружбу – тем паче, и знаешь, что я думаю? Что мы ее прикончим, если подольше побудем рядом.
– Чепуху несешь, княжна. Интересно, как ты представляешь себе крепкую дружбу? Этакую – на расстоянии? А тебе ни о чем не говорит пословица: «С глаз долой – из сердца вон»? Старая уже, но чертовски точная.
– Точная, – согласилась она. – Именно поэтому я и предлагаю расстаться уже сейчас. Пока мы не нанесли друг другу слишком глубоких ран. Тогда то, что ты ко мне чувствуешь, наверняка полегчает, а потом, может, и вовсе… Знаю: ты хотел бы со мной каксженщиной… Знаю, Дебрен. Возможно, виной тому волосы в подушке, возможно, синдром дракленской кобылы. Не важно. Важно то, что ты смотришь на меня, как собака на колбасу, которую паршивцы привязали высоко на столбе, подпрыгиваешь, достать не можешь и поэтому чувствуешь себя все хуже. Даже если не покалечишься, то в конце концов колбасу возненавидишь. Поэтому уйди, пока еще не поздно. Собака, которая охотится за недоступной колбасой, плохо кончает.
– Исключительно паршивая притча, – поморщился он. – Но если уж ее придерживаться… Во‑первых, собака не в состоянии возненавидеть колбасу. Она может так и не вцепиться в нее зубами, но ненависти у нее эта колбаса уж никак не вызовет. И вообще, в конце концов, возможно, пройдут года, случится чудо, веревка порвется, и колбаса шлепнется у собаки перед носом…
– Ну, значит, ее вонь убьет, – буркнула Ленда.
Дебрен еще сильнее поморщился, но не позволил себя спровоцировать.
– Во‑вторых, что еще важнее, колбаса по своей природе бывает длинной. Хорошая колбаса – даже очень длинной. И если ее на веревке подвесить, то некоторые ее части висят пониже других. Бывает так, что собака не в состоянии добраться до всей колбасины. Потому что голодная, слабая, неловкая, да и, возможно, не с того места подпрыгивает, с которого надо. Но бывает, что нижний конец все‑таки угрызет. Я не говорю всю. Только кончик. Но помни, мы говорим о хорошей колбасе. Лучшего сорта. Не о восточновипланской, в которую колбасники всякую дрянь пихают, лишь бы она мясом казалась. Мы говорим о настоящей, лелонской колбасе. Сочной, ядреной, жирненькой, такой, что аж слюна с морды течет.
– Жирненькой? – Теперь поморщилась она. – Знаешь, ты прав касательно притчи‑то. Что бы это слово ни означало, – добавила она как‑то слишком уж быстро. – Беру назад собак и колбасы. Я хотела сказать, что мир полон других…
– …колбас, – продолжил он. – Я тоже беру назад то, что о паршивой притче сказал. Она малоромантична, верно, но не плоха. Вполне точно суть обрисовывает. Ведь на что ты собаку толкаешь? Чтобы она вопреки собачьей натуре поступила. Отказалась от колбасы, убежала, смирилась с мыслью, что придут другие и порежут колбаску на кусочки. Хочешь, чтобы она ушла именно сейчас, когда вкус колбасы носом учуяла. – Он ненадолго умолк и договорил гораздо тише: – Самый сладкий вкус на свете.
Она молчала гораздо дольше. Прикрыла глаза; если б не то, что она сидела неподвижно, как свежекоронованный принц на первой аудиенции, он подумал бы, что она уснула. И не удивился бы. По глубоким теням под глазами, по опущенным уголкам губ было видно, как она устала.
– Я видела, как ты глядишь на Петунку, – тихо проговорила она. – Не пойми меня превратно. Ты человек порядочный, ученый. И я знаю, что, коли ты любишь меня, а она б полезла к тебе в ложе, ты бы оборонялся изо всех сил. Но знаю также, что если б у нас был над вами такой перевес, как у вас над нами, и мы могли бы сопротивляющегося мужика принудить силой, то в конечном итоге ты почувствовал бы себя с ней хорошо.
– Какие ты глупости порешь!
– Ты знаешь, о чем я говорю. – Только теперь он подняла глаза. – Не юли, Дебрен. У тебя это получается скверно. И не оскорбляй меня. Я не тупоголовая баба, ничего не смыслящая в природе, хоть собачьей, хоть мужской. Я ведь не виню тебя за то, что ты чувствуешь. Я и сама не лучше. Однажды я тебе уже сказала: я только потому ни с кем под периной не барахтаюсь, что нажопник мешает. С желанием у меня все в порядке. Но… пояс, и только пояс. И скажу тебе, что хоть я и хотела бы с тобой… если б пришлось выбирать… – Она замолчала, несколько мгновений искала нужные слова. На него не глядела. Кажется, не могла сказать, глядя ему в глаза. – Лучше трахаться с кем угодно, нежели не трахаться вообще с… с тем, кого…
Где‑то внизу скрежетнул металл. Кажется, засов. Надо было спуститься проверить. За стенами таилась смерть, и каждая задвижка, даже самая маленькая, оконная, могла решить все. Судьбу его самого, судьбу этой посиневшей, бледной девушки, избегающей его взгляда, судьбу троих других, которые могут выжить или умереть в зависимости от того, что и как он, Дебрен, сделает. Даже судьбу Йежина, который, правда, умирал, но с благостным сознанием, что оставляет жену целой и здоровой – может, даже в безопасности. У него, Дебрена, были обязанности перед всеми ими. И он был серьезным чародеем. Серьезные чародеи не должны забивать себе мысли бабьими задницами, когда речь идет о человеческой жизни.
Но это была Ленда. А за стенами таилась смерть. Которая могла в любой момент вклиниться между ними, разлучить навсегда. Он не мог так просто взять и выйти.
– Слишком поздно, княжна, – сказал он спокойно. – Собака схватила конец колбасы. И уже не уйдет.
– Ничего она не схватила, – нетерпеливо бросила она. – Только нюхнула. Ты знаешь, что значит почувствовать в пасти вкус колбасы? Знаешь? В нашем реальном случае? Конкретно? Ничего у тебя в зубах не было и не бу…
– Знаю, – прервал он. Обе руки сами устремились к ее колену. – Я знаю, что значит вкус.
– Ни хрена ты не знаешь! Кончай поэтизировать, дурень! Я о жизни говорю! О конкретных…
– Я понимаю, о чем…
– А мне думается, не понимаешь!
– Ты говоришь о том, что рядом с такой колбасой, как ты, я с голоду подохну. Сдурею и ноги себе переломаю из‑за бестолковых прыжков. Упущу возможность, потому что мир, как тебе кажется, полон вкуснейших колбас, не развешанных на недоступных столбах.
– Мне кажется? А Петунка, чтобы далеко не ходить? А госпожа Солган? А Ронсуаза, девственная баронесса?
– Что – Солган? – Он немного смутился.
– Я не тупая колода, – зло бросила она. После чего сменила тон на другой, погрубее, удачно подражая мужскому: – «Знаю, Збрхл. Знаю, какие сладкие звуки издает зрелая скрипка». Ведь ты так играл, что аж смычок дымился, не помнишь?
Чума и мор! Значит, все‑таки не упустила.
– Ничего не дымилось, – простонал он. – Верно: я узнал ее…
– И познал он ее, а она родила ему сына…
– Не цитируй Священную Книгу, а слушай, что я тебе говорю. Никто никого не родил, и как‑то я живу. Даже, честно говоря, гораздо счастливее. А с Лелицией нас связывает одно…
– И сошелся он с нею тысячекратно еще, но пусто было лоно ее, и не дала она ему потомка.
– Ленда, прекрати, черт возьми! Мы не в воскресной школе! Не хвались знанием… Я же сказал: нас с госпожой Солган связывает только то, что мы не видим в женщине лишь машинку для деторождения.
– Тогда я понимаю, чем ты завоевал ее сердце. Вас объединило прогрессивное мировоззрение, прежде чем соединило то, другое.
– Ничего ты не знаешь. Я говорю, что оцениваю женщину не по тому, сколько потомков она приносит в мир. Или хотя бы способна приносить.
– В это‑то как раз я верю. По крайней мере пока речь идет о связи бабы с мужиком. А вот судьбы с судьбой – это другой компот. Но если имеет место просто краткий концерт на скрипке, то лучше, наверное, такая, которая не связывает легко приятное с полезным.
– Ты не могла бы покончить с болтовней о связях и говорить по‑человечески?
– Изволь: лучше та, которая с первого же траханья не брюхатеет. То есть обеспечивает приятность, не требуя взамен обязанностей. – Она засопела, бросила на него вызывающий взгляд. Щеки ее разрумянились – не только от гнева, но и от смущения. – Что, опять я тебя своей вульгарностью достала?
У него мелькнула мысль, что спросила она потому, что и он тоже покраснел. Он слабо надеялся, что, возможно, это не так. Что бы он ни говорил, все отскакивало от Ленды, словно стрела от стен замка. Выхода не оставалось, придется пускать в дело катапульту. И заплатить соответствующую дену.
– Нет. – По крайней мере голосом он владел. Немного помогло то, что кто‑то шел по лестнице. Времени у них было мало. – Порой полезно называть вещи своими именами. Особенно если не можешь договориться с человеком, пользуясь метафорами и намеками. – Он глубоко вздохнул. – Если ты хочешь уйти, потому что мне от тебя как мужику от бабы нет никакого проку… Потому что стыдно подкармливать собаку одними запахами…
– Оставь в покое колбасу, – буркнула она. – Я есть хочу, а ты без конца…
– Прости. Понимаешь, там… в мойне, ты выжала из меня не только пот. Думаю, ты знаешь, о чем…
Она знала. Они поняли друг друга с полуслова. Он еше не успел договорить, как лицо ее превратилось в каменную маску.
Слишком быстро. Он уже готов был жизнь за нее отдать, лежать голышом рядом с ней, целовать ее ехидные губы и даже видеть красоту в ее лишенном ресниц и бровей лице. Но они по‑прежнему были чужими, и далеко не все он мог сказать ей, глядя в глаза. Глянул в них только тогда, когда ему удалось выговорить самое трудное в жизни признание, но тогда было уже слишком поздно. Он мог лишь догадываться, из каких элементов она слепила то, что заменяет человеческое лицо.
– Ленда? – Она не отозвалась; в неподвижных глазах не вспыхнуло ни единой искорки, ни один мускул не дрогнул под кожей. – Ты слышала, что я сказал?
Дурацкий вопрос. Ударь ее по лицу кресалом – и полетят искры. Конечно, слышала. Он надеялся, что она что‑нибудь скажет. Хотя бы не словами, но взглядом. Что успеет остыть, собраться с мыслями.
И не дождался. Петунка оказалась быстрее.
– Дроп вернулся, – известила она, остановившись на пороге. – Надо поговорить. О вашем отъезде.

Дебрен отложил зеркальце. Туман сконденсированного дыхания тут же исчез. Но он был: Йежин все еще жил.
– Это бессмысленно.
Он повернулся. Глаза Петунки были не такие, как обычно, он не сразу понял, что это скорее всего результат отсутствия краски на ресницах, нежели чего‑то в самих глазах. Она тщательно смыла все, что было на веках и вокруг них. Пожалуй, в зеркало не гляделась: в самом низу, там, где слезы задержались на краю подбородка, осталось несколько серых пятнышек. Она выглядела немного старше и, возможно, именно поэтому казалась сильным человеком.
– Бессмысленно?
– Сидеть около него. С тобой или без тебя, он до рассвета не дотянет. Я в ранах разбираюсь, – добавила она, видя, что Дебрен открывает рот. – И в смертях. Невестка у меня на руках. Цедрих…
– Цедрих?
– Мой младший брат. – Она немного помолчала, поглядывая на огонь в камельке. – Я могу оценить шансы.
Дебрен провел рукой по Священному Колесу с реки Йонд. Петунка поставила его около стола за головой Йежина.
– Случаются чудеса, – пробормотал он. – Редко, но…
– Здесь пока что не случались. Двести лет… и ничего. Ни одна невинная княжна не заглянула. Я не исключаю того, что и у нас когда‑нибудь случится, без этого, пожалуй, вовсе жить было бы невозможно. Но чудеса – такая штука, которой не надо помогать любительской медициной. Прости за искренность, но ты сам сказал, что без книг ты любитель.
Дебрен глянул в открытую дверь кухни. С того места, где он стоял, был виден только кончик оранжевого хвоста. Попугай негромко поскрипывал, кратко отвечая на столь же тихие вопросы невидимой Ленды. Не похоже было, чтобы они заканчивали разговор.
– Я его не оставлю, – проворчал Дебрен. – Бывает, чуду надо помочь. Пусть даже и по‑любительски.
Петунка не стала возражать. Села рядом с Йежином, уставилась неподвижным взглядом в его такой же неподвижный профиль. Дебрен походил по комнате, посканировал сквозь щель в стене, потом поднялся на чердак и проверил состояние крыши в получивших удары камнями комнатах. Под самой большой дырой, сквозь которую со скрипом протиснулся бы и грифон, вырос солидный сугроб, но снег – единственное, что проникло сюда. Дебрен вышел в коридор, подпер дверь палкой. Это, конечно, не удержало бы Пискляка, но речь шла не о том, чтобы удержать, а о том, чтобы воспрепятствовать беззвучному вторжению. Скрипящих досок пола было недостаточно – он убедился в этом, когда вдруг, без всякого предупреждения, мрак коридора осветило пламечко лучины.
– Это ты? – Збрхл опустил бердыш и опирался на него, как на костыль. – Дерьмо и вонь, ты меня напугал. Я просыпаюсь, в комнате никого, тишина, на мне – ничего… Я уж думал, что котище содрал с меня латы, как панцирь с черепахи на суп…
– Ты был в обмороке.
– Збрхлы в обмороки не падают, – напомнил ротмистр. Он отступил за порог, принялся собирать раскиданные по всей комнате части одежды. – Я, наверное, уснул.
Он сел там, где до этого сидела Ленда; постанывая, натянул изумительно модные портки из Эйлеффа. Дебрен, подозрительно поглядывая на его бинты, быстро подошел к валявшейся неподалеку бригантине, одним движением поднял ее с пола. Покалеченную ягодицу ожгло так, что он чуть не свалился на доски. Но смысл был. Именно поэтому.
– Осторожнее. Раны, – охнул он, морщась от боли. – Без эликсиров я мало что мог сделать. – Помогая себе коленом, магун перекинул латы на комод. – Чертовщина, ну и тяжелая же штуковина. Не думал, что бригантина…
– Это спортивная, – пояснил Збрхл. – Для поддержания себя в форме. Степень сопротивляемости у нее, как у обычной офицерской, а вес вполовину больше. По правде, – вздохнул он, – она и стоит вполовину больше.
– Тяжелее, дороже, а той же сопротивляемости? – уточнил Дебрен. – Не иначе как для ротного дурня, а не для офицера. Уж не купил ли ты ее вместе со шлемом? Когда предыдущий потерял после тяжелого удара в голову?
– Сам ты дурень. – Збрхл поднял портянку, начал обматывать ступню. – Офицер – не простой кнехт, но о физической выносливости тоже должен заботиться. Работая при возведении валов, силу набирать не к лицу – вот и приходится спасать себя иначе – ежедневно таскать на себе тяжелые латы.
– А не дешевле ли камни в карманы набрать?
– Дешевле. Но кретин, расхаживающий с камнями, долго ротой не покомандует. Сразу авторитет растеряет и попадет в ротные дурни.
– Понимаю. Прости за наивный вопрос, но не лучше ли, раз уж покупаешь более тяжелый панцирь, просто потратиться на более толстый?
– А на кой? В спортивных латах никто в бой не идет. Они слишком тяжелы.
– Так, может, купить пару лат? И обе носить, а перед боем одни снимать?
Збрхл соболезнующе взглянул на него:
– Дебрен, ты подрываешь мое положительное мнение о магунах. Пара лат? И перед боем снимать?! Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ведь такого командира тут же сочтут трусом, а вдобавок идиотом!
Дебрен умолк. Не хотел подрывать положительного мнения о магунах в глазах Збрхла.
– Подай башмак. Там, под комодом. Дерьмо и вонь, что вы с моей одеждой вытворяли? Истинный бордель. Только бабского чулка недостает, висящего на балке под потолком.
– Ты потерял много крови, надо было поскорее… – Дебрен вытащил башмак, но к ротмистру не подошел. – Слушай, ты не должен… Ребра у тебя треснули, да и в бедре… Любой удар – и кровотечение обеспечено. Ну и переутомляться тебе нельзя. Тебе нужны тепло, удобства.
– Хочешь, чтобы я в кровати остался? – догадался Збрхл, закрепляя конец портянки. – Не бойся, я не дурак, рисковать без нужды не стану. – Дебрен вздохнул, поставил башмак на комод, подошел к ложу, начал поправлять перину, подушку. – Я второй кафтан под латы надену. Ну, что торчишь? Подай бригантину. Ты же сам сказал: нельзя переутомляться.

– Дроп разговаривал с Пискляком, – начала Ленда, как только они расселись. У них была только одна свободная лавка, поэтому у Дебрена с самого начала это ассоциировалось с Академией и лекцией по анатомии. С одной стороны – они трое, тесно сидящие на слишком короткой лавке, бледные и сонные, то есть в типичном для прилежных жаков состоянии, сбоку Дроп взамен черного кота, ворона или совы – непременного в двадцатые годы атрибута серьезного чародея, на табурете, лицом к ним, насупившаяся Петунка в роли сурового лектора, а у нее за спиной стол. Йежин все еще дышал и не походил на типичный объект вскрытия, но ассоциация напрашивалась сама собой. Дебрен утешался мыслью, что только у него. За участие в расчленении трупов уже автоматически не отправляли на костер, но осуществляемая в тиши академических подвалов процедура все еще считалась неприличной. Хроникерам доставало ума о ней не писать, и у общественности подобные картинки большей частью ассоциировались лишь с лояльным присутствием у гроба скончавшегося либо при ложе умирающего.
– Надеюсь, – прервал Ленду Збрхл, – с белым флагом.
– Никакого понимания, – удивилась птица.
– А я понимаю, – проворчала Ленда. – Только сделаю вид, будто нет. И напомню, что Дроп героически нас защищал, Дебрена спас, Петунке помог, потом хитроумным маневром отвлек с поля боя урсолюда.
– Руганью, – уточнил ротмистр, – и бегством.
– Не будем вдаваться в тактические детали маневра, – вставил Дебрен. – Ленда права: твои замечания здесь неуместны.
– Никакого понимания, – посетовал Дроп.
– Ты несправедлив к многоуважаемому Дропу, медвежонок, – добавила Петунка. – Мы немного знакомы, и я знаю: он, конечно, лоботряс и гулена, но честный. Если полетел к грифону разговаривать, то наверняка не о том, чтобы переметнуться на его сторону.
– Что сделать? – не понял Дебрен.
– Поменять работодателя в ходе кампании, – пояснила Ленда, явно цитируя какое‑то ученое определение. И добавила от себя: – Збрхл подозревает Дропа в том, что тот помчался за Пискляком не как посол с белым флагом, а из личной выгоды. То есть перекинулся, так сказать, на другую сторону баррикады.
– Оскорррбитеррь! – выкрикнул задетый за живое Дроп. – Смеррртеррьное оскорррбррение! – Он беззвучно захлопал клювом, лихорадочно и безрезультатно отыскивая нужные слова. – Очищай рристаррище!
– Что‑что? – удивился Збрхл.
– Он хочет вызвать тебя на смертный бой, – пояснила Ленда. Дебрен удивленно взглянул на нее, но она этого не заметила, обратившись к сидящей на балке птице: – Имеешь полное право, Дроп, но хочу просить тебя отказаться от драки. Понимаешь, Збрхл чересчур долго вращался среди наемников. Перебежчики, то есть ренегаты, в его профессии люди привычные. Я не говорю конкретно о тебе, – опередила она протест ротмистра. – Однако согласись, что смена воюющей стороны, в основном во время осад, печальная повседневность современных войн. Ты читаешь «Солдата фортуны», знаешь статистику. Математическая вероятность того, что это случится, составляет 0,21 в первом полугодии, а затем еще возрастает. Поэтому не пыжься понапрасну. Оба вы мои друзья, и я не желаю, чтобы вы ссорились.
Друзья Ленды малодружелюбно переглянулись, но этим все и закончилось.
– Некоторые связывают такое явление с падением демократии, – заметил Дебрен. – И называют нормализацией. Дескать, деньги закономерно выдавливают из войн идеологию.
– Пожалуйста, без политики, – призвала к порядку Петунка. – Ленда, ты выспросила Дропа. Говори, что и как. Не обижайтесь, господин попугай, так будет лучше.
Девушка кивнула и начала рассказывать. История была короткой: Дроп отвлек урсолюда к восточной части частокола, но не успел увернуться, получил удар лапой и потерял сознание. К счастью, удар был сильный, а частокол рядом – птицу перекинуло на другую сторону, и мутант, не тратя времени на то, чтобы перелезать через преграду и добивать противника, вернулся к дому.
Когда попугай пришел в себя, вокруг было тихо и пусто. Дроп глянул сквозь щель в раме окна, убедился в том, что большая часть соратников выжила, и, не рискнув стучать, принялся потихоньку обыскивать окружение. Вопреки его ожиданиям грифон не прятался ни в закоулках двора, ни в ближайших зарослях. Не было его и на соседствующем с трактиром склоне холма, служившего Писклялку посадочной площадкой и складом боеприпасов, то есть камней. Самих боеприпасов тоже уже почти не было – проклятие не предусматривало превращения «Невинки» в руины путем долговременных налетов, и грифон практически израсходовал весь скромный запас. Дроп проделал несколько кругов над лесом и в конце концов наткнулся на следы кошачьих лап. Они пересекались со следами башмаков, крови и древка топора, ведущих от трактира на запад. Грифон и владелец топора встретились неподалеку от дорожного указателя. Судя по следам на снегу, их беседа была не из дружественных. Человек вначале отпрыгнул за самое толстое дерево, а потом вытоптал вокруг ствола кольцо, кружа так же, как урод, И все время следя за тем, чтобы их разделяла столетняя пихта. Осторожность была не напрасной. Пискляк, хромающий и тоже весь окровавленный, также ползал по кругу, явно выжидая случая для убийственного прыжка.
– Наше счастье, – прокомментировал Збрхл. – С уродиной дело обстоит скверно, ежели он раненого кмета испугался. Помирает, уж это точно. Голову дам на отсечение, что это заслуга моего шлема. Не знаю, заметили ли вы, но уже здесь, когда мы бились, он чувствовал себя паршиво.
– Возможно, – проворчал Дебрен. – Но боюсь, по кругу он ходил, чтобы напугать, а не убить.
– Похоже, ты правильно боишься, – вздохнула Ленда. – Потому что в конце концов они разошлись по‑доброму. Только кмет удалился вприпрыжку. Беседа явно придала ему сил и храбрости. Он помчался к мосту. А грифон вернулся к пещере – и не бегом, а шагом, поэтому Дроп его догнал. Ну и они поболтали малость.
Из описания беседы следовало, что Пискляк не имел враждебных намерений, хоть наличие хитрости в его стратегических планах было достаточно очевидно. Он спокойно выслушал объяснения попугая, а затем заявил, что его предыдущее предложение остается в силе. Чужаки выезжают на рассвете. Выседелы остаются. Все довольны.
– Это все, – закончила Ленда. – О возмещениях и контрибуциях не было речи, что упрощает дело. Мы можем сейчас же принять решение и еще успеем немного вздремнуть. До рассвета осталось три клепсидры.
– Умные речи, коза. Я здесь с Петункой посижу, в трудное время поддержу присутствие духа, – Збрхл покосился на Йежина, – а ты и вправду дуй наверх. Ложе согрето, лезь под перину и спи.
– Сначала решение, – напомнил Дебрен.
– А что тут решать? Мы уже все решили: остаемся и ждем, пока бестия подохнет.
– Погоди, мишка, – опередила магуна Петунка. Удивительно мягким и одновременно суровым тоном. – Ленда, в постель! Ты еле на ногах стоишь, того и гляди свалишься. Без всякой пользы, так как решать не тебе.
– Потому что бабы лишены права голоса? – ощетинилась девушка. – А почему ты Дебрена под ту перину не гонишь? Он тоже сидя засыпает! Глаза у него в два раза уже моих!
– Именно поэтому. Потому что у тебя глаза большие и синие, из тех, которые и самого разумного парня в дурь вгоняют. А «Невинка» – трактир порядочный, в нем девкам парней под перину не запихивают. Особенно перед дорогой – долгой и, возможно, рискованной. Вам обоим необходим сон, а не…
Она милостиво замолчала. Дебрен хмурился.
– О какой дороге ты говоришь?
Трактирщица переждала, пока беспокойство не передастся остальным. Это было умно. Когда она наконец заговорила, ее слова прозвучали гораздо убедительнее.
– Это мой дом, моя судьба и моя семья. Я ничего не должна объяснять, но поскольку считаю вас друзьями, то причины изложу. Однако это не изменит самого решения. И поэтому ты спокойно можешь идти спать, моя милая.
– И не подумаю, – решительно проговорила Ленда.
– Мне было бы легче объяснить, – Петунка многозначительно глянула на картину с нагой княжной, снимающей проклятие с трактира. – Девочкам не пристало вникать в некоторые проблемы.
– Сама ты девочка!
– В том‑то и дело, что нет, – спокойно сказала хозяйка.
Ленда стиснула руками край лавки. Было ясно, что она не отступит. Петунка слегка пожала плечами и перевела взгляд на Дебрена.
– Я решила, – заявила она, – что вы выедете на заре. Так для всех будет лучше. Йежин умирает, мне Пискляк ничего плохого не сделает, на вас, если вы уезжаете, нападать незачем. Нет никаких причин…
– Фигня! – прервал ее возбужденный ротмистр. – Есть, и к тому же чертовски серьезная! А именно – мое слово!
Петунка какое‑то время глядела на него. Глаза были серые, очень грустные. Ночь была исключительно темная, и они не жалели лучин, но, хоть комнату и заливал свет, в ее взгляде света не было.
– Ты поклялся из‑за меня. С ходу, непродуманно. Вдобавок причиной был не грифон, а Дебрен, раздолбавший дверь. Из милосердия я не упоминаю о щепке в заду, хоть и следовало бы, потому что когда слово берут обратно, то знатоки считают нужным как следует подумать о причинах и намерениях. А щепка в заду… ну что ж, если ты из‑за этого станешь драться, то тебя ни и один приличный кабак не впустят. Потому что и в них порой случается, что новая лавка гостя занозой угостит. А новые лавки – не редкость, потому что старые быстро выходят из строя. Известное дело, в драке они полезны, а оружием не считаются, и телесные повреждения приходится под другие параграфы подводить. Я помню, Йежин, когда еще на курсах был, сказал, что средняя лавка выдерживает всего лишь…
– Петунка, – мягко прервал ее Дебрен. Она умолкла.
– Слово – это слово, – буркнул Збрхл. Было видно, что аргументы его убедили. Отсюда и скверное настроение.
– Правда, – согласился магун. – И правда то, что есть слова, которые можно взять обратно, не нанеся ущерба чести. Так, может, выслушаем Петунку до конца. Она наша подруга, не забывай. И мудрая женщина. Не думаю, что она хочет поставить тебя в неловкое положение.
Он в душе поздравил себя: они тут же переглянулись, трактирщица покраснела, а Збрхл сжал губы.
– Для начала я должна перед вами извиниться, – грустно улыбнулась Петунка. – Надо было подумать о замостниках, предостеречь… Глупая я баба…
– Это те приспешники грифона? – догадалась Ленда.
– Не все. Замостье – большая деревня. Но поскольку разрослась она за счет нашего несчастья, то и большинство замостников с грифоном втихую общаются. Особенно те, которые специализируются на земледелии и услугах. Овцеводы – те не так, но этих‑то горсточка осталась: покойный Доморец большинство с сумой по миру пустил. Однако в принципе деревня неплохо на проклятии наживается. При Петунеле там всего два шалаша было, в которых смолокуры жили. Потом Претокар провел через пустошь королевский тракт, мост поставил… Сразу же инвесторы появились: кузнец, колесник, корчмарь и поп. При демократии у них даже школа была, но теперь она заперта, потому что случилось общее демографическое падение и реформа. И старосту себе завели того, усатого, которого Дебрен колом по горлу… Кстати, поздравляю! Ты правильно выбрал место, мэтр, именно горлом‑то он был особенно силен. За счет горлохватства долгие годы на должности удерживался. Хоть, по правде, теперь вижу, что, возможно, не только горлохватством.
– То есть?
– У нас тут захолустье, – пояснила она. – Тракт не тракт, в глуши живем. Поэтому в Замостье старые обычаи до сих пор блюдут. Сроки полномочия властей: каждые четыре года заново избираются совет и староста, как при демократическом режиме. Ну и против старосты на выборах выступали различные конкуренты. Он славился красноречием, поэтому во время предвыборной кампании многие отпадали, но было несколько таких, которые почти равнялись ему по количеству голосов. По правде‑то, демагоги еще почище его: один обещал, что детишек будет в школу на телеге подвозить, другой – что грифона заставит платить подати… Ну и прочие благоглупости демократические. И представьте себе, перед самыми выборами такой мудрила всегда исчезал. Неизвестно как и куда. Зато безвозвратно.
– Говенный строй – эта демократия, – сплюнул Збрхл. – Помню, как однажды нам в список управления такого выборного кассира ввели. Тоже на четыре года. Через три сукин сын в Теллицию деру дал и живет‑поживает, как король, за счет нашего серебра, которое тайно в тамошних банках держал. Теперь все по‑другому: кассиром не любая лахудра становится. Надобно иметь деревню, замок какой‑никакой… Есть откуда долги тянуть. И не на четыре года синекуру предоставляют, а либо на год, либо пожизненно. Любое решение лучше тех лунных четырехлетий. Потому что за один год наворовать и спрятаться не успеет, а избиратели еще помнят, что он обещал и за что ему следует дать под зад. А при пожизненном назначении даже если крадешь, то понемногу, чтобы раньше времени под собой сук не подрубить. Значит, либо у подчиненных больше шансов ворюгу прогнать и после его правления прийти в норму, либо он обкрадывает их аккуратно, не до последних штанов. А четырехлетие… Есть у нас такая поговорка: «У корыта можно жить не тужить». И другая: «За четыре лунных года станет хряком воевода».
– Мы хотели без политики, – напомнил Дебрен.
– Верно, – поддержала его Петунка. – Я об исчезнувших кандидатах не для того упоминала, чтобы феодализм пропагандировать. Потому что и у него, откровенно говоря, есть свои недостатки.
– Скверная система, – покачал головой Збрхл, – только вот лучшей никто не придумал.
– Вонстон Широкий, – показала свою начитанность Ленда.
– А разве я говорю, что нет? – пожал он плечами. – Я именно Вонстона цитирую. Не такой уж я дурак, чтобы под политического классика подделываться.
– Оставьте в покое политику, – снова напомнил Дебрен. – Мы говорили о старосте и о тех претендентах на должность, которых он втихую пришиб.
– Скорее всего грифону на ликвидацию отправил, – уточнила Петунка. – Демократии свойственно характеры калечить. Вместо того чтобы честно схватить вилы и всадить оппоненту в живот, человек вынужден прибегать к отвратительному обману. Потому что тех, которые в открытую идут и нападают спереди, люди не избирают. Староста это прекрасно знает, поэтому никак не удавалось обнаружить его связи с исчезновением конкурентов. То он на вече, то в паломничестве, то на свадьбе. Никак не меньше десятка свидетелей готовы были головой поручиться, что, когда конкуренты исчезали, его там не было.
– Понимаю. И за это он Пискляку отвечал взаимностью.
– Пожалуй, не только. – Петунка и прежде была не слишком веселая, а теперь посмурнела еще больше. – Тот бес, который Йежина… Это племянник старосты. Второй урсолюд тоже. Вы видели, как крепко они мутировали. От матери унаследовали очень мало. Родня вынуждена была прятать их в лесу, потому что, хоть дядя и занимает солидную должность, соседи наверняка б не удержались и подняли паршивцев на вилы. И правильно бы сделали, потому что мальчишки, когда подросли, нескольких человек на тот свет отправили. Начали с приходского священника, который пытался младшего к истинной вере приобщить и тем самым вернуть его в лоно человеческой расы. Старший ему руку вместе с кропилом отгрыз и сожрал. С той поры они в горах скрываются. Судя по сегодняшним делам… с молчаливого согласия грифона. Однажды румперкский староста хотел снарядить против них карательную экспедицию, но здешний староста отсоветовал, утверждая, что, мол, племянники в лесу поддерживают экологическое равновесие, а когда подрастут, так и разбойников изничтожат. Пискляку свирепствовать не дадут. А тут извольте, выходит, они были с ним в тайном сговоре.
– Старший и младший. – Ленда нахмурила брови. – Значит, не близнецы? Получается, старосте или очень уж храбрая невестка досталась, или шибко глупая. Дважды кряду позволить медведю в бору на себя… залезть… Ну‑ну.
– Она была и храброй, и глупой, – согласилась Петунка. – Но проявлялось это не в блуждании по лесу, а в том, что своего законного своевременно супом из мухоморов не отравила или же не придушила, когда он вдрызг пьяным валялся. К тому же не послушала советов моей матери, которая научила ее нескольким действенным противозачаточным способам. Потому что это он, муженек родной, ей уродцев смастерил. В пуще медведь не ее, а ее свекруху прихватил. Просто в первом поколении верх взяли человеческие гены, а в старостовом брате мало от медведя было. Ну, просто иногда на четвереньках по деревне мотался и рычал – так при его любви к меду это никого не удивляло. То, что он обросший и кудлатый ходил, тоже не шибко странным было: происходило все это при демократии, а как в те времена скверно было с бритвами и мылом, известно. А вот когда жена принесла ему первого ребенка, всего в шерсти, тут‑то и подтвердились сплетни о его происхождении. – Петунка вздохнула. – Не везет с детьми в ихнем роду. У старосты только одна девочка родилась, да и та…
– Слышал. – Дебрен немного помолчал, потом спросил: – Почему мы о них заговорили?
– Ты слышал, что Дроп о том мерзавце с топором говорил. – Она непроизвольно помассировала бок, в который пришелся удар топорника. – Могу поспорить, он прямиком в деревню погнал.
– Рррразумное ррррассуждение, – закивал Дроп.
– Спасибо. С тобой грифон распрощался, вот и пришлось ему с вестью человека послать. Не знаю уж, как они договорились, но…
– Ррррукопррикррадство. Пррррецедент подтверрржден.
– Жестами, – пояснила Ленда. – Уже и раньше случалось, что он без помощи Дропа общался с людьми.
– Благодарю. Но, – закончила Петунка, – все очень просто, и долгие объяснения ни к чему. Пискляк, вероятно, приказал доставить из деревни всех способных держать оружие. И, насколько я знаю замостников, они пойдут.
– А ты не преувеличиваешь? – скептически поморщился Дебрен. – Кое‑где ходят слухи о людях, сотрудничающих с нечистью. Однако втихую. И никогда – всей деревней.
– У рода старосты огромное влияние. А из них выжили брат, жена и распутная доченька. Вероятно, жаждущие отомстить за убитых родственников. Ну и заинтересованные в том, чтобы все оставалось по‑прежнему. Не забывай: своим благополучием деревня обязана королевскому тракту. А без грифона тракт придет в упадок. Поэтому им нетрудно будет собрать народное ополчение.
– Петунка права, – поддержала трактирщицу Ленда. – А ты, Дебрен, забываешь о том, что вы со Збрхлом здесь одним махом, ну… замахнулись и на власть, и на ни в чем не повинных штатских. Да еще и браконьерством погрешили – я о медведях говорю. Они медведями только наполовину были, значит, если просуммировать, то одного медведя здесь убили. А известно, что медведь находится под особой защитой. Короче, ни о каком сотрудничестве с нечистью можно не говорить. Гражданская стража схватит вас как самых обыкновенных злоумышленников. Вполне законно.
– Погоди, погоди… «Вас»? То есть меня и Збрхла? Это что же получается, я того урсолюда во дворе?..
– Я, – пожала она плечами. – Только без свидетелей, и вдобавок я баба. Никто не поверит, что баба такую бестию прикончила. На вас запишут.
– Что ты такое надумала? – нахмурился Збрхл.
– То же, что и Петунка: вас отсюда отправить. У нас два коня. Гензу уложите, как раньше, ты на здорового сядешь. Дебрен возьмет хромого за узду – и в путь.
– Петунка, – опередила магуна хозяйка, – не совсем это надумала. Петунка на спине у хромого видит Ленду.
– Я тебя одну не оставлю, сестра, – спокойно заявила девушка. – Это во‑первых. А во‑вторых, на хромом коне никто не поедет. Чтобы конь перед развилком пал? Пол‑Гензы нести – одно дело, но еще и меня вдобавок… А в‑третьих, что самое важное, мне незачем отсюда бежать. Я за частокол носа не сунула, я человек нейтральный.
– Прежде всего – глупый! – Дебрен не мог усидеть на лавке, тем более что от девушки его отделял Збрхл. – Ты представляешь себе, что такое городской суд? Думаешь, кто‑нибудь захочет выслушивать твой треп о нейтральности и о том, что ты держалась по другую сторону частокола? Ты что, только вчера на свет родилась? Когда разъяренная толпа на девку нападает, то прежде всего… – Он осекся, вспомнив, с кем говорит.
– Замолкните и послушайте наконец меня, – буркнула Петунка. – Это мой дом, мое проклятие и мои заботы. Внучки у меня нет, потому что эти дурни, Вацлан и Роволик, поклялись не касаться женщин, пока жива мать. Я всеми силами выбиваю это у них из голов, но пока что впустую. А в результате двинуться отсюда не могу. По крайней мере пока грифон, хранитель заклинания, жив и может меня защищать.
– Защищать? – заморгал пораженный ротмистр.
– Да, – зло бросила она. – Что, и ты только вчера на свет родился? Не знаешь, как порой все в жизни перемешано? Именно так, медвежонок. Он меня от самосуда защитит, а ты, защищая, можешь до смерти довести. Ты в чем поклялся? В том, что грифона обезглавишь? Прелестно, а вот скажи, что делать с крестьянами, которые свою судьбу с королевским трактом связали?
– Наклал я на крестьян! – Збрхл по примеру чародея тоже вскочил с лавки. – Отодвигай баррикаду, Дебрен! Я выхожу! Прикончу бестию, башку на дорожный указатель наколю и снизу повешу четвертую табличку, из которой эти бездельники смогут узнать, что от них останется могильщикам, если они на полмили к трактиру подползут.
– Шикарный план! – насмешливо бросила Ленда. – Жаль только, не учитывает демографического кризиса. И того, что из‑за отсутствия школы на тебя нападут безграмотные.
– Что означает башка на столбе, поймет каждый!
– Сначала надо заиметь башку для водружения на указатель. А ты можешь самое большее воспользоваться урсолюдскими или, скажем, старостовой. Этим кметов не удержишь. В душе некоторые обрадуются, но ты чужой, а они, что ни говори, свои, и поэтому тебя, а не головы, на вилы поднимут, чтобы в навозной жиже утопить.
– Промой уши, коза заумная! Я ж сказал: сначала Писклява прикончу!
– Не прикончишь – он на поединок не выйдет.
– Прррравда, – поддержал девушку Дроп. – Аварррийное ррешение. Вррраг грррозный, грррифон дрррузьями штурррмует. Сам перррсонаррьно в ррррезерррве. Ррррешение стррратегический советник ррразрработарр.
– Пропади вы… – выругался ротмистр, бессильно опускаясь на лавку.
Какое‑то время стояла тишина. Петунка, воспользовавшись паузой, повернулась, отерла пот со лба умирающего.
– Раз уж мы знаем что к чему, – проговорила она, откладывая тряпочку, – то я скажу вам, почему так решила. Относительно вашего отъезда вместе с Лендой.
– Нет… – Девушка и Збрхл начали было протестовать слаженным дуэтом, и оба умолкли, видя властно поднятую руку.
– Убедительно прошу выслушать. – Петунка немного переждала и тихо усмехнулась: – Благодарю. За то, что вы сделали и что собираетесь сделать, благодарю еще больше. До вчерашнего дня у меня вообще не было друзей, сегодня появились трое, – она замялась, глянула на попугая, – четверо. Это великое счастье. Я не позволю, чтобы оно обернулось несчастьем. О бабушках я рассказывать не стану. Только о своем опыте. Вы уже знаете, чем кончилась инициатива моей матери. Целое состояние истратила на бесяра, залезла в долги, а в результате? Раненый грифон, мертвый ведьмак, нападение бельничан, опозоренная Петунка. Конечно, была и польза. Родился Вацлан. Но цена… ну, дорого я заплатила, Потом моему брату, Цедриху, пятнадцать лет исполнилось, и он счел себя взрослым.
– У тебя есть брат? – насупился Збрхл.
– Был. Именно об этом я и говорю. Был. Родитель его – кто‑то из тех, кто на Серославу охотился. Цедрих был такой же, как и ты: глупый, зазнаистый, уверенный в своей силе и в том, что в жизни ему удастся все. Только у него тогда еще следы материнского ремня на заднице не побледнели, поэтому поход на грифона он организовал втайне, и узнали мы об этом уже после случившегося.
– Поход? Значит, не в одиночку?..
– Собрал на бельницкой стороне самых что ни на есть забиячистых забияк. Сопляк был, но в нем всегда дремали задатки предводителя. Только вот в людях он не разбирался. Ну а тогда, в первый раз, вдобавок на скверного коня поставил. Профессионалов навербовал, это верно, да беда в том, что мало идейных. Они с ним пошли, клюнув на обещание хорошей добычи, а не потому, что приличный человек обязан уничтожать чудовищ. Ну и вся кампания потерпела крах, потому как у Доморца, старого и больного, голова на плечах еще держалась.
– Устроил им ловушку? – догадался Збрхл.
– Убрался из пещеры. Со всем имуществом. Так вот, попросту, охотники нашли горстку овечьих костей и несколько свежих куч, для посмешища наделанных поперек тропинок. Вот и все. И никакой добычи. В смысле – трофеев. Цедрих клялся, что грифон‑де богатый хозяин, они пошли, потратили время и деньги и… ни хрена не получили.
– Но никто не погиб? – уточнила Ленда. Трактирщица покачала головой. – Ну, так не такой уж трагической была та экспедиция…
– Просто охотники Цедриху морду набили, – спокойно прервала ее Петунка. – А вот «Невинку» разграбили и меня чуть не до смерти затрахали. Их было две дюжины, так что к тому времени, когда последний кончил, первый опять разохотился. На половине второго тура я полностью сознание потеряла, так что не знаю, сколько раз…
– Хватит, – прохрипел Збрхл.
– Нет, мишенька. Не хватит. Меня это тоже не радует, но я докончу, потому что история эта поучительная и требует соответствующих выводов. Так вот, не «залюбили» они меня вусмерть только потому, что Доморец наконец‑то башку из леса высунул, прилетел и камнями с неба банду разогнал.
– Трус вонючий…
– Политик, мишенька. Двух зайцев одним махом убил. А глядя перспективно, даже трех. Во‑первых, всем надолго охотиться расхотелось – кому от страха, кому из‑за невыгодности. Во‑вторых, я забеременела. – Збрхл с трудом сглотнул. – Было это в 1437 году, через шесть лет после того, как мерзавец убил Роволетто. Тогда я ему наврала, что скорее себе кое‑что зашью, нежели мужчину в ложе пущу. Опасаясь, что сготовлю такую же судьбу дочке.
– И за… – Ленда охнула, побледнела. – Зашила?!
– Идиотка, – фыркнула хозяйка. Больше никто ни о чем не спрашивал, поэтому она немного переждала и уже спокойнее продолжала: – В «невинности» я шесть лет прожила. Я не про трактир говорю. Тяжко было, потому что мне еще и тридцати не исполнилось, тянуло меня, как всякую нормальную бабу. Но я уперлась. К посетителям мать выходила либо Цедрих: я целый год ежедневно к ручью ходила холодные ванны принимать. В конце концов Доморец должен был сообразить, что нашему роду грозит угасание, ну и воспользовался оказией.
– А третий заяц? – спросил Дебрен после недолгого молчания.
– Ему было кого в заложники брать, когда павлиниха яйцо с Пискляком принесла. Потому что и второе насилование принесло мне хоть какую‑то каплю меда в бочку дегтя. Родила я доченьку. И не могла на нее нарадоваться. Недолго, факт. Если б могла выбирать, то никогда… Но она была, была… Почти целый год. Целый год я была почти счастлива. Потому что и от чувства вины освободилась. Мальчики были еще маленькими, но Цедрих уже влюбиться успел. По правде, тот поход он и организовал‑то лишь ради того, чтобы покрасоваться перед возлюбленной. И…
– Дурной молокосос, – проворчала Леда. – Надеюсь, ты ему крепко всыпала.
– Всыпала, – странно улыбнулась Петунка. – И даже очень крепко. Но не тогда. Тогда… мне полегчало. Он ведь был моим любимцем. Шальной, правда, но такой добрый… Это он первым решил отказаться от любовей, пока я живу и сама дочери не рожу. Знаешь, что значит такое решение для пятнадцатилетнего влюбленного мальчишки? Это все равно как если б он ради меня руку себе отрубил. И даже больше. А он поклялся – и все тут. Боялся, что если ему жена дочку родит, то меня грифон, как уже ненужную, убьет.
– Дерьмо и вонь, – прошептал Збрхл.
– Я родила здоровую девочку, и он тут же женился. Словно предчувствовал, что у него это единственный случай хоть немного счастья отведать.
– Что случилось? – тихо спросила Ленда.
– Осенью 1439‑го, той памятной, которую называли Осенью Королей, Доморец украл мою маленькую. Весь западный Виплан с ума сходил от радости, а мы тут слезы лили. В марте я узнала, что она умерла. В апреле появился Йежин и почти из петли меня вынул, потому что я была уже на пределе. Потом в Бельнице монархию восстановили, на престол взошел Гвадрик и, желая показать себя мужественным владыкой, напал на Морвак. Цедрих встал во главе крестьян и…
– Цедрих? – прервала ее Ленда. – Сопливый мальчишка против князя? Во главе?
– Ему уже восемнадцать стукнуло. Жена. Несколько бельницких грабителей на счету. Ты не думай, он не простил того, что они со мной сделали. Нашел нескольких. С малых лет с луком тренировался, с топором… Ну и, как я сказала, проявлял талант командира. А поскольку других желающих не нашлось – начался послеперестроечный хаос, – Цедрих скликал народ и встал на пути Гвадрика.
– Безумие, – покачал головой Збрхл. – С крестьянами против регулярной армии… Дурной сопляк.
– Дурной, – согласилась Петунка. – Но… у него выхода не было. Он хотел воспользоваться самым крупным шансом, выпавшим впервые за двести лет. Вдобавок с ворожейкой посоветовался. Самой авторитетной во всей округе. Я думала, что она ему ушат холодной воды на распаленную голову выльет… Дьявольщина, ведь я же сама его к ней послала! Не иначе как у меня язык дурной усох. Он поехал и вернулся веселый. Ворожейка трижды повторяла ворожбу и…
– И за три раза плату насчитала? – догадался Збрхл.
– И это тоже. Но два с половиной раза у нее получалось, что проклятие с «Невинки» и рода снимет именно кто‑то из нашего поколения. И не сам лично, а с помощью чужих, хоть и одной крови.
– То есть… морвацких соплеменников? – Ротмистр почесал в обросшей голове. – Но почему два с половиной?
– Таковы уж ворожейки, – просветила его Ленда. При этом мина у нее была как у человека, которого от плевка удерживают только хорошие манеры. – И вообще большинство владеющих магией. Сначала тебе златые горы наколдуют, прежде чем однозначный ответ дадут. Знаю я их немного, пройдох.
Все долго ждали. И не дождались – она не добавила, что Дебрена к этой компании не причисляет.
– Ну да, – прервала неловкое молчание Петунка. – Ворожба, как известно, однозначной не бывает. Но эта почти однозначной была. Хотя бы в отношении поколений. Цедрих уточнил и получил ответ, что речь идет о нас. То есть конкретно о нем, потому что у мамы только двое нас было, а я ведь баба, куда уж мне воевать. Или, к примеру, оружие. – Она указала на лежащий на стойке музер. – У него была именно эта кудабейка, когда он о будущем спрашивал. Вы же знаете: при демократии требовалось иметь разрешение на оружие и надо было здорово потратиться, чтобы появляться на людях с нормальным арбалетом. Ну а музер удобно держать за пазухой… Ну, не важно. Кажется, ворожейка руку на кудабейку положила и сказала, что, если это оружие правильно нацелить, оно судьбу нашу изменит. Проклятие снимет, хоть и не напрямую. Цедрих мог понять это так, что если он бой начнет выстрелом из кудабейки, то все кончится добром. Но по правде‑то, все решило последнее видение ворожейки. Явился ей мост, окропленный кровью бельницких князей. А по другим ворожбам у нее вышло, что это окропление переломит пролет. Ну и она клялась, что видит недалекое будущее, Цедриха на мосту и кровь княжескую.
– Княжеская кровь мост переломит? – тихо спросила Ленда. – Так она сказала? Ты уверена?
– Что ей конкретно привиделось? – наморщил лоб Дебрен. – Мост как мост, а кровь? Что, голубая была? В руны складывалась? Того, кто эту кровь пролил, как я понимаю, в видении не было?
– Не знаю, – проворчала Петунка. – Может, она все придумала, болтая, что в голову придет. Знаю только, что мы ей поверили. Мы – и все кругом. Да так, что Цедрих изменил планы баталии. Вместо того чтобы сразу мост разрушить, наши начали окапываться на южном берегу.
– Он собирался разрушить мост?
– А ты думаешь, зачем он в эту авантюру ввязался? Не из патриотизма же! Его родитель из Бельницы родом, нас, как бы там ни было, во все беды морвацкий владыка вогнал. Вдобавок Цедрих при демократах в школу ходил, и ему в голову вколотили, что если феодалы дерутся, так это их личное дело и простому человеку незачем в их авантюры вмешиваться.
– Правда, – поддакнул Збрхл. – Одурачили народ этой демушной пропагандой, аж вспоминать противно. Знаешь, коза, – обратился он к Ленде, – что тогда хроники обязательно под каждым заголовком писали? «Демократии всех стран, объединяйтесь». Бумага, черт побери, дорогая, а эти из номера в номер к объединению призывают, причем крупными рунами.
– Во всяком случае, – гневно взглянула на него Петунка, – раньше Цедрих в политику не вмешивался. Но когда подвернулась возможность напасть на мост группой, да еще и под королевский трибунал не угодить… Только из‑за этой чертовой ворожейки до уничтожения дело не дошло. Наши насыпали бруствер из камней, с землей‑то там тяжеловато и…
– Не видел, – удивился Збрхл.
– Видел, – уверила она. – Только в другой форме. После боя камни из этого укрепления Пискляк на окружающие взгорья перетаскал, превратив их в оружие.
– Ага. – Збрхл глянул на дыру в потолке. – Значит, мост защищать они из‑за вала собирались? Ну, ничего не скажу, довольно профессионально. Головной дозор на свой берег пропустить, тылы, скопившиеся на мосту, с флангов обстреливать. Неглупо. Хоть, командуя крестьянами, я бы так рисковать не стал…
– План баталии выглядел немного иначе, – прервала его Петунка с мертвенной улыбкой. – Вначале предполагался поединок.
– Не понял?
– Цедрих надумал вызвать Гвадрика и прикончить его посредине пролета. В результате бельницкая армия, феодальная, а значит, лишенная высших идеалов, в панике разбежится. Потому что без хозяина, интересы которого предстояло защищать, ей не за что будет драться…
– Дерьмо и вонь! – выругался Збрхл. – Вот какой мякиной набили демократы беззащитные детские головы. Разумный, казалось бы, парень, потому как одной с тобой крови, а такое дурное мышление… Ты не могла ему объяснить, что…
– Я себя что‑то плохо чувствовала. Ослабела немного… – Она заметно покраснела, и Дебрен подумал, что, возможно, не только болезнь тогда удержала ее от того, чтобы воззвать к разуму брата. В конце концов, она была старше, на несколько лет дольше впитывала демократическую пропаганду. – Слишком поздно на мост собралась. Не знала, что он намерен Гвадрика на бой вызвать. Мне он сказал, что попытается пристрелить князя из‑за бруствера. Даже раздумывал, не будет ли слишком далеко, если из кудабейки.
– Любительщина, – вздохнул Збрхл, покачивая головой.
– Теперь‑то я это понимаю. Но тогда план вовсе не показался мне глупым. Первоначальный, значит.
– Разрушение моста? – уточнила Ленда.
– Нет. Убийство Гвадрика, когда тот во главе армии галопом ворвется на мост.
– Князь, галопирующий во главе армии на мосту?! – Збрхл аж схватился за голову. – Сколько же вам в то время было лет?! По шесть?! Нет, что я говорю… Моя средняя в шесть из школы с грохотом вылетела!
– Это аргумент? – переспросил Дебрен.
– А как же! Ее выгнали за рисунок. Училка, чтобы памятную годовщину отметить, велела ребятишкам нарисовать громкую победу Претокара Великого под Черной Горой. Моей девчоночке кол влепила за то, что на ее картинке короля из‑за спин гвардейцев не было видно, а сами гвардейцы едва‑едва кончики копий из‑за обоза и пехоты высовывали. Впрочем, и пехоты было почти не видно, потому что Дагмарочка всюду в основном пыль намалевала, всю коричневую краску истратила и половину желтой.
– Неудивительно, что кол заработала, – пожала плечами Ленда. – Я глазами воображения вижу это произведение. И не стану говорить, с чем оно у меня, учитывая колористику, ассоциируется, а то еще меня тут кто‑нибудь в антиморвацкости обвинит и… хм‑м‑м… поливании дерьмом национальных святынь.
– Замолчи, коза дурная. Картина отличалась реализмом и знанием дела. На что Дагмушка вежливо обратила внимание училки. В тот день наши отряды именно в таком строю стояли, за что знатоки очень хвалят Претокара. Да и пыль, поднятая искусством наших магов, немало помогла в победе. Однако училка запретила ей, соплячке, дерзить и сказала, что она оскорбляет величество, помещая короля сзади, откуда он может видеть не битву, а в лучшем случае конские яблоки. На что Дагмушка храбро возразила, что короли и прочие владыки к виду дерьма привычны, поскольку ежедневно в нем копаются, так как искусство правления чистым не назовешь. И что по‑настоящему оскорбить величество можно, изобразив Претокара кретином, мчащимся в атаку во главе войска.
– Вот паршивка, – покачала головой Ленда, улыбаясь себе под нос.
– В конце концов разругались они жутко, потому что Дагмушка хоть была девочкой тихой и скромной, но очень меня любит и терпеть не может, когда кто‑нибудь при ней подрывает авторитет отцов. А училка подорвала, утверждая, что битвы выглядят совсем не так, как говорю я, о чем ей хорошо известно, ибо она изучала классическую живопись в самой дефольской Гаге. На это моя девчоночка, цитируя отца, сообщила, что с военной точки зрения классические картины не стоят тех досок, на которых их малюют. За что получила второй кол и вылетела за дверь.
– Тебе надо жениться, мишенька, – мягко и грустно улыбнулась Петунка. – Девочкам нужна женская рука хотя бы для того, чтобы они такими задиристыми не выросли.
Збрхл бросил на нее странный, вроде бы рассеянный взгляд.
– Ты так думаешь?
– Детям оба родителя необходимы. Как человеку две ноги, чтобы прямо по жизни идти. Если б у нас с Цедрихом отец был… я не говорю, что обязательно родной… но если б вообще мужчина в доме был, вероятно, тот бой на мосту по‑иному б сложился. Но нас воспитала женщина темная в военных делах, как та учительша. Мы свято верили, что война выглядит так, как ее на картинах рисуют. Что вождь мчится в атаку первым, в серебристых латах, возможно, даже в короне вместо шлема, а армия бежит следом. И что самые консервативные князья готовы по древнему обычаю перед боем поднять перчатку вражеского вождя и выйти с ним один на один, чтобы не проливать попусту кровь своих солдат. Мы именно на этом весь свой план построили, – горько добавила она.
– Не занимайтесь самобичеванием, – буркнул Дебрен. – Поумнее тебя люди на ошибочной ворожбе обжигались. К тому же и сама идея была не совсем бессмысленной. Вспомни, когда это происходило. Первый год свободы, феодализм надо заново возводить, от основ, после семидесяти лет демократии. Владыки, даже из древних родов, весь опыт растеряли. И – не будем себя обманывать – демократизовались, как все остальное. Я помню, как это выглядело. Порой смешно. В Старогуцке король не то что в бой – даже в отхожее место в короне ходил, так как полагал, что именно так и следует. С придворным церемониалом большинство было знакомо по дедушкиным россказням или по восточным романам – более серьезной литературы цензура не пропускала. Многие годы рыцари шиковали, нося с рейтузами белые портянки, к тому же так, чтобы конец портянки обязательно из голенища выступал, а то и вообще болтался. Из‑за отсутствия современных образчиков обращались к еще ранневековым, потому что, по правде‑то говоря, Запад из ранневековья прямо в демократию сиганул. Поэтому не так уж глупо было ожидать от новоявленного князя, что он напялит на голову корону и помчится в бой впереди своего войска. Некоторым и сегодня кажется, что феодальные схватки ведутся именно так.
– Благодарю, Дебрен, – Столь длинное повествование вполне заслужило улыбку Петунки, хоть и грустную. – Заниматься самобичеванием я не стану, но тогда из‑за глупой бабьей легкомысленности я потеряла брата. Если б чуточку раньше на мост успела… Но, дурная корова, я начала переодеваться. Ну как же, к народу идешь, к тому же такому многочисленному, нельзя выглядеть неряшливо. И опоздала. Когда я к укреплениям подбежала, Цедрих уже на мост вступал.
– Гвадрик поднял перчатку?
– Мы так думали. Бельницкий авангард стоял еще под Осыпанцем, герольд, которого Цедрих послал, живым вернулся и без перчатки… Если б я успела, я б остановила его, но он был один, поэтому взял кудабейку и пошел.
– С кудабейкой на князя? – поморщилась Ленда. – Как же он все это себе представлял? Что они стреляться станут? Так Гвадрик опозорился бы на века! Известно, как выглядят поединки: двое мужчин встречаются, вооружившись мечами, чарами, а то и просто без оружия. Но стрельба? Ну что можно таким манером доказать? Самое большее, что ты лучше стреляешь. В таком бою героя может убить любой сопляк. Или баба. Никогда не слышала о более дурацком способе решения споров. Даже знаменитый Бобин Чапа, когда хотел доказать, что в рейтузах у него то, что надо, хватался за дубинку или за меч, но не за лук.
– Пожалуй, да, – согласилась Петунка. – Но та засранка ворожейка так у нас в головах все поперепутала… Ну и вызов предполагал любое оружие. Дерется кто чем хочет. Не забывай, речь шла не о классическом поединке, а о вступлении к правильному международному бою. А в боях можно бить врага чем угодно.
– Ну, рассматривая с этой стороны… И что, Гвадрик вышел на бой?
– Нет, – тихо сказала хозяйка. – Герольд, простой кмет, тоже дело испоганил. Ихнего вождя вызвал от имени Цедриха, жутко заикаясь и путаясь, и из‑за этого волнения не очень хорошо запомнил, что ему бельничане ответили. Понял сам, а вслед за ним и Цедрих, что Гвадрик вызов принимает, однако независимо от результата поединка наступление не прекратит. Ну и когда с той стороны рыцарь в латах направился к мосту, двинулся и мой брат.
Она замолчала и устремила взгляд в пустоту. В далекое прошлое, которое для Петунки никогда не могло стать слишком далеким.
– Это был не князь, – сказала Ленда.
Трактирщица вздрогнула, с трудом улыбнулась.
– Верно. Герольд вызвал вождя, не назвав, кажется, имени князя, ну так на мост помчался вождь. Офицер, командовавший ротой разведчиков. И, кстати, в легком панцире, прикрывавшем не все тело, как это бывает у разведчиков, но Цедрих в любом случае не справился бы. Он выстрелил, а тому хоть бы хны, только быстрее погалопировал. Столкнулись они на середине моста, но поскольку Цедрих был не на коне… – Петунка ненадолго замолчала. – Из‑за этой чертовой ворожейки он даже не очень сопротивлялся. Не мог поверить, что… Ну и в фехтовании тоже не силен был, а тот, конный, профессионал из элитного подразделения… Мы и оглянуться не успели, как он Цедриха рукоятью оглушил, перекинул через луку седла и увез на северный берег.
– Живого? – Збрхл гневно нахмурил брови. – А вы на бруствере торчали и глазели, ничего не предпринимая?
– Это была сборная компания, медвежонок. Простые крестьяне. Да и не так должен был бой выглядеть. Когда мы неожиданно лишились вождя, то даже самые храбрые поглупели. Я сама… Ведь это же был мой брат, я его любила, жизнь бы за него отдала. А я стояла и глазами хлопала. Как только пришла в себя, выхватила у кого‑то вилы, но тот разведчик уже коня разворачивал. Догнать его шансов не было. И тем более мне, только что прибежавшей через сугробы из трактира. Я так запыхалась, что посреди моста растянулась бельничанам на посмешище. И долго подняться не могла. – Она тяжело вздохнула. – У них были лучники, но никто стрелы не выпустил. И когда пехота двинулась, то тоже никто… Да и неудивительно. Баба, течет из нее все, что только можно: слезы, сопли, кровь… Лежала я там, плакала, сама не знаю, от стыда ли, от злости, а они попросту мимо пробегали, и никто ни алебардой, ни пикой не угостил. Только один вилы у меня вырвал и с моста сбросил.
– По нашу сторону гор, – тихо сказала Ленда, – женщин уважают.
– Мужики и бусинки не выстояли, – продолжала Петунка. – Когда Цедрих пал, началась паника, и, по правде‑то, те, что дрались на бруствере, сопротивлялись только потому, что в этой неразберихе сбежать не могли. Тесно там было, перед мостом.
– При такой позиции, – болезненно простонал Збрхл, – хорошая рота могла бы целую армию задержать. Не навсегда, конечно, но на клепсидру‑другую…
– Цедрих задержал. До следующего утра.
– Э? Как это – задержал? Ты же говорила…
– Мост вмешался? – спросил наугад Дебрен.
– Мост и не шевельнулся… ну, тем, чем шевелят заколдованные мосты. Но Румперку мы уберегли. Цедрих и я. Вдвоем. Ну, может, вместе с той засраной ворожейкой. – Она улыбнулась, на этот раз насмешливо. – Троица дурней, возможно, демократию в Морваке свергла. У нас ведь здесь по‑прежнему демократы у власти были. Нападение Гвадрика сдержала одна из декабрьских метелей, о которых я уже говорила, а прежде всего – смерть Доморца. Впрочем, впоследствии самые умные комментаторы утверждали, что вообще‑то Гвадрик и до пограничных холмов армию б не довел, если б его в большую политику не впутали. Потому что, по правде, вождь он был никакой, княжество очень маленькое, бедное, а он, кажется, с собой в поход трон прихватил, чтобы какой другой претендент не увел. А в Бельнице, вроде бы уже свободной и феодальной, по‑прежнему совройский контингент стоял. И, представьте себе, вместо того, чтобы братских демократов из Правда поддержать или хотя бы город в отсутствие князя ограбить, совройцы пообещали Гвадрику княжество посторожить.
– В то время демократия в Совро тоже уже рушилась, – напомнил Дебрен.
– Но еще не рухнула. И, пожалуй, правы те, кто утверждает, будто демократический интернационал специально Гвадрика в Морвак впустил. Потому что Морвак создавал угрозу извне, а ничто так не сплачивает власть, как совместное вторжение. Правительство Правла могло призвать народ к лояльности и приверженности проверенным структурам, которые одни лишь в состоянии защитить родину. Агитировать, что распрекрасный феодализм вместо благосостояния и телеги каждому несет войну и уничтожение. Потому что если б Гвадриков план удался и Румперка пала, началась бы война. Причем, возможно, общеконтинентальная – в Румперке ведь тоже небольшой совройский гарнизончик стоял. На ход штурма и обороны он никак бы не повлиял, а вот на большую политику – да. Стоило только эти несколько дюжин кнехтов перебить, и Совройский Союз получил бы предлог для вторжения.
– Союз не напал на Восток за время своего семидесятилетнего существования, – скептически поморщился Дебрен. – Хотя порой почти уравнивался с ним по могуществу. Не думаю, чтобы из‑за какого‑то, простите за откровенность, третьеразрядного городишки он решился бы на войну. Причем уже перед своим распадом, когда собственные провинции одна за другой отказывали ему в повиновении.
– Пожалуй, да, – согласился Збрхл. – Но с другой стороны, именно поэтому‑то и мог бы решиться. Сравнивая это с нашей ситуацией, у него, как и у грифона, сидел шлем в кишках, и терять ему было нечего. Я только не очень понимаю, чего ради мы на большую политику съехали.
– А того ради, что Цедрих, – объяснила Петунка, – Гвадрика на той стороне моста до утра продержал. В Румперку подоспели подкрепления, и Гвадрик, не рискуя начинать штурм, повернул обратно. Сразу после этого демократическое правительство в Правле ушло в отставку, и мы стали свободным королевством. Конечно, доказать это невозможно, но если б не те несколько клепсидр, впустую потерянных Гвадриком у моста, возможно, бельницкая армия изменила бы историю мира. – Она озабоченно улыбнулась. – Скорее всего, конечно, нет, но мне хочется в это верить. По крайней мере смерть Цедриха приобретает в таком свете какой‑то смысл.
– Как знать, – серьезно проговорила Ленда. – Может, ты и права. Говорят, экономика и исторические процессы решают судьбы народов, но мне кажется, это немного похоже на корабль. На него действуют могучие силы: с одной стороны – волна, тысячи локтей парусов, с другой – до двухсот гребцов, с третьей – руль с дюжиной блоков, порой чары… И все эти гигантские силы уравновешиваются, позволяя выдерживать курс, а тут вдруг тощенький, малюсенький корабельный мальчишка случайно пережжет свечой рулевой линь, и галера, словно от пинка под зад, поплывет совсем в другую сторону.
– Почему именно галера? – заинтересовался Збрхл без сколько‑нибудь видимых причин, но Ленда слегка покраснела и отвела глаза так, чтобы не встречаться взглядом с Дебреном.
– Не знаю… Когда‑то я читала…
– В таком случае классический парусник был бы послушнее, – принялся поучать ротмистр. – Да и мало у какой галеры парусность доходит до тысячи локтей полотна, и гораздо чаще она управляется румпелем, так что трудно резко сменить курс, не намахавшись как следует кнутом. Но для горянки из княжества, которое не знает, что такое мост, а значит, наверняка и лодка тоже, ты вполне прилично разбираешься в морских делах. Тебе б надо с Дебреном поболтать. – Ленда покраснела еще пуще. – Так странно сложилось, что он именно на галере плавал, хоть в наше время это уже весьма редкий случай. – Збрхл перевел взгляд на трактирщицу. – А ты, Петунка, слушай. Ты укоряешь меня за то, что я, мол, дочек не на тех книжках воспитываю. А что скажешь о родителях козы? Мало того что они заставляли читать о мореходстве девчонку, которая большой реки в глаза не видела, так вдобавок еще и о какой‑то древней рухляди. Знакомство с верленской белюардой, не важно, с козлом она или без, может пригодиться каждому современному человеку. А с кораблем, к тому же таким?
– Оставьте в покое корабли, – предложил Дебрен, которого беспокоило поведение девушки. После того как он заставил себя сказать об инциденте в мойне, она ни разу не взглянула ему в глаза. Правда, вела она себя не так демонстративно, как сейчас, но он все‑таки заметил, что между ними что‑то изменилось. Казалось, легко было предвидеть, что их взаимоотношения явятся Ленде в несколько ином свете, но… Он чувствовал себя неловко. Настолько неловко, что раза два ему в голову пришла совершенно серьезная мысль украдкой воспользоваться телепатией и подслушать, о чем она думает. Теперь его мучили угрызения совести, и, вероятно, поэтому он вступился за явно смущенную девушку. – И не трогай родителей Ленды. Не каждый может купить детям новые книги. Старые – дешевле, а то, что они о галерах, а не о каравеллах… В бедных семьях больше заботятся не о том, про что ребенок читает, а в основном о том, чтобы ему было, на чем научиться читать.
– Благодарю, – пробормотала она, по‑прежнему не глядя ему в глаза. – Я не по морской книге рунам училась, но ты угадал: она была на ярмарке самой дешевой. Именно потому, что напечатана рунами, в то время как в Виплане в ходу в основном западные буквы. Так почему мне было не купить и со скуки не читать после работы?
– Чтение после работы – не умно, – поучил ее Збрхл. – Ну, может, летом, когда дни длинные. Но уже с октября такое чтение вредит глазам, да и кошельку тоже, потому что приходится пользоваться искусственным освещением.
– Я в сентябре покупала, – буркнула Ленда.
– И читала после работы, – снова вступился за нее Дебрен.
– Так я ж и говорю: после работы вредно.
– Да, но в «Кролике» заканчивали… – Он прикусил язык.
Удивленный Збрхл переждал немного, но, не дождавшись объяснения, пожал плечами и успокоился.
– Одного я не понял, – обратился он к Петунке. – Что Гвадрик делал эти несколько клепсидр у моста? Метель его задержала? Или, может, он по лелонской методе свою победу обмывал?
– Я же говорила, – на губы хозяйки вернулась горькая улыбка человека, ухитряющегося смеяться над самим собой, – мы трое своим незнанием и глупостью свергли демократию в Морваке. Конкретно это заключалось в том, что я бельничанам в ноги бросилась, умоляя простить Цедриха.
– В чьи именно ноги? – тихо спросила Ленда.
– А кто его знает? Я ревела все время, сквозь слезы мало что видно. Сверху снег валил, а они в седлах… Знаю, что у самого главного были золотые шпоры. И дорогие латы. А голос староват. Так что, наверное, это был Гвадрик. Я выложила ему, что и как. Искренне, как на духу.
– Сказала, что хотели убить лично его? – болезненно поморщился Збрхл. – Ох, не знаю, умно ли это было.
– Наверное, глупо, – согласилась она. – Хоть я и не об убиении говорила, а о крови, пролитой из‑под сердца.
– Из‑под сердца? – Ленда перестала таращиться на основание ближайшего столба. – Ты ничего не говорила о…
– Прости. Я все еще не могу спокойно… А ведь это важно. Ворожейка толковала о княжеской крови, пролитой на мост из глубины внутренностей, из‑под сердца. Это придало нам смелости, потому что могло быть и так, что Цедрих ранит Гвадрику всего лишь палец. А тут нет – предсказанная рана должна была быть если не смертельной, то уж наверняка тяжелой. Но когда я умоляла смилостивиться над братом, то старалась упирать именно на то, что не в сердце, а где‑то рядом. То есть мы, дескать, покушались не на жизнь князя, а лишь на капельку крови. И не из ненависти, а только потому, что для снятия проклятия надо окропить мост кровью.
– Но Гвадрик не дал себя убедить, – проворчал Збрхл.
– Не дал. Я добилась только того, что он отнесся серьезно к предсказанию ворожейки. Испугался. Ворожейку и в Бельнице знали. Я, как говорится, вешаю на нее собак, но, если забыть о нашем деле, она пользовалась прекрасной репутацией. Поэтому князь приказал поставить палатку на северном берегу и собрал консилиум чародеев. Им предстояло решить, случится ли с Гвадриком что‑нибудь плохое, если он на мост въедет. Консилиум перешел в военный совет, потому что кто‑то высказался в том смысле, чтобы князь остался, а армия отправилась на Румперку без него, либо князю пойти с армией, но не через мост, а объездом… В конце концов досиделись до того, что наемники потребовали увеличить оплату, ссылаясь на неудачный прогноз. Так и совещались, ругались, а Гвадрик все яростнее из своей палатки покрикивал. Я подумала, что с Цедрихом дело скверно, и поставила все на одну карту.
– Надеюсь, ты не?.. – Ротмистр не осмелился продолжить, но именно поэтому все поняли.
Петунка одарила его жалостной улыбкой.
– Мне уже за тридцать перевалило. Я вся обсопливилась от рыданий, ползаю с красным носом, грязная, с детьми… Нет, мишка. Ты очень любезен, но я знаю себе цену. Я даже не подумала идти к князю с такой… взяткой… Он высмеял бы меня да еше и бросил бы кнехтам на потеху. Нет, я не предложила ему себя взамен за жизнь Цедриха. Я пообещала, что если он дарует брату жизнь, то и я жить буду.
– Э? Неужто… Пожалуй, я не понимаю, – признался он.
– Ох, это же так просто! Коли он уже знал о проклятии, то легко было объяснить, что без меня проклятие не удержится. Правда, мне пришлось немного приврать. Дескать, наследование идет только по женской линии. Вацлан бесплоден, а у Роволика наклонности мужеложские, и он от девок как от огня бегает. Йежина с матерью и мальчиками я в лес отправила, поэтому знала, что бельничане не смогут проверить, даже если найдут время и соответствующих специалистов.
– Ты пригрозила, что убьешь себя? – уточнил Дебрен.
– Пригрозила, что из‑за этого проклятие полетит к чертовой матери, а в результате на Гвадрика и на потомков Претокара падет месть грифонов. К тому же откроется более дешевый тракт, вдоль которого обязательно возникнут форты, что никак не входит в стратегические интересы Бельницы. Правду говоря, я плела что на ум взбредет, но княжеские советники слегка перепугались и уговорили Гвадрика даровать Цедриху жизнь.
Теперь и Петунка по примеру Ленды заинтересовалась столом. Однако она сидела напротив и, даже опустив голову, не смогла скрыть внезапную вспышку во взгляде. Тем более что слезы почти сразу перелились через плотину ресниц и потекли по щекам.
– Сукин сын не сдержал слова, – прошипела сквозь зубы Ленда.
Это прозвучало не как вопрос, а в ее голосе не было сомнения, но Дебрена не удивило отрицательное движение золотоволосой головы. Петунка держалась твердо. И у нее позади было одиннадцать лет, чтобы собраться с силами. Если же не собралась…
Он неожиданно почувствовал потребность хлебнуть чего‑нибудь крепкого.
– Сдержал. – Петунка шмыгнула носом, но для человека, у которого по лицу текут слезы, говорила почти спокойно. – Цедриху отрубили руки, которые он поднял на монаршее величие. Выкололи глаза, которыми он собирался монаршием величием любоваться. Вырвали язык, его лживый язык. Кастрировали, чтобы он будущих монархоубийц не наплодил. Все это под наркозом, с участием самых лучших медиков, чтобы его шок не убил. Ему даже приговор не зачитали, потому что сердце могло правды не выдержать. Дали пива с наркотиком, вроде бы как для вечери. – Ленда согнулась пополам, закрыла ладонями бледное как полотно лицо. Збрхл молчал, угрюмо поглядывая на носки башмаков. – Я его очень любила. Не могла… Если б он проснулся и понял… Я не могла для него этого не сделать. И для матери, и жены… Я везла его на санках… потому что они мне, кроме сумки с медикаментами, и санки дали… И все время думала, как все это сказать. Мы вместе планировали, я не выбила у него это из головы, а теперь… У меня ни царапины, а он…
– Я не знал его. – Дебрену пришлось приложить немало усилий, чтобы голос его звучал спокойно. – Не могу за него говорить. Поэтому скажу тебе только от себя: я хотел бы, чтобы мои сестры поступили со мной так же…
– Благодарю. Но ты не должен…
– Он не выжил бы с такими увечьями. Почти наверняка не выжил бы.
– Не надо меня утешать. Я… все это уже думала‑передумала. И знаю, что поступила правильно. Я знала его. Знаю… – Она набрала полные легкие воздуха и медленно выдохнула. – В нашем роду мало кто умирает в постели. Мы с детства знали, что один будет с другого кровь смывать, прежде чем положит тело в гроб. И, пожалуй, даже знали, что именно мне достанется его… хоть он был моложе меня на четырнадцать лет. Но я не думала, что вначале мне придется искать камень в лесу и… – Она обвела взглядом лица собравшихся. – Я никогда никому об этом не рассказывала, только вам теперь. Родным солгала, что вначале он получил удар по голове, и уже потом бельничане так поизмывались над трупом. Невестке я, пожалуй, могла этого не говорить, потому что она вырвалась у Йежина, когда я на мост бежала, и по дороге ее какие‑то мародеры изнасиловали. Нежная девушка была, не то что бабы из рода Петунелы, вот у нее разум и помутился. Потом она все время бегала мыться, пока наконец Пискляк ее у мойни не поймал и со скалы не сбросил. Она у меня на руках умерла. И снова мне чуть ли не радоваться пришлось, что близкий человек у меня на руках умирает, такая она была ломаная‑переломаная.
– Вот видишь, больную женщину, не вашего рода, – покачал головой Збрхл. – А мне ты говоришь: откажись. Да этого подлеца надо по кусочкам…
– По кусочкам‑то я должна была себе язык откусить, а не рассказывать вам это. Потому что получается, что я – грязный соломенный тюфяк для каждого сукина сына, который здесь проезжает, дура и братоубийца. Но вы – мои друзья, и я обязана вам четко объяснить, почему вы должны уехать. И не возвращаться. Никогда.
– Ерунду городишь, – буркнул он. – Никакая ты не…
– Не имеет значения, – мягко прервала она. – В этой истории речь идет о морали, больше не о чем. А мораль такова: из трех попыток снять проклятие каждая последующая заканчивалась хуже предыдущих. Вначале обесчестил один, потом изнасиловали две дюжины, потом мне пришлось брата… Конечно, это меня закаляло. Я кое‑как двигалась, и близким приходилось меня все меньше стеречь, чтобы я с ведром и веревкой не прокралась в конюшню. Но тогда я моложе была. Молодые больше вытерпеть способны, хотя бы потому, что они глупые, наивные и полны надежд. У меня надежд нет. Во всяком случае, не столько, чтобы пытаться снять проклятие.
– Так что? – буркнул Збрхл. – Простыню на дымоход? Делай с нами что хочешь, грифон, ты наш хозяин, а мы рабы твои покорные? Так ты это себе представляешь? Покорно ожидать, пока засранец прилетит и кишки у тебя выпустит? Или у сыновей? А может, прибраться, сказать: «Ну что ж, такова наша судьбина», и поджидать очередного мерзавца, который тебя за горло схватит и выродком осчастливит?
– Збрхл!! – Ленда вскочила с лавки.
– Збрхл… – предостерегающе бросил Дебрен.
– Что – Збрхл?! – Ротмистр тоже не выдержал. – Я что‑то не так сказал? Дерьмо и вонь, вы что, слепые?! Видно же, что в ее пустой башке творится! Сердце у нее куда более золотое, чем волосы, и она хочет пожертвовать собой, лишь бы не подвергать опасности нас. Ты думаешь, я этого не понял, дурная баба?! Я не слепой!
– Но не иначе как глухой, – проворчала она. – Я же говорю: вы – мои друзья, и поэтому я взашей выбрасываю вас к чертовой матери!
– Тоже мне дружба! Зимой, раненых!
– Вы погибнете, а мне опять какое‑нибудь несчастье привалит. Вот какой будет конец. – В противоположность Збрхлу она полностью держала себя в руках. – Поэтому я настоятельно требую, чтобы вы покинули мой дом.
– Меня еще ни один корчмарь из корчмы не выгонял! Не говоря уж о корчмаревой бабе!
– Не кричи на нее, – процедила сквозь зубы Ленда.
– Все когда‑нибудь бывает в первый раз, – спокойно проговорила Петунка.
– Прекратите, – попросил Дебрен.
– Дебррррен прррав! – поддержал его Дроп. – Рррразумно рррассуждаем. Констрррруктивно.
– До сих пор меня еще ни одна курица уму‑разуму не учила! Захлопни клюв, бульонщик!
– На него тоже не кричи, – предостерегла Ленда. – Как раз он‑то разбирается во всем куда лучше нас.
– Эва как! – Брови ротмистра полезли на лоб.
– Похоже, ты не мозгами, а яйцами думаешь, – пояснила она малоприятным тоном. – И, сдается, именно птица нужна, чтобы объяснить тебе, что даже курицы не позволяют яйцам вмешиваться, когда речь идет о серьезных вещах.
– А люди – молокососам, у которых еще молоко на губах не обсохло! Дебрен, отведи ее куда‑нибудь в сторонку и отхлещи по заду ремнем, иначе я не сдержусь!
Дебрен вздохнул.
– Я знаю одно заклинание… – начал было он.
– Дерьмо твои заклинания! Ремнем по заду – и конец!
– Глупый морвацкий грубиян…
– Я хозяйка этого трактира и решительно…
– …которое голосовые связки парализует, – договорил Дебрен.
Внезапно повисла тишина. Ленда даже села. Дебрен переждал немного, потом стащил с баррикады табурет и, усевшись на него верхом на полпути между лавкой и столиком Петунки, заявил:
– Осталось мало времени, а я хотел еще вздремнуть до рассвета. Что бы мы ни решили, лучше быть в форме.
– Правда, – неожиданно поддержала его Ленда. – Давайте договоримся, что и как, и по кроватям.
Она удивила всех, но показал это только Збрхл:
– И что это тебе так вдруг приспичило?
– Захотелось с Дебреном под перину залезть, – насмешливо ухмыльнулась она. – Желаешь еще что‑нибудь знать, или можно поговорить о серьезном?..
– Не о чем говорить, – заявила Петунка не вполне уверенно. – Выезжаете, и конец.
– Поговорить‑то есть о чем, – бросил Дебрен. – Только покороче. Предложение, обоснование, голосование. Так я это вижу.
– Голосование! – фыркнул Збрхл. – Ты что ж, демократию возвернуть хочешь?
– Демократия зиждется на всеобщем голосовании, – пояснил магун. – В том числе последних остолопов, мерзавцев и невежд. У нас же есть и разум, и приличные намерения, и неплохое понимание ситуации.
– И хозяйка заведения, – напомнила Петунка. – Права которой никак нельзя не учитывать.
Ленда, которая явно колебалась, приняла решение:
– Дебрен прав. И королей избирают, когда угасает род. Феодализм не противоречит принципам голосования, главное, важно, чтобы голосовали люди компетентные. – Она слегка вызывающе обвела всех взглядом. – Кто‑нибудь считает кого‑либо из присутствующих лицом некомпетентным?
Собравшимся пришлось задуматься. Дебрен принял всеобщее молчание за согласие – но ошибся.
– Я не расист, – заявил Збрхл, – но даже при демократах куры права голоса не имели.
– Что ты имеешь против Дропа? – Ленда скорее удивилась, чем возмутилась. Возможно, потому, что само заинтересованное лицо подтвердило спокойным кивком.
– Лично я – ничего. Конечно, он из тех бабников, которые себя петухами почитают. Но в данном случае он сам себе дает отвод в качестве участника совещания. Видно же, что он глазищами за тобой, как верный пес, водит. Да и Петунке поддакивает. Значит, он ограниченно вменяемый. Скажи, что ты голодна, и он тебе бульон из самого себя предложит.
– Добрррроворрьно отказываюсь, – предупредил Дроп.
– Браво! – похвалил его Дебрен, которому перспектива предоставления Ленде двойного права голоса улыбалась даже меньше, чем Збрхлу.
– Если исходить из таких критериев, – послала ему недобрый взгляд Петунка, – то и ты, наверное, откажешься?
– А заодно и Збрхл, – буркнула Ленда, ни на кого не глядя.
Дебрен, который глядел, отметил, что все вроде бы покраснели. Кроме попугая.
– Кончайте шутить, – холодно проговорил чародей. – Предложение Петунки мы знаем. Выслушаем других, а потом будем голосовать. Кто против? – Трактирщица было подняла руку, но раздумала и, наклонившись, протерла лоб Йежину. – Нет? Прекрасно. Итак, чтобы попусту не затягивать…
– …я кое‑что предложу, – перебила Ленда.
– Я не то хотел сказать. – Он строго посмотрел на нее. – Я намеревался пояснить, что проблема, вероятнее всего, во мне. И именно я…
– …должен уехать? – снова не дала закончить Ленда. – Ну, так все мы согласны.
Ее слова произвели впечатление. Правда, не на всех. Дебрен, слегка ошеломленный, внезапно сообразил, как редко они бывали согласны по какому‑либо серьезному вопросу. Впрочем, и по несерьезному тоже.
– То есть… – начал Збрхл. – Ты хочешь сказать?..
– Что Дебрен прав. Мужики из Замостья явно хотели его убить. Грифон напал на мосту, потому что Дебрен его палочкой припугнул. Вот он на Дебрена и накинулся, как только тот высунул нос во двор. Мы с Петункой, безоружные женщины, спокойно ходили в мойню и из мойни… и ничего. А когда практически все кинулись выручать Дебрена, то разве Пискляк пытался кого‑нибудь убить? Нет, только Дебрена. Когда вы за конем шли, я одна во дворе была…
– Крррроме… – начал Дроп.
Ленда быстро глянула на него.
– Захлопни клюв! Одна, говорю, между людьми и врагами грифона, потому что субъектов с неясным статусом считать не следует. И опять же на меня Пискляк не напал. У вас началась серьезная рубанина, в которой до последнего момента неизвестно было, кто победит, а он ничего, стоял себе в сторонке и смотрел. Почему? – Она никому не дала ответить. – Потому что боится лишь чародея и его магии. Только они угрожают проклятию. И как только станет ясно, что никто колдовать и всяких заклинаний бросать не будет, грифон наверняка…
– И верно, – припомнил Дебрен. – Я имею в виду – бросать… Когда ты Йежина к себе звала, я, кажется, что‑то в этом роде слышал. Что, дескать, ты бросишь, если грифон не уберется. О ругательствах я не говорю. А в остальном это звучало примерно так. Можешь пояснить?..
– Очень просто, – пожала плечами Ленда. – Когда ты частокол поджег, я схватила горящую щепку и сделала вид, что собираюсь швырнуть ее в трактир.
– В мой трактир? – нахмурилась Петунка.
– Нет, в тот, что в Румперке… В какой еще‑то? – Ленда снова пожала плечами. – Так ведь не взаправду же. Я его обманула, понимаете? А по правде‑то, и гипотезу Дебрена на практике проверила. И получилось, что Дебрен прав: вы сами видели, что котяра хвост поджал. Он боится, что дом сгорит.
– Он уже до того в сторонке стоял, – проворчал не совсем убежденный чародей.
– А ты б на его месте не стоял? – пошла в наступление Ленда, чувствуя слабость противника. – После демонстрации с дверью? Он что, должен был тебя клювом сцапать, рискуя оказаться в таком же положении, что и дверь? Не забывай, его миссия отнюдь не в том, чтобы ввязаться в драку и героически погибнуть. Он обязан следить, чтобы трактир не сожгли, не раздолбали. А в трактире чтобы сидела целая и невредимая наследница Петунелы. В качестве покаяния оплакивающая горючими слезами свою судьбину.
– Верно, – поддержала ее хозяйка. – Вы Пискляку, прошу прощения, до задницы. Так что выезжайте, пока добром просят. Потому что, если я за клистир возьмусь…
– Ты не слушаешь, сестра, – напомнила ей Ленда. – Задницу Пискляку закупорила не я, не Збрхл и не Генза, а этот вот чароходец. – Она криво усмехнулась, указав на Дебрена. Прямо сказать, немного потрясенного: в ее словах, и в выражении лица, и в жесте было что‑то явно оскорбительное. – Поэтому я ставлю на голосование следующее предложение: Дебрен берет здорового коня и на рассвете выматывается отсюда. Один.
Комментариев пришлось ждать долго. Частично по вине магуна, который упорно рассматривал башмаки, избегая встречаться взглядом с присутствующими.
– То есть он должен уехать, а мы остаться? – уточнил Збрхл. – Таков твой план?
– Хороший план, – уточнила она.
– А если на него нападет Пискляк? – тихо спросила Петунка.
– Не нападет.
Странно, но заверение Ленды прозвучало убедительно. Никто не улыбнулся даже себе под нос, никто ехидно не прокомментировал, не задал вопроса.
Дебрен поднял голову, вскользь глянул на девушку. На ее равнодушную мину – такую же, как у него.
– Я предлагаю проголосовать, – спокойно сказал он. – Кто «за»?
Ленда, чуть помедлив, подняла руку. Единственная. Казалось, ее это удивило, но побледневшие губы очень быстро изобразили неприятную улыбку.
– Ты будешь трусом, если проголосуешь «против». – Даже сейчас она больше смотрела на сидящую позади Петунку, чем на чародея. – Они воздержатся, так что вполне достаточно моего голоса.
Дебрен поднял голову, немного подумал и поднял руку. Ему показалось, что сжатые в струнку губы девушки сделались еще тоньше.
– Кто «против»? – спросил он спокойно.
Збрхл незамедлительно поднял руку.
– Коллектив – сила, – сказал чуточку торопливо ротмистр.
Дебрен подумал, что, пожалуй, не он один заметил нечто странное в поведении Ленды.
– В случае чего один он не справится, – сказала Петунка. И тоже подняла руку.
– Предложение не прошло, – заявил Дебрен, стараясь не проявлять эмоций. – Есть другие?
Ленда снова подняла руку:
– Предлагаю эвакуировать женщин и тех, кто не способен драться. – По ее лицу, как и по лицу Дебрена, трудно было что‑нибудь понять.
– А конкретно? – проговорил Збрхл.
– Вы что, бабы от мужика отличить не можете, господин ротмистр?
– Я спрашиваю о неспособных. Мне, понимаешь, показалось, что ты и меня имела в виду. Но ты глубоко ошибаешься, если так думаешь…
– Тебе неверно показалось, – прервала она. – Поедем я, Петунка и Генза. Ты останешься с Дебреном. Вот мое предложение. А обоснование такое же, как и в предыдущем случае: грифон нападает только на тех, кто ему реально угрожает.
– Обоснование такое же, а план повернут на шестнадцать румбов? – Дебрен вопросительно и немного иронично приподнял бровь. – Интересно.
– Я человек гибкий, – буркнула Ленда и выразительно глянула на Петунку и Збрхла. – С ним я не разговариваю, так как вижу, что он принципиально не дает мне хода. Но вы‑то должны понимать, что это хороший план. Я едва хожу, в бою была бы лишь привязанным к ноге чугунным ядром, Петунка со своей метлой тоже много не навоюет. А в случае поражения нас, женщин, может ожидать кое‑что похуже смерти.
– Грифоны на коз не падки, – огрызнулся ротмистр.
– Но замостецкая чернь – вполне, – парировала она. – А поскольку старосты уже нет в живых, они с разгона и Петунку могут…
Завершать фразу не понадобилось: по Збрхлу было видно, что он понял и встревожился. Ленда дала ему еще немного времени, со скрываемым удовлетворением наблюдая, как он краснеет. Заговорила только тогда, когда растерянность в глазах ротмистра сменилась холодным блеском окончательного решения.
– Проголосуем. Ты будешь трусом, – опередила она Дебрена, – если проголосуешь «против». Кто «за»?
Поднялись две руки: ее и Дебрена. Поднялись быстро, так, что несколько мгновений по губам девушки еще блуждала тень торжествующей усмешки. Радостной она вряд ли должна была быть, но победной – скорее всего да.
– Кто против? – спросил Збрхл и поднял огромную, как буханка хлеба, ручищу. Петунка последовала за ним. – Итак, два на два. Дерьмо.
Вероятно, этот вывод слегка отрезвил Ленду.
– Вы что, разума лишились? – просопела она. – Решитесь же на что‑нибудь, черт вас побери! Ты хочешь клятву сдержать и биться с Пискляком? Изволь! Хочешь Петунку защищать? Я как раз даю тебе шанс! И ты, и она боитесь за детей, за судьбу семей? Так почему вы голосуете против меня? Кто займется детьми, если все мы здесь погибнем? А так, – добавила она тише, – мы с Петункой…
Збрхл с надеждой глянул на трактирщицу:
– Ты бы действительно?.. Девочки порядочные, работящие… Если всех собрать в кучу, так они из арбалета стрелять умеют и иглой работать. А старшая такие пышки печет, что пальчики оближешь…
Петунка не ответила. Только кивнула, вглядываясь в бородатое лицо широко раскрытыми глазами. Как показалось Дебрену, чуточку как бы телячьими. Ленда, слегка развеселившись, предупреждающе глянула на магуна.
– Значит, еще раз, – решила она. – Кто «за»?
Ленда подняла руку одновременно с магуном. Она нахмурила брови, однако не собиралась мириться с поражением.
– Кто воздержался? – попыталась она зайти с другой стороны. Не поднялась ни одна рука. – Сестра, я к тебе обращаюсь! Не глазей на этого кретина, на меня смотри. И слушай, что я говорю. А я говорю, что ты должна поднять руку. Потому что ты – мать.
Петунка послушалась – перестала смотреть на Збрхла. Но и руки не подняла.
– Бросить друзей? – спросила она тихо. – Чтобы они за меня боролись и погибли?
Никто не пробовал отвечать. Проблема была очевидной, и Дебрен только из чистой формальности опросил, кто против. Против, как и раньше, были Збрхл и Петунка.
– Тогда, может, я? – прервал недолгую тишину ротмистр. – Предлагаю не заниматься глупостями, готовиться к бою. Иначе говоря: я за то, чтобы держаться всем вместе. В коллективе сила, и это вам скажет любой справочник по тактике. Голосуем, – закончил он, сразу поднимая руку.
Добрен после недолгого колебания последовал за ним.
– Кто против? – буркнула Ленда и так же быстро, как ротмистр, направила руку к бревенчатому потолку.
– Я. – Глаза Петунки снова обрели присущий им размер, а телячье выражение уступило место холодной решимости. – Я против. Против вашего здесь пребывания и вмешательства в чужие дела.
– Мы голосуем не в принципе, а по конкретному предложению, – подчеркнула Ленда. – А оно только что провалилось, потому что учитываются голоса, а не мотивировки.
Дебрен размышлял, глядя в огонь. У него тоже было предложение, однако он сомневался, что пришло время это сказать.
У Петунки таких проблем не было.
– Сами видите, – пожала она плечами. – Права я. Поэтому постарайтесь думать головой, а не другими округлостями, и проголосуйте за единственно разумное предложение. То есть мое. Кто за то, чтобы гости выехали, не усугубляя ситуации?
Она подняла руку. Решительно, чуть ли не гневно. Совсем не так, как Дебрен. Но и Дебрен тоже поднял.
Впервые за долгое время он встретил взгляд Ленды. Искренне изумленный, режущий, как раскрытая бритва.
– Ты хочешь… оставить ее здесь одну? – недоверчиво спросила она.
Он не ответил и выдержал напор ее потемневших глаз, хотя далось ему это нелегко, и он не стал поддерживать себя воспоминаниями о другой Ленде с совершенно другими глазами.
– Кто против? – бросила Петунка холодно.
Несколько мгновений никто не шевелился. Наконец поднялись обе руки.
Какое‑то время стояла тишина.
– У меня тоже есть предложение, – негромко сказал Дебрен. – Возможно, оно покажется вам странным, но уверяю, надумал я это головой, а не другими округлостями.
– Ввиду отсутствия таковых?
Ленду почти не было слышно. Но в наступившей вновь тишине ее поняли все. Один Дебрен не посмотрел в ее сторону.
– Я предлагаю, – спокойно проговорил он, – чтобы Збрхл оставался здесь и охранял трактир.
От него и ожидали чего‑то необычного, но Дебрен изумил всех четверых. Даже Дроп с трудом сдержал сочное ругательство.
Ленда оказалась не столь сдержанной.
– Ты сдурел?! Оставить одного? Он тебе жизнь спас, а ты хочешь?..
– Давай без эмоций, – остановил ее Дебрен. – Просто проголосуем. Или кого‑то интересует обоснование?
Ленда было открыла рот – и тут же закрыла, пораженная внезапно родившейся мыслью. Петунка сжала губы. Збрхл хитро улыбнулся и поднял руку.
Ленда мрачно взглянула на него.
– А я, – процедила она сквозь зубы, – считаю, что нужно исключить Збрхла из числа голосующих. Поскольку предложение касается его самого. Это нарушает…
– Принципы демократии? – ехидно подсказал ротмистр. – То, что ты из плебеев и очень честолюбива, я знал, но что у тебя из‑за этого башка демократизировалась, и ты рассуждаешь незнамо как…
– Ты ранен шесть раз, – не сдавалась Ленда. – В том числе и в голову. Потеря крови тоже сообразительности не способствует. И… и вообще больше всего стреляли в тебя.
– И к тому же ему пришлось бы с вами сквозь дебри продираться? – опередила Збрхла Петунка. Бледная, угрюмая, но явно решительная. – Здесь по крайней мере его стены защищают. Жаль тратить время на споры. Голосуем. Я… «за».
Она подняла руку. Дебрен, оказавшийся последним, тоже поднял руку. Ленда, чуть не плача, переводила взгляд с одного на другого.
– Вы спятили, – пробормотала она. – И все из‑за недоношенного демократического изобретения голосовать группой. Возможно, я и плебейка, но по крайней мере знаю: ничто так не одурманивает людей, как толпа.
Она тряхнула головой, словно пытаясь отогнать дурной сон. И, о диво, ей это явно помогло. Совершенно, казалось бы, растерянные глаза внезапно сверкнули холодной сталью. Дебрену блеск не понравился, но сделать он практически ничего не мог.
– Глупо ли, умно ли, но мы решили, – заявил явно довольный Збрхл.
– Не спеши, – проговорила Ленда. – Коли так… то я еще не закончила.
– А что, у тебя есть мысль, обещающая четырехкратное «за»?
Она проигнорировала реплику. Прищурившись, посмотрела на Петунку.
– Этого тупицу мне не переубедить, – сказала она. – Но ты можешь взять свой голос обратно. И, пожалуй, должна.
За исключением Дебрена никто, вероятнее всего, не догадывался, что она задумала.
– Почему? – спокойно спросила трактирщица.
Ленда замялась, глянула на чародея.
– Хотя бы потому, что ты, кажется, веришь в принцип трех раз. Ты сама сказала, что трижды пыталась снять проклятие и чем это трижды же заканчивалось. – Петунка смолчала. – Один редкий случай не в счет. Два – случайность. Но три…
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что Збрхлу нельзя оставаться на защиту… – Ленда замялась, – защиту трактира. Потому что он погибнет. Как трое его предков.
Дебрен почувствовал на себе четыре вопрошающих взгляда, но не ответил ни на один.
– Глупости. – Збрхл говорил тихо, явно стараясь казаться убедительным… и убежденным. – Никаких трех раз. Отцу навредила грязная пеленка, вот и все. Если испачканную тряпку то и дело на свежие раны накладывать, то ничего удивительного… Никакое предназначение тут ничем не поможет и не помешает. А вообще‑то не понимаю, о чем ты говоришь.
– Думаю, понимаешь, если на пеленки перешел.
– Потому что как раз о малых детях думал, – проворчал он. – Конкретно – о тебе. Вот и вспомнил пеленку.
Ленда спокойно посмотрела на него и слегка пожала плечами:
– Прости. Что же делать, если я вызываю у людей такие ассоциации?
К счастью, Збрхл не понял, что она имела в виду. Дебрен, хоть время от времени выполнял роль ее медика, тоже не был уверен. Выше колена она себя лечить не позволяла.
– Кажется, я знаю, что пытается сказать Ленда. – Он хмуро глянул на нее, предостерегая от попыток продолжить испытание. – И, подумав, соглашаюсь. Збрхл не должен оставаться здесь один и ввязываться в драку.
– Значит, ты берешь обратно свое «за», – не замедлила она воспользоваться.
– Погоди, погоди… – беспокойно пошевелился ротмистр. – Уж коли вы начали, так соблаговолите докончить. Я не позволю вычеркивать себя из планов из‑за какой‑то грязной пеленки! Требую объяснений!
Дебрен посмотрел на девушку. Увидел то, что и следовало ожидать: явное предупреждение, что она, правда, дает ему время, но только на то, чтобы покончить с проблемой так, как предлагает она.
– Не знаю, – обратился он к Збрхлу, – было ли в пеленке что‑то дрянное. Возможно. Но это не имеет значения. Я думаю, что твоего отца убил герб.
– Предназначение? – не то спросила, не то отметила явно бледная Петунка.
– Три мощные дорогостоящие метели, – продолжал Дебрен, скорее рассуждая вслух, чем поясняя. – Один раз война, наиважнейшая для Гвадрика, поскольку она возвела его на трон. Один раз – не знаем что, но кордонеры явно искали кого‑то важного. Один раз погоня за акушеркой, укравшей серебряный поднос и несколько пеленок. Награда, ежели в одной только «Невинке» группа ловчих целую неделю беглянку поджидала, тоже должна была быть немалой. Но это, конечно, несравнимо с ценой огромной искусственно вызванной метели. Я читал в «Волшебной палочке», что за покрытие высоким снегом одного лана земли надо отдать стоимость половины зерна, которое на этом лане вырастет. Сведения были немного устаревшими, потому что самые свежие армия всегда утаивает, да и касались они Совро, где при демократии сельское хозяйство пришло в упадок, а это, пожалуй, снижает уровень. Для такого княжества, как Бельница, расходы должны были быть велики. Маловероятно, чтобы даже ради самого распрекрасного подноса стали насылать на Серославу метель. Причем в 1421 году, когда правили демократы.
– Это‑то как раз слабый аргумент, – заметил Збрхл. – Чужое серебро легко на ветер пускать.
– Не будем преувеличивать. Конечно, демократическое хозяйство считается паршивым, однако, как бы там ни было, оно семьдесят лет держалось в немалой части света. Но не в том дело. Мне просто не хочется верить, чтобы такие средства стали тратить после кражи в княжеском замке. – Он посмотрел на Ленду: – Ты этого не помнишь, но вдруг родители говорили… Музей там был, или, может, кто‑то из княжеского рода проживал.
– Это не Совро, – едва заметно усмехнулась она. – Правда, при Амме Половчанке провели национализацию замков и небольших крепостей, но потом демухи все это втихаря отменили, потому что неремонтируемые стены начали разрушаться. Верно, в замке устроили музей, посвященный вреду, нанесенному государственным крестьянам, но только в одном крыле. Остальное, как и прежде, занимал княжеский двор. Неофициальный и немногочисленный, однако уважаемый.
– Одно дело – не преследовать аристократов, и совсем другое – тратить огромные средства на спасение их пеленок. – Дебрен перевел взгляд на Збрхла. – Доказательств у меня нет, но многое указывает на то, что не пеленки были нужны тем, кто преследовал Серославу. И не Серослава.
Ротмистр медленно качал головой, как человек, пытающийся не согласиться с очевидной истиной.
– Не может так быть… Не верю, чтобы эти коррумпированные синие мерзавцы потратили целое состояние ради какого‑то…
– Наследника престола? – договорила Ленда. – Я тебе уже говорила: Бельница не Совро. Гвадрика не казнили; в армию он попал не простым щитоносцем, а офицером, и из заточения в монастыре вышел уже в 1420 году. На следующий год женился. На свадьбе с ним неофициально выпивали несколько министров. В декабре, перед самой той чародейской метелью, жена ему сына принесла. После купели Гвадрика несколько членов совета от перепоя лечили, но важно не это, а то, что хроники много и подробно писали о том, что Гвадрик своего единственного потомка назвал Выборином в честь демократии и прекрасного будущего, предвестием коего является столь удачное сосуществование сил старого и нового режимов. Ходили также запрещенные слухи о пророчестве самой Дамструны, которая вроде бы предсказывала ребенку великое будущее. Правда, не из‑за имени, просто во всем роду лишь одна женщина с животом ходила: супруга князя. Только Выборин мог быть причислен к молодому поколению. И по‑прежнему один он и причисляется, ибо у Гвадрика больше детей не было, да и у двоюродных братьев тоже ни одного, никогда. Поэтому неудивительно, что самые прозорливые, желая себя обезопасить, не спускали с мальчонки глаз. Ребенка, растущего под боком, легко удерживать сладостями и игрушками. А выпусти такого за границу, позволь ему на Востоке меж аристократов феодальными идеалами напитаться… и готов в собственном доме мститель‑освободитель. Так что, хоть доказательств у меня нет, я, как и Дебрен, считаю, что Серослава тогда выкрала маленького Выборина.
Збрхл некоторое время искал аргументы. И нашел.
– Звучит неглупо, – признал он. – Только вы об одном забыли. Ребенок был мужского пола. Что к правилу трех раз не подходит. Дорма и Амма – бабы что надо, красавицы, известные своей женственностью. А это кто? Какой‑то мальчонок, писающий под себя.
Дебрен, заинтригованный такой постановкой вопроса, нахмурился, но обдумать проблему не успел.
– Ты тоже об одном забыл, – опередила его Ленда. – Что принцип ДТР точно сработал. И что теорию о губительном влиянии службы Збрхлов у баб, и только баб, ты сам по‑любительски сотворил. По‑любительски, – повторила она строго, видя, что он открывает рот. – Ибо правило это нерационально. Ни один профессионал не станет делать выводы на основе двух случаев. Трех – да, но не двух. Спроси Дебрена.
Дебрен замялся, но кивнул – впрочем, тоже не слишком убедительно. Девушка одарила его исключительно мрачным взглядом.
– В проклятиях и невезениях я не разбираюсь, – признался не очень расстроенный Збрхл. – Но собственный разум у меня есть. И он мне подсказывает, что мы попусту тратим время. Потому что никто никакой княжны защищать не собирается. Я останусь и присмотрю за трактиром. Вот и все.
– Я ж тебе словно дитяте малому втолковываю, – проговорила Ленда. – Дело не только в женщинах. И не бельницких княжнах. Во всяком случае… конкретно в той.
– Если ты так же ясно и детям объясняешь, – осклабился он, – то не нанимайся в учительши.
Вопреки предчувствиям Дебрена Ленда не стала огрызаться, она предпочла мягкие уговоры.
– У Дормы вся жизнь прошла в интригах, и к трону она пыталась пробиться любыми путями, но так на него и не взошла. Амма до самой смерти была всего лишь простой гражданкой, хоть и с перерывом. Младенчик Серославы… – она замялась, – Выборин, как мы установили методом дедукции… ну, в тот момент тоже титула формально не имел. Кстати сказать, до сего дня княжит не он, а отец. Во всяком случае – официально. В Бельнице существует традиция, в соответствии с которой отец передает сыну трон, когда у того рожается наследник. А у Выборина с плодовитостью неважно. Впрочем, не об этом… Особо богатым тоже никто из названных не был, когда их Куцый, Збрхл‑дед и Збрхл‑отец защищали. Порой у них добра было меньше, чем составляет инвентарная ценность «Невинки». В отрепьях и пешком ходили. А значит, не в титуле или положении дело и не в богатстве. Важна кровь. Кровь Безымянного и повелителей Бельницы.
– Торжественно обещаю, – Збрхл поднял два пальца, – ни одного пешего оборванца, который бы здесь во время вашего отсутствия ни появлялся, не защищать. Даже еще и под зад дать могу, если это Ленду успокоит.
– Идиот! – бросила Ленда и глянула Петунке прямо в глаза: – Жаль на него время тратить. Я к тебе обращаюсь. Возьми свой голос обратно. Збрхл не должен здесь оставаться.
– Почему?
– Потому что речь всегда шла о наследстве. Збрхлы защищали в основном имущество, а не жизнь клиентов. А «Невинку» после тебя наследует Вацлан, в котором по отцу течет кровь бельницких князей. Вот почему. Думаю, ты аналогию улавливаешь?
Петунка побледнела. Збрхл покраснел под щетиной. Дроп раззявил клюв. Дебрен в очередной раз мысленно повторил, что Ленда – женщина и лучше него умеет выбрать то, что с женской точки зрения будет считаться чуть меньшим злом. И что он – всего лишь мужчина, по определению глупый и беспомощный в таких вопросах, – все это разыграл бы точно так же.
Сейчас, когда вопрос в общем‑то был решен, Дебрен почти поверил в это.
– Ты что‑то сказала? – В голосе Петунки прозвучала угроза.
– То, что уже давно должна была сказать. Еще до того, как мы за конем полезли. – Ленда посмотрела ей за спину, на Йежина, и быстро отвела взгляд. – Глупой я была. Но в другой раз не…
– Это в который же? – прервала ее трактирщица. Медленно встала, как осужденный перед прочтением приговора. – Говори.
Дебрен мысленно обозвал себя кретином. Он вообще не учитывал такой возможности. Четверо подозреваемых, из них только один жив. Можно было и волка, и овцу…
Но было уже поздно. Он мог продолжить то, что говорила Ленда, это‑то как раз не трудно, Ленда – женщина и наверняка могла выбрать зло, которое меньше покалечит другую женщину, но это не меняло факта, что сказанное причиняло Петунке боль.
– Гвадрик. Тебя тогда Гвадрик…
Петунка села. Так получилось, что на табурет, который стоял как раз там, где требовалось. И только поэтому.
На мгновение все замерли. Потом Збрхл – впервые со скоростью, приличествующей шестикратно раненному, – поднялся со скамьи.
– Наклал я на это, – сказал он глухо. – Я тебя не брошу, Петунка. Даже если тогда Вацлана все четверо породили. Наклал я на них.
Петунке потребовалось еще немного времени, чтобы заговорить. Зато когда заговорила, ее слова сопровождала слабая, но благодарная улыбка.
– Здесь порядочный трактир, мишутка. Здесь ни на кого не… кладут. Даже на бельничан в короне. – Збрхл явно не понял, поэтому она добавила: – Я беру свой голос обратно.
На лице Ленды не появилось ни малейшего признака удовлетворения. Она сидела, опустив голову и кусая губы.
Збрхл размышлял, морща лоб.
– В таком случае, – вздохнул Дебрен, – я предлагаю вернуться к сказанному ранее. Мы остаемся. Збрхл выезжает. Что делать с Гензой, не знаю, но это не…
– Ты с ума сошел? – перебила его Петунка.
– В жопу вас всех с такими предложениями, – прокомментировала Ленда. Впрочем, не столь убежденно.
– Кстати, преждевременными, – буркнул Збрхл. – Мы с предыдущим еще не закончили. Если Петунка могла свое «за» отозвать, то теперь может отозвать отозвание.
– Может, и может, – согласилась золотоволосая, – только не собирается.
– Бабы известны своей переменчивостью, – удивил он всех, криво усмехнувшись. Затем глубоко вздохнул, заполняя легкие холодным воздухом, плавающим по комнате дымом… и отвагой. Потому что для того, что он сказал потом, отвага была, несомненно, необходима. Особенно такие изумительные, как ты. Одним взглядом разбивающие мужские сердца. Такие, от которых невозможно глаз оторвать. И которых никак невозможно бросить. Никоим образом. Никогда.
Дебрен заметил, что покраснели оба, хотя, конечно, Петунка в два раза сильнее. Дроп присвистнул. Сила признания потрясла и его. А это было признание. Только та, которой оно предназначалось, поглупела насколько, что не поняла.
– Значит… ты говоришь, что я слишком легко меняю свое мнение? – уверилась она.
– Он не это имел в виду, – тихо сказала Ленда.
– Правда… иногда я что‑нибудь ляпну, не подумав.
У Дебрена мелькнула грустная мысль, что все это вполне закономерно. Что от женских мозгов такие до боли однозначные заявления попросту отскакивают как мужицкие стрелы от хорошей бригантины. У него не было солидного опыта в этой материи, он был всего лишь любителем, который в лучшем случае мог сделать нерациональный вывод из двух ничего не решающих наблюдений. Правда, дело касалось не очень типичных женщин, но утешать себя этим он не мог. Реакции типичных его не интересовали. Знание тайников женской психики было ему нужно лишь постольку, поскольку это можно было применить к Ленде Брангго.
– Но если Дебрен говорит, чтобы ты уехал… то есть остался… нет, я верно говорю: мы будет голосовать за отъезд… Да? – Она посмотрела на Дебрена растерянными глазами ошеломленного подростка. – Я не запуталась?
– Сестра… – Ленда тоже выглядела не очень умной и лишь по сравнению с золотоволосой казалась такой деловой и сдержанной. – Он не совсем это…
– Хоррерррра! – Дроп недоверчиво крутил головкой, то укладывая, то поднимая украшающий ее хохолок. – Черррртовски ррромантично. Кррроме накррадывания в прррорроге.
– И кроме того, я дал слово, – быстро договорил Збрхл, у которого явно исчерпалась отвага. – Значит, я в любом случае не могу уехать. И обсуждать надо это, а не какие‑то глупости. Да, так что же я хотел ска?.. А, да. – Почувствовав под ногами твердую почву, он снова сел на лавку. – Я придумал, как обойти правило ДТР. Я не верю, чтобы мужская линия этого прокля… то есть этого рода… ну, чтобы она тоже была для нас опасна. Ведь был же один Збрхл, который служил у Ганека III и не только живым вернулся, но с полной мошной. Так что меня случай с Выборином не убедил. Но чтобы быть спокойными, мы можем себя обезопасить.
– Как? – Петунка из охающего подростка вновь превратилась в зрелую, деловую, гораздо более притягательную женщину, хотя именно сейчас туман ошеломления в ее глазах сконденсировался и размыл синеву.
– Ты лишишь Вацлана наследства.
– Что? – Хозяйка очень быстро сообразила, что здесь не все ладно. – О чем это он, Ленда?
Однако та была уже на пределе. Ее взгляд, брошенный на Дебрена, не просто спрашивал о согласии или совете, но открыто требовал, чтобы на сей раз он взял груз на себя.
Прекрасно. «Премного благодарен, Ленда».
– Дебрен? – Петунка так же легко прочитала их немой диалог. – Ты можешь мне что‑нибудь сказать?
По идее, он знал, что они к этому придут. Обольщался, конечно, но по‑настоящему никогда не верил в то, что они договорятся и все трое без лишних вопросов присоединятся к его предложению. Поэтому успел подготовиться.
Ну и было кое‑что еще.
– Я не хотел говорить. – Он едва заметно улыбнулся. – Во всяком случае, не сейчас. С нами еще слишком многое может случиться. Но коли уж мы так безнадежно застряли… Это не мое дело, однако вижу, что Збрхл… не совсем тебе безразличен. Он не простил бы мне, если б я смолчал, а с ним что‑нибудь случилось.
– Ничего со мной не случится, – заверил ротмистр, однако никто не обратил на него внимания.
– Не финти, – бросила магуну Ленда. – Просто скажи ей. Ты только пугаешь беднягу.
– Меня напугать трудно, – проворчала Петунка.
Дебрен мысленно согласился с обеими.
– Вначале плохое, – вздохнул он. – У нас с Лендой нет уверенности, но многое, даже очень многое указывает на то, что в апреле 1407 года с твоей матерью случилось… ну, то же самое, что с тобой в ягоднике.
Збрхл бросил на него предостерегающий взгляд. Петунка даже не дрогнула.
– Кажется, я дала вам это понять, – сказала она спокойно. – Может, не совсем прямо, но…
– Да, знаю. «Иначе откуда бы взялись мы с Вацланом», – процитировал он. – Только тогда у нас было слишком мало камешков, чтобы сложить мозаику. Мы не знали… то есть Ленда не знала, что изображено на картине.
– Скажу один раз, – заявил Збрхл, – и больше повторять не стану: я не желаю, чтобы вы обвиняли Петунку в том, что изображено на картине. Не ее вина, что ее так грубо преследует проклятие. И нет причин публично…
– Есть, – оборвал Дебрен. – Если прошлое сцепляется с будущим, рану необходимо разбередить. Что же касается публичного обвинения – тут ты прав. Прости, Петунка. Я должен спросить, можно ли об этом говорить при Дропе и Збрхле. О Ленде я не спрашиваю, поскольку ей известно то же, что и мне. Хотя и ее можно отправить за дверь.
– Обойдется. – Петунка по‑прежнему хранила спокойствие. – У меня нет секретов от присутствующих.
– Людей, – подсказал Збрхл, выразительно глянув на Дропа.
– Присутствующих, – повторила она с нажимом. – Не знаю, как с жизнью, но лицо мне Дроп от чертова нетопыря спас точно. За что, при всем моем бабском непостоянстве, я ему искренне благодарна.
Попугай надулся индюком. Збрхл умолк.
– У твоей матери, – продолжал Дебрен, – в апреле 1407 года было приключение с бельницким гвардейцем. Приключение, о котором, полагаю, она слишком много и с особым желанием дочке не рассказывала.
– Справедливо полагаешь.
– Ты вынудила ее своими вопросами об отце. – Петунка не ответила, однако было ясно, что попал он в точку. – Она сказала только то, что должна была. Время, место, человек. Никаких подробностей. Также, как ты Роволетто. Но Роволетто, кроме художественного дара, обладал еще и магическим. Место он нарисовал как на окографии: мечи, которых ты не упоминала, герб… Ты решила, что это заслуга магии и таланта, поэтому не стала забивать себе голову размышлениями над картиной.
– Короче, – попросила она.
– Прости. Магии и таланта, вероятно, было бы достаточно. Но твоя мать влезла со своими замечаниями и кое‑что добавила от себя. – У Збрхла вытянулось лицо, однако он смолчал. Лицо насильника Роволетто никак не мог извлечь из твоих воспоминаний. Герб – мог. Ты‑то его не запомнила, но твое подсознание – да. А вот лицо – дело другое. Оно слишком молодое. Это лицо Гвадрика, но такое, каким оно было в 1407 году. – Петунка поняла сразу, и, вероятно, поэтому ее собственное лицо не изменилось, а осталось таким же, каким было: невыразительной маской, идеальной – и искусственной. – В 1406 году армии Старогуцкого Договора двинулись на Смойеед удушать феодальный переворот и нести братскую помощь смойеедскому народу. Тогда сильно запахло большой войной с Востоком, поэтому демократы мобилизовали крупные силы. Когда совройский контингент вышел из Лонско, чтобы вмешаться, Морвак вспомнил о нескольких спорных деревушках на пограничье и о каких‑то старых долгах, возникших еще до установления республики. Самые крупные пессимисты предсказывали два нападения на Лонско: феодалов с востока и морваков с юга. Возможно, даже лелонцев. Неудивительно, что имели место серьезные военные приготовления. Я не очень уверен, но нечто подобное я видывал в западной Лелонии, тоже в демократические времена. Когда под Думайкой слишком крепко запахло куммонами, власти с радостью обратились за помощью к своим феодалам. Это не доказано, но думаю, что 1407 год был единственным, когда демократы могли доверить потомку бывших владык знаменитый меч предков. Да и то лишь потому, что ему предстояло драться за границей.
– Меч? – заинтересовался Збрхл.
– Бесяра Леомира, – пояснила Ленда. – Тот, с гербом, как на уринале Ганека Великого.
– И тот, который изобразил Роволетто, – дополнил Дебрен.
Петунка скрывала под маской спокойствия немалое изумление, поэтому он не остановился и продолжил:
– Ленда узнала оружие на картине. Все совпадает вплоть до выщербины на клинке. Не совпадает лишь время. В 1429 году самый тупой демократ не вложил бы ничего подобного в руки потомка княжеского рода. А в 1407 году даже самый тупой демократ не стал бы высылать против морваков армию со столбомужем на латах. Князя в родовых доспехах с бесярским мечом – мог… За одним князем легко присмотреть. Но правительство, которое позволило бы украшать форму национальной армии гербами бывших владык, мгновенно оказалось бы в совройской тайге с топорами в руках и невероятно завышенной нормой ежедневного лесоповала.
– Ты хочешь сказать?.. – Збрхл явно понял, потому что не решился договорить.
– Не хочу, – вздохнул чародей. – Но, пожалуй, должен. Ибо все указывает на то, что Роволетто скомпоновал картину, воспользовавшись двумя различными воспоминаниями. Матери и дочери.
Повисшая тишина была исключительно глубокой. Но гораздо более короткой, нежели предполагал магун.
– Итак, я – княжна. – Петунка поднялась с табурета. По‑прежнему с маской вместо лица. – Надо же.
Збрхл и Ленда тоже вскочили. Возможно, из‑за этой согласованности ни он, ни она не подбежали к золотоволосой.
– Я знаю, что ты чувствуешь… – начал Дебрен, быстро последовав примеру остальных и поднимаясь.
– Ничего ты не знаешь, – спокойно сказала Петунка. – Потому что я сама не знаю. Черт побери… Княжна… – Она в очередной раз изумилась, коротко хохотнув. – Жаль только, уже не невинная… Ну ладно. Я знаю одно: надо напиться. Где твоя бутыль, мишка? В комнате осталась?
Она ловко обошла их, поднялась по ступеням, скрылась за печью. Дебрен сделал два шага в ту же сторону.
– Останься, – проговорила Ленда.
– А если она что‑нибудь с собой сделает? – всполошился Збрхл.
– Не сделает. – Дебрен пытался проигнорировать Ленду и обойти лавку. Она схватила его за локоть и резко добавила: – Справится. Она крепче подметки. Все они такие. Ни одна с жизнью добровольно не рассталась. Я знаю, что говорю.
– Ни хрена ты не знаешь, коза дурная! Даже имен не знаешь!
– Не знаю? – Она скривила губы в странной ухмылке. – Дорма, Ледошка, Мрачная Валь, Зармила, Амма… Какую ни возьми, или вся искалеченная ходит, или с испорченной репутацией после случившегося, зубастая и когтистая настолько, что без щита не подходи. Язви ее, как же я сразу‑то не признала… Она даже лицом на Половчанку походит.
– Ты уверена?
– Из Аммы мученицу феодализма сделали, и на сотнях образов она если не рыдает, так страдает, руки заламывает. Но если забыть о дурном выражении лица, то черты…
– Я спрашиваю о покушении на собственную жизнь, – пояснил Збрхл.
– Это не в их стиле. В их роду и поэтессы случались, и убийцы, уж не говоря о распутницах. Но самоубийцы в истории не отмечены. К тому же прими во внимание, какую она кровь от матери унаследовала. Нет, ничего плохого она с собой не сделает. Самое большее – упьется.

Петунка не упилась. Вернулась с бутылью в руке, почти не держась за перила. Подошла к Збрхлу, который тут же поднялся со скамьи, молча вручила ему сосуд.
У Дебрена мелькнула мысль, что при этом они несколько мгновений выглядели как муж и жена. Настолько старые, чтобы понимать друг друга без слов, и достаточно молодые, чтобы она могла добавить к подарку тень улыбки, а у него увлажнились глаза.
Дебрен отдал бы год жизни за такое мгновение с Лендой.
– У тебя есть четыре повода, чтобы отсюда уехать. – Перилами она почти не пользовалась, однако содержимое бутыли сильно уменьшилось, и, вероятно, поэтому трактирщица не совсем удачно изображала самообладание. – Три дочери, которым нужен ты, и сын, который нужен тебе. Так окажи нам услугу и вместе с другими уезжай на заре.
– Уеду я, – опередил ротмистра Дебрен. Он поднял руку, положив ее на столб с несколько чрезмерным усердием. – Я переговорил с мозговиком. – Все серьезно посмотрели на него. – Вначале он прикидывался, будто его здесь нет, а сейчас вибрирует какой‑то жуткой смойеедской староречью, но…
– Вибрирует? – тихо спросила Ленда.
Он мимолетно улыбнулся:
– Не на той частоте: в мойне был не он… Но самое главное мы друг другу сказали.
– Мой дом беседует с тобой? – спросила Петунка. – Позволь спросить, как ты сумел?..
– Он сопротивлялся, тогда я пригрозил, что сожгу его.
– Как Ленда? И он тебе поверил? Как грифон Ленде?
– Лжешь, – заявила девушка, усевшись по‑теммозански, скрестив ноги. Сидеть так было больно, но серьезные разговоры нельзя вести, водя грязными ступнями по облицовке печи.
– Лгала ты. И этого глупому грифону оказалось достаточно. Но мозговик умен. И с телепатией знаком, поэтому я предпочитал быть искренним.
– Искренним? Ты снял камень с моего сердца. – Петунка продолжала улыбаться, и хоть причиной улыбки было содержимое бутылки, это не помешало ей оставаться привлекательной. – Пироманов я сразу же за дверь выставляю.
– Выставишь меня. – Он спокойно кивнул. – Но утром. Я спрашивал мозговика о проклятии. Что я могу сделать, чтобы снять его. Потому и припугнул.
– Что ты можешь сделать? – медленно повторила Ленда. – Ты один, насколько я понимаю?
– Знаю, мы это уже проголосовали. Я упирался, потому что были другие возможности, но поскольку все отпали… Ситуация такова: Збрхл не должен участвовать в стычке. Мне дом посоветовал отправиться на мост и…
– Ну и лжешь же ты…
– …и переговорить с крестьянами, – докончил он. – Нет, княжна, не лгу. Советовал переговорить. И даже приказывал. Потому что, говорит, они готовы явиться сюда и его сжечь.
– Он лгал, – не уступала Ленда. – Не забывай, это враг. Ты же сам утверждаешь: страшнее и грознее грифона. Почему бы ему не воспользоваться случаем и не отправить тебя на верную смерть? Одним противником меньше.
– Единственным, – поправил он. – Именно это я и пытаюсь вам сказать. Я спросил, кто‑нибудь из нас может снять проклятие? Он не ответил, просто перечислил условия. Тон я воспринял как насмешливый, что неудивительно – вопрос был глупым. Ведь мы и не княжны, и не невинны. Поэтому я спросил, могу ли я хотя бы грифона прикончить. А он в ответ, что да, теоретически могу. Но именно я, поскольку без магии это никоим… И чтобы я получше подумал, потому что из‑за отсутствия грифона он как страж проклятия вынужден будет применить другие средства. Худшие. А делать этого он не хочет, так как лично ничего не имеет ни против Петунки, ни против других, а пострадают‑то они.
– Ну, теперь‑то уж ты соврал…
– Самое большее, что‑то ошибочно интерпретирую, – пожал плечами Дебрен. – Я же сказал – он плохо владеет староречью. Но одно я понял наверняка: он не желает нам зла. Просто делает свое дело.
– Скажи лучше, – Збрхл обвел стены пытливым взглядом, – действительно ли можно сукина сына сжечь?
– Мишка! – предостерегающе бросила Петунка.
– И второй вопрос, Дебрен, – отмахнулся ротмистр. – Ты уверен, что он разговаривал с тобой искренне? Не хитрил?
– Оба мы поклялись колесом страстей Господних.
– Дома на колеса плюют, – пожала плечами Ленда. – Другое дело, если б ты, к примеру, с телегой разговоры разговаривал. Хоть и она с большим уважением отнеслась бы к обыкновенному колесу с полудюжиной спиц.
– Мозговик – ранневековый. – Дебрен сделал вид, что не заметил издевки. – А Мешторгазий, хоть и магун, отличался повышенной набожностью даже для тех весьма религиозных времен. Да, Збрхл. Я уверен, что под присягой он говорил искренне. Поскольку доказал, что играет честно.
– Честно предостерег, что из разговора с крестьянами ни хрена не получится? – догадалась Ленда. – Потому что они тебя снова святой водой и кольями встретят?
– Он не пророчествовал и не предостерегал. – Дебрен последовательно придерживался тактики серьезных ответов на ее провокации. – Он здесь не для того, чтобы облегчать жизнь тем, кто пытается противодействовать последствиям проклятия. Он сам сказал это, пояснив, почему говорит то, что говорит.
– Он сообщил тебе, – криво усмехнулась Ленда, – очевидные истины, которые мы знаем и без него. Это старый как мир способ нейтрализовать наивных простачков.
– Возможно, – согласился Дебрен. – Возможно, я наивный, а болтовня о разговорах с крестьянами – подвох. Но одно я узнал наверняка.
– Что он боится огня, – с надеждой подсказал Збрхл.
– Что мозговик серьезно считается с возможностью моего успеха. Нашего, – тут же поправился он.
– Нашего, – нахмурила брови Петунка.
– Нашего, – повторил он, невесело улыбнувшись. – Я не сниму проклятия, а тебе чуточку недостает невинности – той, настоящей. Но если я верно оцениваю ситуацию, действуя совместно, мы серьезно увеличиваем шансы. На это уйдут годы, но по крайней мере есть шанс. Именно потому, что ты не девица.
– Ты хочешь… – Ленда побледнела, – ты хочешь с Петункой?..
– Поговорить. Один на один.

Она погасила лучины, но в железном ящике грулля – или, может, грилля – огоньки резво прыгали по полешкам. Висящее на крючке платье он заметил сразу.
И замер на пороге.
– Ты спишь?
– Лежу, – тихо сказала она. – Прикрой. Тепло уходит.
Он прикрыл дверь. Она была права, но теплее ему стало не поэтому.
Рядом с железной печуркой на табурете, вероятно, для того, чтобы утром не встречать хозяйку ледяным прикосновением, лежала трофейная одежда Ленды: рубашка, покрытые пятнами штаны, кафтан. Из капюшона, возможно, по недосмотру, выглядывал кусочек льняной ткани. Вероятно, такой же, которая в виде двух свежих портянок, засунутых в пару лаптей, виднелась серая из‑под табурета. Дебрен был уверен, что видит третью, добавленную Петункой, портянку. Он, пожалуй, также знал, почему ткань лежит так, вроде бы спрятанная, но в то же время наверху.
– Не стой столбом, – буркнула Ленда. – Раздевайся и лезь под перину.
Он никогда не видел ее спальни. Глазами воображения – да, но в реальности – никогда. Он сообразил, что воображение для человека, который умеет пользоваться чарами, оказалось исключительно убогим. Лишь платье было и там, и здесь, в реальном мире. Конечно, он делал поправку на ее тощий кошелек и солдатское прошлое: платьица, снившиеся на грани яви и сна, были победнее, серые, порой залатанные, и та, несколько более близкая к реальности Ленда вешала их, к примеру, на шестах лагерных палаток. Но почти всегда, если уж они висели или лежали аккуратно сложенные на солдатском седле, сверху, в соответствии с логикой раздевания, белели женские кальсоны без штанин, по‑маримальски именуемые трусами. После путешествия на «Ласточке» засевшие в голове воспоминания о развешенном между вантами стиранном белье госпожи Лелиции Солган превратили эту часть гардероба фиктивной Ленды почти в совершенно бесштанинный треугольник. В самых смелых сценах рядом с трусами лежало что‑то черное, о чем ему тогда не хватило духа спросить хроникершу и что он, руководствуясь покроем, назвал двутарельчатым грудодержательным корсетом.
Потом в течение нескольких мгновений ему было дано обозревать настоящие, железные трусы Ленды. Он успел освоиться с мыслью, что они есть, и со страхом, что будут всегда. Но как‑то не подумал, что их наличие требует использования совершенно непривычного нижнего белья. По духу своему более близкого к украшенной столбомужем дряни, превратившей Збрхла в сироту.
– Закрой глаза, если чувствуешь себя неловко, – услышал он ее ворчание.
Он перевел взгляд на ее лицо.
Бедность, недостаток дров, щели в стенах и кубок воды вместо водки на сон грядущий. Бедняки мерзнут чаще, чем те, у кого полный кошелек. Она ассоциировалась у него с той ночью в Виеке, еще не остывшим после мойни телом, теплой, мягкой от воды ступней на его шее. Но действительность должна была быть именно такой: выступающий из‑под перины и красный от насморка кончик носа. Возможно, ночной колпак на голове. Сейчас ночной колпак заменял парик.
Интересно: она не сняла парик из‑за царящего в комнате холода или думая о нем? Волосы у нее были черные и грубые: спустя три дня ее голова походила на щеку экономящего на бритье южанина, но хоть Дебрен несколько раз под различными предлогами проводил по ней рукой и не скрывал удовлетворения от неповторимой возможности ощущать шершавую мягкость, девушка упрямо и как можно ниже надвигала капюшон на лоб. Так что скорее всего не в холоде было дело.
Но к счастью, в комнате было не слишком тепло.
– Холодно, – пожал он плечами, переходя с шепота на более нейтральный полуголос.
Если Петунка к экстравагантному, приоткрывающему лодыжки и декольте платью не добавила столь же нетипичной рубашки, обрезанной юбки или укороченных кальсон, то там, под периной, девушка была голой. Конечно, на свой специфический лад, но и этого вполне хватало, чтобы быть осторожным. Шептать в присутствии нагих девушек – дело рискованное, ассоциирующееся с прелюдией любовных утех.
– Я согрела тебе постель. – Ее голос по‑прежнему балансировал на грани шепота, неплохо маскируя эмоции. – Иди.
– Лучше в одежде, – буркнул он. – В случае чего…
– Утром ты можешь умереть, – прервала она. – Пожалуй, есть смысл в последний раз нормально… Ну, иди. Не бойся. Я не кусаюсь. И уже закрываю глаза.
Ложе было широкое, а он мог не пережить зари. Он повторил это про себя, присел на краю тюфяка и начал раздеваться.
– Далеко у вас зашло, – бросила она равнодушно. Дебрен не прокомментировал, поэтому она добавила: – Ну да и неудивительно. Это Петунка. Женщина с характером и требовательная. От такой запросто не отделаешься.
– Факт, – буркнул он.
Он расшнуровывал штаны, пытаясь поддержать себя мыслью, что последний раз Ленда стащила их с него сама, и после шалаша на склоне Чернухи, и там, в мойне, у его тела нет от нее секретов.
– Позволь спросить, каким образом ты собираешься на пару с княжной снимать проклятие?
– Предпочитал бы об этом не говорить. – Штаны он тоже предпочитал бы не снимать, но, разумеется, спустил их с бедер. Он не хотел ни развеселить, ни обидеть Ленду. – Это немного… бестактно.
Он старался не отрывать ягодиц от простыни, не высовывать их, упаси Боже, за пределы валика перины – и в результате одновременно со штанами снял и бинты. К счастью, ни одна из ран не открылась. А если б даже и открылась, то ведь постели досталось уже при перевязывании Збрхла.
Залезая под перину, он припомнил, что пятна крови сосредоточились по другую сторону. Она оставила ему лучшую половину ложа.
– Я понимаю, что это бестактно. – Она должна была почувствовать, что он лежит рядом, однако глаза не открыла. – Если проблема затрагивает личные отношения и девственность.
– Что ты имеешь в виду?
– А ничего. Не мне встревать между чародеями и княжнами. – Она так и не открывала глаз, поэтому он по‑прежнему не понимал. – Скажу только, чтобы ты не забывал о Збрхле. Он, кажется, не мастак мыслить рационально. Может не понять, что проклятие, которое, по правде говоря, родилось в постели, в постели надобно и снимать.
Она прекрасно владела лицом и голосом. Но то, что говорила, открыло Дебрену глаза.
– Погоди… Надеюсь, ты не думаешь, что мы с Петункой?..
– Она княжна. – Тень грустной улыбки понемногу сползала к уголкам ее губ. – Ты – чародей. По отдельности каждый из вас мало что может сделать, чтобы снять проклятие, но совместно… Разумеется, на протяжении каких‑нибудь… – Она задумалась, – каких‑нибудь тринадцати лет. Плюс, естественно, девять месяцев. Вам понадобилось ужасно много времени, чтобы все обговорить. И я успела это продумать. Конечно, когда уже идея родилась, все стало очень просто. Только надо подождать. Ну, может, до двенадцатого года жизни: вроде бы с каждым поколением дети быстрее дозревают.
– Ничего ты не понимаешь, Ленда…
– Понимаю. И тебя. И ее, и даже то, что вам обоим досадно, потому что ты хотел бы зачать спасительницу со мной, а Петунка со Збрхлом. Но вы оба люди рассудительные, взрослые и… – голос у нее слегка дрогнул, – и порядочные. Поэтому сделали то, что было надо, либо…
– Ничего мы не сделали!
– …либо сделаете. Потому что так надо. – Только теперь она раскрыла глаза. – Такова уж твоя профессия – помогать людям.
– Мы разговаривали о спасительнице. – Он присел, даже не слишком заботясь, чтобы перина прикрывала его со всех сторон. Он должен был смотреть Ленде в лицо. – Согласен, долго. Но проблема серьезна и требует…
– …времени, – договорила она. – Это я знаю. Надо применить чары, убедиться, что старания пойдут впрок, не вхолостую. Из того, что она говорила о себе, следует, что она беременела всякий раз, но, знамо дело, именно тогда, когда хочется…
– Ленда! Замолкни и послушай немного.
– Не хочу. – Сейчас, когда он уже обхватил пальцами ее удивительно маленькое и нежное лицо, она, конечно, попыталась отвернуться, вжаться в подушку. И конечно, делала это так неловко, что единственным результатом ее стараний было столкновение холодного носа с большим пальцем Дебрена… – Я соглашаюсь с этим, я люблю Петунку, но не заставляй меня…
– Мозговик выделяет что‑то вроде феромонов. – Он убрал руки с ее щек. – Помнишь, когда мы встретились в «Кролике», ты сказала, что у вас платят даже просто за вход, потому что человек начинает дышать пьянящей атмосферой, а это доставляет удовольствие. Ты имела в виду обстановку, но ведь существуют роскошные бордели и королевские спальни, хотя чаще‑то интимные связи монархов происходят где‑нибудь в пригородах, где атмосфера в буквальном смысле облегчает дыхание и благоприятствует ему. Я говорю не о запахе кадильниц. За большие деньги можно придать месту такую ауру, что человек ни о чем другом, кроме постельных дел, не думает. Я читал об этом и даже раза два проводил опыты…
– В роскошных борделях? – скорее отметила, нежели спросила Ленда, правда, не очень колко.
Дебрен не счел нужным отвечать.
– Этот дом – как раз такое место. Проклятие свое дело делает, и именно из‑за него приезжие так легко влюбляются в хозяек: Мешторгазий на всякий случай обезопасил себя и в этом.
– Если ты намерен объяснять, почему должен был любезничать с Петункой, то успокойся. Я предпочитаю видеть в этом более возвышенные мотивы. Хоть не возражаю: одурманивание чарами и химией оправдывает каждого. Но я хотела бы верить, что вы зачинали девочку, которая через двести пятнадцать лет наконец снимет проклятие и сохранит жизнь множеству людей.
– Я объясняю, – спокойно сказал он, – почему влюбился Збрхл, я творил глупости в мойне, ты ревнуешь, а никто ни о чем не говорит, только о любви, траханье, изнасилованиях и размножении. Когда мы дрались, мне даже привиделось, что ты без одежды…
– По‑твоему, я ревную?!
На этот раз он не пытался взять в ладони ее лицо. Только наклонился и нежно поцеловал в губы. Как он и думал, этого оказалось достаточно. Она замолчала.
– Наверное, мы могли бы это сделать, – не очень весело улыбнулся он. – И наверняка обоим нам это было бы приятно. Но никто из нас не хотел. Мы любим других. И у нас нет такой потребности.
– Незачем меня… утешать. – Она слегка шмыгнула носом, но у постоянно простуженного человека это ничего не значит.
– Ты была права относительно спасительницы. Но мы только говорили о ней. Это заняло много времени, потому что пришлось пункт за пунктом проанализировать все условия снятия проклятия и подумать, кого сделать родителями малышки.
– Кого?.. – Она не договорила. Глаза у нее округлились. – Боже, Дебрен… О чем ты?
– Именно за счет этого я живу, – грустно улыбнулся он. – Магуну‑чароходцу приходится решать и такие проблемы: обдумывать вместе с клиенткой, не оптимальнее ли было бы ей переспать с собственным сыном. Поскольку и Петунка, и Вацлан – дети Гвадрика, в девочке было бы пять восьмых Гвадриковой крови, то есть больше, чем у наследника бельницкого престола. Трудно найти более бесспорную княжескую кровь.
– Ты сдурел?! – Она аж села от изумления, чуть не сверкнув Дебрену в глаза белизной грудей. Она была слишком возбуждена, чтобы помнить о необходимости придержать перину. – Да ты, никак, извращенец!
– Вся магия – одно сплошное извращение, – пожал он плечами. – Но не волнуйся: ни ей, ни мне такая идейка не понравилась. Я высказал это, потому что обязан приводить клиенту все варианты. И тут же отсоветовал. Петунка невысока ростом, ее сыновья тоже. Относительно Гвадрика у меня уверенности нет…
– Это коротышка, – сообщила Ленда с явным удовольствием.
– Значит, тем более. Ребенок мог оказаться не выше ранневековой нормы, а четвертый пункт Претокарова перечня говорит о том, чтобы он набил себе шишку о притолоку. Скорее по ходу дела, нежели специально подскакивая. Рослые дамы тоже редко рыдают публично. Как и те, которые отличаются воинственностью. – Видя, что Ленда растерялась, он пояснил: – Збрхл высокий, a его девочки, каждая по‑своему, смелые, твердые и гордые. Я спрашивал. Из нескольких упоминаний о Здренке я делаю вывод, что… очень‑то изысканной она не была. А это обещает хорошую спасительницу. Потому что Претокаров перечень говорит и об унижении, и о разочаровании. Вообще‑то с этим были самые большие проблемы. Петунка не знает, имеет ли право родить дитя, о котором заранее известно… Собственно, – смущенно улыбнулся он, – именно потому я тебе об этом говорю. Ты могла бы ее убедить.
– Я?
– У тебя была нелегкая жизнь. – Он отвернулся, лег, вперился взглядом в потолок. – Ты знала и унижения, и наверняка не раз лила слезы где‑нибудь в углу. Знаешь, как это бывает. – Он скорее почувствовал, чем увидел, что Ленда тоже ложится. – Ты влюбилась в князя, а он тебе сердце разбил. Я чувствую, что ты испытала больше, чем предстоит испытать той малышке, чтобы выполнить весь набор условий и снять проклятие. Поэтому если б ты объяснила Петунке, что даже такому человеку может хорошо житься на свете…
– Чего ради ей слушаться именно меня? – очень тихо и осторожно спросила Ленда. Кажется, почувствовала, что он не сказал всего.
– Потому что ты любишь ее, а она тебя… Потому что вы похожи. Потому что после того несчастья с князем ты взяла себя в руки и, – он замялся, – нашла того, кто тебя полюбил.
Они лежали молча, разглядывая потолок.
– Есть что‑то еще, верно?
Она понятия не имела о телепатии, не умела колдовать. Но, как оказалось, в мысли ему иногда заглядывала запросто.
– Претокар вернулся сюда со своей нимфой. Она его компрометировала. Ему проходилось трон завоевывать мечом, а не жениться, а она не могла ему… – Он осекся. Тишина стояла достаточно долго, чтобы у Ленды было время понять, что он сознательно чего‑то не досказал. – И все‑таки он до последнего момента не отпускал ее от себя. Знаешь почему? Потому что они любили друг друга. По‑настоящему. В постели – и вообще.
Ему было интересно, спросит ли она.
– Чего она ему не могла? – спросила Ленда.
– Знаешь, почему я верю мозговику? Потому что фактически он разрешил мне убить грифона.
Ленда повернула голову. Ее взгляд стал таким пронзительным, что он почти чувствовал давление на левую сторону лица. Он не ответил ей тем же. Глядел вверх.
– Лжешь, – неуверенно проговорила она.
– Я же сказал, дом делает свое дело. Мешторгазий не велел ему мешать снятию проклятия. Так может показаться, но в действительности все обстоит иначе. Я не спрашивал, он сам мне сказал… Мы не знали всего текста.
– Что?
– Помнишь, Претокар приехал, выскочил из кареты и сразу же перечислил десять нанесенных ему здесь обид и оскорблений? Потом бельницкие разведчики выбежали из курятника. – Дебрен переждал мгновение и повторил: – Потом.
– Погоди… Ты хочешь сказать?..
– Что десятый пункт, который он привел Петунеле, был добавлен им уже после боя. Приехав сюда, он не мог знать, что в курятнике притаились бельничане. – Дебрен повернул голову и наконец взглянул Ленде в глаза: – Настоящий же десятый пункт Мештогразий тогда привести не решился – в разговоре с трактирщицей, но мозговик его знает. Мешторгазий понимал, что кто попало проклятия не снимет, а поэтому наследницам Петунелы незачем было раскрывать тайники некоторых интимных проблем королевича. А эта проблема как раз и входила в разряд интимных. К тому же затрагивала интересы государства. Мозговик получил приказ информировать только серьезных… хм… контрагентов.
– Есть еще одно условие? Какое?
– Княжна, которая снимет проклятие, должна… Черт побери, я и сам не уверен… Ну, в случае Претокара это была… ну, понимаешь, мужская слабость.
– Слабость?
– После фиаско с Ледошкой он не мог ни с одной другой… Даже со своей нимфой. Просто‑напросто – не мог. Понимаешь? – Она смотрела на него странным, застывшим взглядом. – Он любил ее, они спали вместе и даже иногда… ну, нимфа не обижалась… Дело в том, что техническая сторона этого… спанья и его удовлетворение…
– Понимаю, – смилостивилась наконец Ленда. Хоть ее взгляд никак нельзя было назвать милосердным. – Были скорее… впустую…
Дебрен протянул руку, осторожно коснулся мягкой щеки.
– Впоследствии, Ленда, у него были дети. Его потомки правят в Морваке. Слабость у него прошла. Наверняка. Просто он рановато сюда явился, проклятие было произнесено и таким и осталось в памяти мозговика.
Она с трудом улыбнулась:
– Ты хочешь, чтобы я уговорила Петунку продолжить род? Пожалуйста. Только вряд ли я буду достаточно убедительной. Маловато у меня серьезных аргументов.
– Никто не говорит, что княжне необходимо знать обо всех его… неприятностях.
– Неприятностях, – повторила она с горечью.
– Ну хорошо: два или три пункта из того перечня действительно довольно болезненны. Но взгляни на это с другой стороны. Возможно, нам представился неповторимый случай. Двести два года, симметричное расположение цифр. В ранневековье к таким вещам имели пристрастие. Добавь к этому ее имя: Петунка – уменьшительное от Петунелы, и так странно получается, что последней женщиной с таким именем была Проклятая. Случайность? А предсказание, что кто‑то из теперешнего поколения снимет проклятие? Причем не лично, а с помощью посторонних? Из этого поколения осталась только Петунка. Брат погиб, сестер – ни одной…
Он осекся на полуслове. Какая‑то мысль, еще неуловимая, проскользнула между теснящимися аргументами, запуталась, шмыгнула в тень. Нехорошая мысль.
Он не успел ее поймать. Был, пожалуй, близок, но внезапно Ленда приподнялась на локте, лизнула волосами парика его ухо. Она впервые оказалась так близко: раньше он не чувствовал запаха мяты. Ее дыхание прежде всего несло запах пива и дангизской водки, но была в нем и мята. Совсем немного.
– Ты не понял, – усмехнулась она. Усмешка была странная, но приятная, поэтому Дебрен не стал задумываться, а просто глядел. Надо было скоренько воспользоваться оказией, потому что лицо девушки медленно, но неодолимо приближалось, расплываясь в медноватое от света пламени пятно. – Ей надо сказать, что девочка может быть счастливой. Когда вырастет. И с этим у меня могут возникнуть проблемы.
Ее теплая ступня уже была у него на лодыжке, рукой она касалась его торса. Лица он не видел совсем: длинный и плотный парик охватил их головы, как охватывает балдахин королевское ложе. Он знал, что происходит. Между боком и левой рукой у него вдруг влезла ее голая грудь. Он знал. Только не верил.
И был изумлен. Немного.
– Ты что?.. Ленда?
– Тиииише. – Ее шепот вместе с ароматом мяты, которую ей некогда было заварить и которую она, кажется, попросту жевала, ожидая его и согревая ему постель, ворвался прямо ему в ноздри. Так как сначала она поцеловала его именно в нос. Скорее всего не потому что целилась вслепую. Он мало что видел, но блеск глаз – да. Слышал также шутливые нотки в ее голосе. – Не смотри, молчи, просто лежи.
– Ленда…
– Тише. Я накапливаю аргументы. Не двигайся.
Он не смотрел, и только это получилось у него легко. Раскрывать глаза было рискованно: им почти все время угрожали если не губы, то волосы или пальцы. Честно говоря, пальцы больше всего. Нелегко лежать рядом с мужчиной и касаться его по возможности большей поверхностью тела, не задевая при этом опоясывающим бедра металлом и наконец…
Как там было?
Ага. Снятие груза с мужских плеч.
Потому что она делала именно это. Так вот, попросту. Не слишком быстро и не медленно, нежно и одновременно решительно. Так…
Профессионально?
Махрусе сладчайший, он не хотел так думать об этом. В «Розовом кролике» она лишь присматривала за порядком. Конечно, могла невольно посмотреть, хоть сама никогда…
Всему виною тот князь. Долгое общение, времени у нее было…
И хорошо. Он застыл, почувствовав ее руку между бедрами. Но именно там… Хорошо, что давным‑давно, в другой жизни, другой Ленде встретился прекрасный князь на белом коне. И работа у мамы Дюннэ. Хорошо, что она не была наивной, совершенно зеленой девчонкой. Если б он взглянул, то наверняка не заметил бы легкого смущения в ее взгляде. Тихой претензии, что так медленно…
Но он не смотрел. В частности, и поэтому. Она запретила ему смотреть, и это была основная причина. Однако где‑то глубоко под слоями тающего остолбенения и нараставшего блаженства таился маленький, придушенный клубочек страха.
Он боялся, что его постигнет разочарование. К боли и огорчению он был готов больше, их избежать невозможно. Но до той чертовой мойни ему не приходило в голову, что дело может принять такой оборот. Что только прикосновения ее руки, только того, что она выдала свои намерения, даже лишь подозрения – недостаточно, и Ленде, женщине, которую он видел в снах, о которой мечтал, придется целую бусинку…
А может, дольше? Господи…
Никогда еще вкус ее поцелуев не был таким изумительным. И вовсе не из‑за того, что проделывала ее рука там, внизу. Не потому, что он чувствовал, как его покалывают твердые сосочки ее грудей, а ступня ласкает его лодыжку. Какое‑то время гораздо больше значила спонтанность ее изголодавшихся губ. Разочаровавшиеся женщины так не целуют.
Он возвращал поцелуи, свободной рукой отвечал на ласку, блуждая пальцами по ее телу. Он был осторожен. Чувствительные пальцы чародея нащупали длинный шрам, идущий от правой груди под мышку, и отступили. Удар пришелся ниже, и Ленда могла позволить себе даже очень смелое декольте, но наверняка не хотела с первого же раза показывать ему армейские памятки. Ну и был пояс. Металлическая дрянь, о которой он должен был забыть. Она наверняка знала, что это невозможно, но он уважал ее отчаянную попытку спасти иллюзию и соглашался платить свою долю цены.
Какое‑то время было почти хорошо. Несколько мгновений. Он даже успел вспотеть от страха. Время – как всегда, когда она была слишком близко к нему, у него началась странная икота, – бежало и быстрее, и медленнее. Но оно бежало и с жестоким равнодушием текущей реки несло в себе неизбежное.
Рука Ленды долго не признавала себя проигравшей, не хотела принять поражения. Не совсем окончательного, потому что предчувствие не до конца парализовало Дебрена, и все ускоряющиеся, под конец почти грубые движения вызывали не только боль, но и приносили определенные результаты. Возможно, если б, несмотря ни на что, она выдержала, приняла это как положено обычной девушке из «Розового кролика»… Он начал наконец выкарабкиваться из глубочайшего болота паники. Почти вспомнил все заклинания, которыми пользуются пожилые чародеи в подобных ситуациях, и почти поверил, что успеет предотвратить катастрофу. Если б она была более опытна – или совсем неопытна – и еще несколько бусинок продолжала делать то, что делала, зная, что так делать следует, либо не зная, что это не всегда приводит к желаемому результату; если бы он повел себя чуть умнее – перевернул ее на спину, прильнул губами к ее груди, отвлек ее внимание от этой чертовой мужескости внизу…
Но она была такая, какая была, а он все испортил и принялся болтать, вместо того, чтобы целовать и чаровать.
– Ленда, на той лавке… Я как юнец, знаю, но меня так зверски проняло… А я уже не молокосос и так вот сразу не могу… Подожди, это никак не связано с тобой… Я сейчас… Я люблю тебя, княжна. Ты же знаешь, что… Именно поэтому на той лавке…
Заклинание было местное, ему пришлось убрать руку с ее груди, затолкать под перину, туда, где была и ее рука. Та, смелая. Их пальцы встретились. И рука Ленды отстранилась. Только тогда он понял, что она замерла уже немного раньше. Но он слишком спешил, чтобы делать выводы.
Потому что – несмотря ни на что – было сладостно.
Особенно когда она это прошептала.
Он так никогда и не понял, какие слова сделали свое дело. Насыщенные магией, которые он твердил про себя, или обыкновенные – ее. Слишком быстро он уплыл в небытие.

* * *

Ее не было. Кажется, давно: на ее стороне ложа белье остыло. Подушка исчезла. Дебрен, еще не вполне проснувшийся, а может, только прячущийся от себя под маской непонимания, заглянул под перину. Подушки не было. Следов Ленды, которые подсказали бы первые ассоциации, тоже, конечно, не оказалось.
На мгновение у него замерло сердце. Она, видимо, открывала ставни, чтобы подбросить топливо в грулль, потому что с левой стороны сочился серый, с другой – красноватой свет… В комнате стоял полумрак, и в этом полумраке темные пятна крови четко выделялись на белой простыне.
Он в душе обозвал себя сентиментальным – и извращенным – дураком. Она ему снилась, да, во сне он делал такое, что приличному махрусианину даже и не привидится, но, пытаясь отыскать кровь здесь и сейчас, он повел себя по‑идиотски. Он ее, собственно, не тронул, а сама она… Конечно, это их первая совместная ночь в постели. Конечно, ложась, оба они думали не о сне. Но потом он все испортил. Показал себя глупцом, а в результате, заглядывая под перину, как это делал двести лет назад Претокар, оказывался глупцом в кубе.
Не было девственной крови любимой. Была засохшая кровь Збрхла. И серые пятна внизу. Ленда, как и бельницкая княжна, не забивала себе голову мытьем ног. Он усмехнулся, хоть ему было ничуть не смешно.
Одевался он не спеша, уставившись на висящее на крючке синее платье. Пробовал собраться с мыслями, сложить в единое целое несколько первых слов, которыми ее встретит, ну и понять, как долго спал. Все кончилось тем, что он просто оделся. Ленда была слишком непредсказуемой, а за окном шел снег. Серость с таким же успехом могла быть вестником рассвета, как и полудня. Без клепсидры – ни шагу.
Именно поэтому он спустился вниз. Но первый взгляд остановил не на клепсидре. Он стоял на повороте лестницы добрую бусинку, не в силах отвести глаз от того, что было рядом с камельком: стола, покрытого роскошной скатертью, и женщины, которая, как пристало вести себя у скатерти такого класса, уснула с бутылью в руке. Ну и разумеется, от Йежина.
Лицо трактирщика было накрыто полотном.
Что‑то пошевелилось. Дроп. Он поглядывал в щель. Дебрен спустился с лестницы и подошел к Петунке. Она не заткнула бутыль пробкой, но сильный запах водки шел не от бутылки, поэтому, особо не осторожничая, он взял сосуд из женских пальцев. Сказать, что они со Збрхлом оставили слишком много, было нельзя, но все же на донышке еще побулькивало. Он сделал солидный глоток.
– О, Дебрен. – Збрхл пошевелился, сел верхом на лавку, протер кулаком глаза. Он, как никогда, напомнил магуну очнувшегося после спячки медведя. В данный момент грустного. Вероятно, из‑за этой грусти от него несло пивом сильнее обычного. – Молчи. Я сам знаю, что ей нельзя. Но я не мог…
Дебрен взвесил бутыль в руке.
– Вижу, – буркнул он. – Давно?..
– Кажется, не очень. – Збрхл глянул на покрытое полотном тело, скорее напоминающее снежный сугроб, нежели лежащего человека. – Когда Ленда спускалась, он еще был жив. Но если ты спрашиваешь о Петунке… Она дорвалась до бутыли, как только вы пошли спать.
Дебрен огляделся, скользнул взглядом по клепсидре. Семь и три четверти.
– Пока мы одни. – Он посмотрел ротмистру в заспанные, но быстро становящиеся осмысленными глаза. – Не стану лгать: я вижу определенный смысл в демократии и ее идеалах, но я не слепой фанатик. Хреновина получилась из голосований, сам понимаешь. Так что я попросту еду. – Губы Збрхла застыли на половине широкого зевка. – Петунка тебе забот не доставит, а Ленду, если вздумает выпендриваться, просто свяжи. Это моя ученица, я имею на это право и сейчас упомянутое право временно передаю тебе.
– Ленду? – уточнил Збрхл. – Ты сдурел?
– В крайнем случае, – сбавил тон Дебрен, поглядывая на ведущую в подсобные помещения дверь.
– Что ты намерен сделать? – по‑деловому спросил Збрхл.
– Отыщу палочку и поеду к мосту. – Он усмехнулся. Немного кривовато. – Поговорю с замостниками.
– С помощью палочки? – Збрхл схватил первый попавшийся кубок, подставил под кран. – А не лучше ли здесь, из‑за прикрытия?
– С палочкой, пожалуй, надежнее. Только я ведь не собираюсь с ними драться. Мозговик говорил о диалоге, а не о молниях. Попытаюсь их убедить…
– …отказаться от благосостояния? – докончил за него Збрхл. – Знаешь что? Надень‑ка Йежинов шлем. Еще один удар по голове – и ты вконец поглупеешь. Поговорить? Они на вилы тебя насадят, не успеешь и рта раскрыть. Да и что ты можешь сказать? Что как только княжескую дорогу откроют, движение на королевском тракте не меньше чем наполовину сократится?
– Преувеличиваешь. Мост мы не тронем, потому что на него явно распространяется основное проклятие. Может, дочке Петунки удастся, если все хорошо пойдет. А пока мост стоит, королевскому тракту серьезная конкуренция не угрожает. Хотя бы по той причине, что эта каналья умеет воду загущать и конкурента подтапливать. По княжеской пойдут пешие, вьючные животные и, возможно, самые легкие телеги. Наверняка не тяжелые купеческие фуры, а тракты и придорожные деревни в основном за их счет живут. Я не экономист, но, думаю, обороты замостников упадут не больше, чем на одну‑две дюжинных.
– Ты вообще никакой не экономист. За падение на полудюжинную виновнику уже можно законно войну объявлять. Возможно, для чародея дюжинной меньше, дюжинной больше – мелочишка. Но отбери у нормального человека хотя бы один денарий с гроша дохода, и он тебя голыми руками придушит. И никто ему слова дурного не скажет.
– Замостки – демократическая деревня. А в основе демократии лежит солидарность с ближними. Не может быть, чтобы их достаток держался на несчастье Петунки.
– Дебрен, достаток одних потому‑то и достаток, что ни на чем ином он так хорошо не держится, как на несчастье других. Откуда всякое его увеличение берется? От концентрации капитала. А что такое сконцентрированный капитал? Серебро, которое умный человек прихватил для себя, вместо того чтобы поровну делиться с голодными оборванцами. У солидарности столько же общего с достатком, сколько у овцы с волком.
– Довольно об экономике, – капитулировал Дебрен. И многозначительно осмотрел комнату. – Где Ленда?
– Ленда? – удивился ротмистр. – Так она не в постели?
Дебрен молча перешел в кухню. Вопреки слабой надежде никто не готовил ему завтрак. Дальше дело тоже пошло не лучше: никто не одевался в платье Петунки, чтобы порадовать глаз свежеиспеченного любовника, не перетрясал погреб в поисках напитка для своего мужчины и даже не заменял его у ложа лежащего без сознания Гензы.
Ленды не было. По крайней мере на двух нижних этажах трактира. Это еще ничего не доказывало, и на чердак он просто вошел, а не вбежал. Завтраком, вином и роскошными видами мужчину награждают после удачной ночи. Эту ночь Ленда к удачным причислить не могла. Она имела право затаиться в самой дальней из предназначенных гостям комнаток. Надо было сразу об этом подумать. Отсутствующая девушка… Она была слишком гордой, чтобы афишировать свое унижение, а нет ничего лучше подушки, если человек не хочет шума. И выплакаться можно по‑тихому и, что вполне походило на Ленду, изрубить мечом то, что возможно эффектно изничтожить без особого шума.
Он опять чуть ли не улыбался. Господи… Он не знал, как смотреть ей в глаза, а сам скалился, стоило хоть чуточку подумать о ней. Збрхл был прав: его голове определенно требовался шлем…
С Лендой явно было неладно. Он должен был заметить это, как только вышел в коридор. Но не заметил. Заглянул за дверь, как за всякую другую, возможно, лишь немного больше обеспокоившись, потому что дверей оставалось уже немного, а ни за одной из ранее открытых он не обнаружил ни девушки, на даже ее следов.
Здесь Ленды не было тоже. И быть не могло. Холодное дуновение дало ему понять это так скоро, что он чуть было тут же не вернулся в коридор. Снег покрывал пол до самого порога. Это помещение было последним, в котором она могла спрятаться.
Лишь вид приставленной к стене жерди заставил его сердце подпрыгнуть к горлу. Жердь была, собственно, небольшой балкой, которой с помощью доски и другой балки‑подпорки собирались заблокировать дверь, задержать грифона, если у того появится мысль ворваться в трактир сквозь дыру в крыше.
Вторая жердь тоже попала в комнатку из коридора и лежала на сугробе, точно под отверстием. Снег продолжал идти, поэтому ее было едва видно, но веревку, идущую от жерди к краю дыры, проглядеть было невозможно. Облепленная снегом, она была толщиной в якорный корабельный канат.
Дебрен, замерзший внутри, как пол под его ногами, провел по веревке рукой. Снег отстал, явив длинную череду узлов, соединенных очень короткими отрезками бахромчатой ткани. На краю разломанной крыши плетенка чуть не оборвалась: у Лендиных штанов в этом месте была заплата. Но судьба улыбнулась Дебрену, и девушка не свалилась с крыши. Снег, прикрывающий скат по ту сторону дыры, лежал неровно, гораздо более толстым слоем по краям. Так, как и должен лежать снег, если стоящий внизу человек несколько раз дернет веревку, пытаясь заставить жердь встать вертикально и перетащить сквозь отверстие. Дебрен не сомневался, что Ленда с самого начала планировала нечто такое: из трех запирающих дверь элементов она выбрала самый короткий, а сделанную из одежд веревку привязала не посередине, как того требовал рассудок, а почти на конце. Веревка застряла между обломками стропил, поэтому после нескольких попыток Ленда сдалась, но сама идея глупой не была.
Впрочем, нет – была. Незачем было заглядывать за дверь, чтобы увидеть, что подпирающие ее колья исчезли из коридора. Ленда не могла рассчитывать на такое ротозейство Дебрена, а даже если и могла, то ведь в доме был не только он один. Тогда почему же?
Потому что она дурная, простуженная, глупая идиотка?
Дебрен сбежал вниз. Кажется, слишком резко – его встретило не только острие алебарды, еще раньше схваченной Збрхлом, но и затуманенный алкоголем взгляд Петунки.
– Грифон?! – Ротмистр оторвал щепку от исторического поручня, отчаянным финтом отводя острие от живота мчащегося чародея. – Петунка, под стол!
– Ленда, – бросил сквозь зубы Дебрен.
– За тобой гонится Ленда? – поразился Збрхл.
– Ты что‑то ей сделал? – пробормотала Петунка.
– Ничего, – буркнул Дебрен. – Не знаю, может, именно из‑за этого… Слушайте, эта идиотка вышла. Вышла из дома.
Он сразу же кинулся к двери, ведущей во двор, потому что именно с той стороны в крыше зияли дыры.
– Дроп? – Прижавшийся к камельку попугай даже не дрогнул, к тому же он был у Дебрена почти за спиной. И однако магун заметил – именно неподвижность, ведь не взгляд же, который птица пыталась отводить от всех разумных существ, в том числе и от умеренно разумной Петунки. – Дроп? Ты что‑то знаешь? Стоишь на стреме, да?
Птица взъерошила перья, опустила хохолок на спину. Выглядела она как обиженная на весь мир сова.
– Ты уверен, что она вышла? – спросил Збрхл. – Может, просто спряталась с ночным горшком где‑нибудь в углу? Ты же знаешь, у нее в голове кавардак. Вчера ночью чуть было по морде мне не съездила, когда я ее в кустах прихватил.
– Ты за ней по кустам?.. – Легкая икота оборвала догадку Петунки.
– Волколак вокруг нас вертелся, вот я и пошел поближе, вежливо посоветовал ей по нужде на другой конец пущи не бегать. Так она обсобачила меня, как последнего подлеца, а Дебрен еще и от себя добавил. Дескать, она не дура, знает, что делает, и не мешай ей, когда она писать… Будто мне очень нравятся такие игры.
– Она не писать пошла, – буркнул чародей, останавливаясь рядом с птицей, съеживающейся на глазах.
– Тем более, – не понял Збрхл. – На другое еще больше времени требуется, да и расстояния, если человек хочет незаметно…
– Дроп! Посмотри мне в глаза. – Дроп посмотрел, но не в глаза, а в глубь печной трубы. – Если с ней что‑нибудь случится, я тебя живым на вертел насажу и испеку на медленном огне. Говори, что знаешь! Куда она пошла?
– Ты уверен, что не?.. – Збрхл, не докончив, заковылял к двери. – Дерьмо и вонь, как это так? Мы ж напеременку бодрствуем! Дроп, если ты заснул на посту, то молись, чтобы Дебрен с вертелом успел. Потому что я с тобой так не нежничать не стану.
– Оскорррбрр… – Бежевый клюв закрылся с глухим хлопком. У Дебрена не было никакого опыта общения с птицами, но он без труда нашел человеческую аналогию: Дроп прикусил себе язык.
– Ничего другого. – Петунка мыслила так же, как говорила: явно замедленно. – Два дня покоя. Так она сказала. Мы в отхожее место заглянули, когда в мойню шли, поэтому я знаю, что говорю.
Збрхл уже открывал рот, но, взяв пример с попугая, прикусил язык. Отставил алебарду и начал разблокировать выход во двор.
– Так ты ничего не скажешь? – тихо спросил Дебрен.
Птица, по‑прежнему не глядя ему в глаза, слегка покрутила головой.
– И она знает, – тянула свое Петунка. – Свинья ты, Дебрен. Так девушку мучить… Если ты ее от той мерзости не освободишь, то я не хочу тебя здесь больше видеть. Это ж надо: на несколько дней вперед этакое планировать. То, что она погуливала, еще не повод… Что было, теперь нету… Она прям собакой на тебя смотрит. Она скорее себе ноги обрежет, чем для кого другого расставит. Ты не имеешь права…
Збрхл охнул от усилий, оттолкнул заменяющую дверь столешницу, расширил щель до соответствующих его животу размеров.
– Перестаньте языками молоть, – зло бросил он. – Надо эту дурную козу поискать. Голову дам на отсечение, что она в мойню пошла. Я не хотел тебе ничего говорить, Дебрен, но если не ее мать, так бабку какой‑нибудь водяной оттрахал. Мы знакомы три дня, и я трижды успел прихватить ее у ручейков почти со спущенными портками. Ничего не скажу, приятно, когда женщина чистая и опрятная, но у нее эта тяга к воде прямо‑таки болезненная. Не иначе как в мойню поперлась. Наверное, для того и бердыш прихватила.
– Бердыш? – Дебрен остолбенел. – Твой?
– А чей еще? Надо, говорит, дрова наколоть. Вот я и дал. Ну, жаль времени. Бери тесак.
Дебрен взял тесак. Неуверенно. Он чувствовал, был почти убежден, что все окажется не так просто. Вероятно, поэтому он ходил и говорил, вместо того чтобы бегать и кричать. Страх парализовал и мышцы, и горло, но не в этом дело. С самого начала, с того момента, как он почувствовал под пальцами холод покрытой снегом веревки, в голове у него бился решительный приказ думать. Не действовать, именно думать.
Может, он попросту защищался единственным доступным ему образом. Потому что она ушла давно, и если бы решающее значение имело время…
Сзади донеслось приглушенное ворчание. Ворчал Дроп, но совсем не по‑птичьему. А точнее – так, как ворчит тот, у кого, правда, есть и клюв, и крылья, но приросшие к тигриному телу.
Они изумленно глянули в сторону стола. Попугай постучал клювом по эскизу дома, потом взъерошился и, подражая движениям крадущегося кота, принялся ходить вокруг рисунка. Потом указал крылом на клепсидру и медленно взлетел под потолок.
– Он рехнулся? – поинтересовался Збрхл.
Дебрен не хотел отвечать, но пересилил себя.
– Он, кажется, хочет сказать, что грифон кружит около дома, а солнце уже взошло.
Збрхл мрачно взглянул на чародея.
– Дерьмо и вонь, верно. Ленды он не тронул, потому что она еще ночью, до истечения срока ультиматума… Но теперь он вправе. Только почему дурной бульонщик не может нам это просто сказать?
– Отодвинься, – тихо прервал его Дебрен. – Я пойду один.
– Пойдем вместе. Но ты должен держаться меня. И дома. Глуп тот пехотинец, который в открытом поле воюет. Слышишь? На длину древка от халупы, не дальше.
На улице было светлее, чем они думали. Другое дело, что не требовалось много света, чтобы увидеть снежную бабу. Она стояла против двери и была в добрый локоть высотой.
– Ленда? – В голосе Збрхла слышалась неуверенность. И неудивительно: с их последнего посещения двора многое изменилось из‑за снега, который валил с неба огромными хлопьями, ограничивая видимость несколькими шагами. Следы ног находились ближе, но свежей белизны было так много, что прочесть их не смог бы и самый лучший следопыт.
Дебрен присел, тронул рукой снежную фигурку. Осторожно. Белые шары сохранили следы ее пальцев.
– Ленда, – сказал он.
– Эта баба?
– Не затаптывай следов.
Они пошли вдоль стены. Збрхл, кажется, понимал, что дело тут не только в тактике, потому что, хоть постоянно осматривался и ни разу не воспользовался алебардой в качестве явно необходимого ему костыля, все же отнесся к словам чародея серьезно и держался подальше от колеи. А именно так в основном выглядела тропа: как дорожная колея. Ветер и свежий снег уничтожили детали. Здесь кто‑то прошел, но Дебрену пришлось спросить себя: а точно ли Ленда? Отдельные воронки были редким исключением, в основном же это была узкая борозда, которую с таким же успехом мог оставить ступающий лапа в лапу грифон. Пискляк был раза в два шире девушки, и расстояние между лапами у него было соответственно шире, но он был кошкой, а кошка, как известно, свободно расхаживает по верху сколоченного из тонких досок забора.
– Странно. – Збрхл тронул снег концом древка. – Если это она, то проходила тут раза три.
Дебрен был с ним согласен. Куст – кажется, шиповник – рос недалеко от стены, и тот, кто оставил следы, первый раз прошел мимо него со стороны дома, а дважды обошел, свернув в глубь двора. Иглы на ветках объясняли причины, но ничего не говорили о том, кто шел. Ленда – тем более если она убежала в одном платье – была более восприимчивой к царапинам, но и покалеченный грифон тоже вполне мог избегать колючек.
Следующую несимметричность они обнаружили там, где девушка пыталась стащить свисающую с крыши веревку – если та заслуживала столь громкого названия.
– Это же кафтан, – удивился Збрхл, перебирая сукно в пальцах. – Она что, сдурела? Не проще ли было шнуром?..
– Шнур надо иметь. – Покачивающаяся Петунка беззвучно появилась у них за спинами, словно бестелесный дух. – А грифоны запретили нам приобретать плетеные изделия. Сети, тетивы… К тому же шнуры были бы мои, а кафтан – ее собственный. Это порядочная девушка. Может, и русалка, но порядочная. Даже платье не хотела брать.
– Платье? – нахмурился Дебрен.
– И верно, – вспомнил Збрхл. – Она спустилась сверху примерно клепсидру назад и спросила Петунку о новом платьице. Наверное, чтобы не появиться перед тобой нагишом. Дурной народ эти бабы. Едва ходит, ноги длинные, как мачты, фигура – что твоя клепсидра, стройная аж страх берет, парень уже готов в ложе, а она вместо того, чтобы подумать, что бы еще с себя снять, о нарядах заботится.
– Если невозможно пояс снять, то лучше его красиво прикрыть, – заметила Петунка. – Но она скорее всего не об этом думала. Просила самое некрасивое и самое дешевое. Платье, значит.
– Платье? – повторил Дебрен.
– Пояс снять невозможно? – удивился Збрхл. – Это что же, застежку у него заело? Что еще за глупости?..
– Платье, – кивнула Петунка. Так решительно, что ее покачнуло. Слегка. Чародей стоял ближе, но именно ротмистр подскочил, чтобы подставить плечо. Она, кажется, даже не заметила. – Надо, говорит, кое‑что сделать, могу испачкать или порвать, так что дай самое плохое, какое есть. Ну, я сказала, что для работы лучше портки, что я найду ей какие‑нибудь, а она – мол, портки ни в коем случае, нужно именно платье.
– Я же говорил, – похвастался Збрхл. – Бабья суетность. Насколько я понимаю, она хотела, чтобы ты в раж вошел, одежды на ней рвал. Романтичная, но практичная: уж если так, то пусть будет похуже. Говорю тебе, Дебрен: не раздумывай, женись. У нее свои недостатки, но другую такую найти не просто. Только вот не знаю, как ты с одежками из положения выйдешь.
Дебрен смолчал.
– Что она еще говорила, Петунка?
– Я немного выпила, – ответила вроде не в тему трактирщица. – О чем?.. А, ну конечно. О мужиках и детях мы разговаривали.
– Бабы – они и есть бабы, – пожал плечами Збрхл. Дебрен отметил, что это не мешает ему придерживать Петунку за талию. Осматриваться тоже. Другое дело, что в его глазах уже не было прежнего беспокойства. Кажется, он, как и Дебрен, решил, что если грифон не напал до сих пор, то скорее всего уже и не решится. – А поскольку мы не бабы, так, может?..
– А конкретно? – Дебрен смотрел не на него.
– О моем четвертом, – сказала немного тише Петунка. – О том, как меня мужики из Замостков и эти чертовы урсолюды осчастливили.
– Что? – вздрогнул Збрхл. – Что ты несешь?
– А что, разве я не дошла до четвертого? – Водка все еще действовала; ее голос звучал почти нормально, почти беззаботно. – Надо же! Голову бы дала… Они напали на меня, когда я Вацлана в город везла к медику. Кто‑то пустил слух, что мальчик крепко грифона покалечил, может, и до смерти. Вот они у тракта засели и меня в наказание всей кучей…
– Мужики? – сквозь зубы процедил Збрхл. – Из Замостков?
– Дурная я, – самокритично отметила Петунка. – С этого начать‑то нужно. Потому как и правило трех раз подтвердилось, и второе, которое говорит, что при каждой попытке снять проклятие последствия оказываются все хуже. Мама бесяра наняла, а тут Гвадрик прискакал и мне Вацлана заделал. Я переживала, но не так чтобы уж очень. Я говорю о последствиях, то есть о ребенке. Цедрих бельничан на грифонов повел, трофеев не было; бельничане мне дочку смастерили. Я переживала сильнее, когда она потом умерла. Вацлан пошел на грифона – и опять неожиданная беременность. Если б не выкидыш, то я б еще больше переживала. Потому что родился бы медвежонок. Меня‑то и одному из старостовых племянников… наказывать досталось. Он кудлатый был, башка как ведро… Не знаю, как бы я… Наверное, со скалы бы вместе с малышом прыгнула. Как ни говори – а мой ребенок. Получается, что хоть один раз Бог смилостивился. Лучше уж не думать о том, что могло бы случиться, если б вы сейчас Пискляка убили.
Збрхл промолчал. Просто убрал руку с бедра Петунки и взял в ладонь ее маленькие пальцы.
Дебрен повернулся и, бредя по колено в сугробе, подошел к углу дома.
– О чем ты спрашивал?
Он не оглядывался.
– О замостниках. Придут ли, помогут ли грифону.
Он взобрался на поленницу, смахнул снежную шапку с чего‑то, что напоминало белый нарост снега, прилипшего к зубчатому хребту частокола.
– Подушка? – недоверчиво спросил Збрхл. Дебрен осмотрелся, соскочил с поленницы, снял с ветки яблоньки покрытую снегом тряпку. Ударом руки вернул ей внешность кафтана с капюшоном. Жесткого, как доска. – Во что она играет, дерьмо и вонь? Петунка, вы, случаем, не пили вдвоем, пока я спал? Что‑то я не вижу здесь никакого смысла.
– Петунка. – Дебрен отодвинул Збрхла от трактирщицы, положил руки ей на плечи. – Это важно, постарайся… Она взяла что‑нибудь еще? Ты вообще‑то дала ей платье или как?
– С болью в сердце. – Она старалась, но получалось у нее не очень. Винокуры из Денгизы знали свое дело. – Я его на тряпки держала. Скверный покрой, коричневое, как монашеский наряд, и молью побитое. Я просила, чтобы она взяла другое, объясняла, что это ей не к лицу… Но разве с такой договоришься? Уперлась, как…
– Она взяла что‑нибудь еще? – повторил Дебрен.
– Из одежды? Ну, портянки. Но это еще вчера.
– Портянки с платьями не носят, – похвастался знанием моды Збрхл, отставил топор, наклонился, сунул руку в сугроб.
– Глупый ты, – пожала она плечами. – Она как раз… А впрочем, когда шла спать, о платье разговора не было. Видать, ей Дебрен что‑то неприятное об одежде сказал, вот она перед рассветом вскочила и за помощью прибежала. Дрянной вы народ, мужики. Вроде бы смеетесь над бабской суетностью, а стоит одеться неряшливо, так тут же пугалом обзываете.
Збрхл выпрямился. В руке у него был слегка закопченный арбалет. Оружие казалось целым, но от тетивы остались лишь два черных обрывка около канавок дуги.
– Ты уверена? – Дебрен крепче стиснул плечо Петунки. – А башмаки, кожушок, что‑нибудь теплое? Из того, в чем она приехала, она сплела веревку. Ты наверняка дала ей что‑то еще, кроме платья и портянок.
– Может, я и пьяная, – смело призналась Петунка, – но даже Роволетто не решался поучать меня, когда речь заходила об одежде. Хоть он и был художником.
– Я не о том…
– А она женщина опрятная, – не дала она докончить. – Я сказала – пусть берет что хочет. Она хотела платье, больше ничего. Если ты намекаешь, что потом она втихаря что‑то стащила…
Дебрен оставил ее, снова забрался на поленницу. Мгновение спустя он уже был по другую сторону частокола. Пошло легко: сначала подушка защитила его живот от острых концов кольев, потом свисающая из‑под нее портянка – от необходимости прыгать свысока.
Именно портянка заинтересовала выглядывающего из‑за ограждения Збрхла.
– Кто‑то здесь капитулировал, – поднял он белое полотно.
– Кто‑то прыгать не мог. И снять не успел, – объяснил Дебрен. Он осмотрел поле боя, усеянное покрытыми снегом трупами. – Из них, кажется, тоже ничего…
Збрхл осторожно перелез через частокол и, не доверяя портянке, спустился по древку алебарды. Древко было длинное, поэтому прыгать пришлось невысоко, но все равно нога не выдержала. Ротмистр свалился в сугроб.
Под остатками крыши, прикрывающей крыльцо, свежего снега почти не было. Дебрен утратил иллюзии. Он по‑прежнему стоял, тупо уставившись на оттиски ее ног, когда его охватил приятный запах подогретой женским теплом водки.
– Дурная девчонка. А ведь клялась, что внешность ей до задницы. – Збрхл бросил на Петунку удивленный взгляд, поэтому она пояснила: – Не видишь? Босиком по снегу бегает. Опять, видишь ли, ей, паршивке, стыдно платье с лаптями носить.
Ротмистр немного помолчал, глядя то на отпечатавшиеся в снегу следы босых ступней, то на Дебрена.
– Петунка верно говорит, – буркнул он наконец. – Посмотри там дальше: она действительно бежала.
Он был прав. Тропинка вновь, как и около куста, расходилась. По меньшей мере один раз Ленда не стала взбираться по ступеням и выбрала более длинный путь вокруг крыльца.
– Кошачьих следов не видно, – утешительно добавил Збрхл.
Дебрен проскользнул под поручнем, двинулся вдоль крыльца. Остановился около оторванной вывески. Всмотрелся в дверь. И в надпись. Уже настолько развиднелось, что прочесть ее было нетрудно, хоть чернила и были скверного качества, жидкие, а дверь – темная от старости. Если он несколько раз начинал читать заново, то не потому, что не мог дочитать до конца. Ленда была краткой.

Не люблю, не ищи, прощай, Ленда.
P.S. Он маленький и жалкий.

Он не заметил, как они оказались у него за спиной. Из беспалицевого шока его вывели лишь слова Петунки.
– Вот, извольте, – сказала она. – Еще и духи. Словно мало было забот.
Из‑за стены, сквозь щель, на них поглядывал Дроп. Дебрен четко слышал скрежет коготков по полу.
– Духи? – удивился Збрхл. – Ты об этих каракулях? Духи, если уж берутся писать, так остроградскими рунами либо иероглифами из Дектурана. Я уж не говорю о подписи. У девки все в голове перепуталось, но по крайней мере на это ей ума хватило. Хоть, признаю, юмора я не понял. Что вы ночью вытворяли, Дебрен, если у нее так все в башке поперевернулось? Колдовали? Или, может, просто пива упились? А вообще‑то где она свекольный отвар нашла?
– Это кровь, – бросил Дебрен. Подошел к двери, тронул пальцем руну «Л», поднес палец к носу, потом к губам. – С водой. В снегу смочила.
– Что смочила? Рану?
Дебрен не ответил. Внимательно посмотрел на шевелящую губами трактирщицу.
– Громче, – попросил он мягко.
Она сглотнула, неуверенно глянула на него:
– Я вам об этом не говорила, правда?
– О чем?
– Если б не орфография… – Она перевела взгляд на розовую надпись. – В то время иначе писали. Но кроме того… И еще кровь… Ты уверен, что это Ленда? Ну, твоя?
Он уверен не был. Знал вкус ее губ и запах ее пота. Но не имел случая ознакомиться с компонентами крови, мочи, мыла, ржавчины и растаявшего в руках снега. То есть, кроме снега, да – такая возможность у него была. Только он ее упустил. Как последний хам. И дурень.
Но он не знал, как объяснить это слишком пьяной Петунке и слишком трезвому Збрхлу. Тем более что было кое‑что поважнее.
– Моя? – Он шагнул к трактирщице. – О чем ты?.. Моя? А чья же еще то?..
– Ну как же… ведь… княжна.
– Княжна?
– С тобой все в порядке, Дебрен? Боже, что вы там вытворяли? Она сбежала, ты полудурной. И все из‑за ее пояса? Ты колдовал?! Черт побери, я не дура, видела же, что замка нет. Магия, да? Заклинанием заперт? А тебе так приспичило, что ты пробовал?..
– Позвольте узнать, о чем вы? – поинтересовался Збрхл.
– Какая княжна? – Дебрен пропустил мимо ушей и его вопрос, и все, что сказала Петунка. К счастью, она почувствовала, чем дело пахнет, и ответила, пока он не решил применить силу.
– Какая‑какая? Ледошка, развратное семя.
Он тупо смотрел на нее добрые полбусинки.
– Ты же сказала, Ленда. Никакая не Ледошка, Ленда. Другая. А княжна…
Он сам почувствовал, как жалостно это прозвучало. Совсем как нытье маленького мальчика. Она мало что поняла, но теперь он отыскал нарождающееся сочувствие в ее глазах.
– Так она вошла в нашу историю, – сказала Петунка виноватым тоном. – Ледошка Лисичанка, по матери. Но я думала… думала, что у вас в Лелонии женщин с таким именем сотнями насчитывают.
– Ледошка? – горько усмехнулся он, если это вообще можно было считать усмешкой. – Ты бы и одной не нашла.
– Ты‑то вот нашел, – пожала она плечами.
– Ленду. Никакую не Ледошку, а…
– И как будет уменьшительное от этого имени?
– Уменьшительное? – Он ошеломленно взглянул на Петунку.
– Дорма аж слюной исходила, только бы дочку Претокару подсунуть. Он желал девицу, а девичество ассоциируется с юностью. Поэтому в письмах она малолетку никогда Лендой не называла.
– Но «Ледошка»?! – Что‑то в нем восставало против того, чтобы называть Ленду таким именем. – Так у нас никогда не называют! Лендя, Лендочка, иногда Лендуся…
– …ржавая сюся, – докончил Збрхл. Дебрен застыл с раскрытым ртом. Ротмистр пояснил: – У Вюрны я видел на овине такую надпись. Запомнил, потому что мой командор тогда жутко удивился. В тех краях, на пограничье, у лелонцев латы традиционно с Рыцарями Колеса ассоциируются. Если лелонец кого‑то не любит, то говорят, что он скрипит или ржавеет. После оккупации куммоны, кажется, проволочной щеткой отчищали тех баб, которые с колесниками путались. Если б надпись на политику намекала, то местные проститутки могли б с перепугу цены поднять. Аморальность и так стояла низко, потому что мы в основном на голодранцев‑куммонов наталкивались и добыча была никудышная. Но тут, к счастью, речь шла не о борьбе с… коллаборационизмом. Из деревни, кто живым остался, сбежал. Спросить было не у кого, но разведка бросила в дело все силы, поддержала себя чарами и установила, что надпись – дело рук лелонского конного лучника. Извращенца, который за овином бабу в латах, скорее всего маркитантку, подстерегал и любиться уговаривал. Она ему за подглядывание морду набила, вот он и отомстил. Вот что значит современная магия, – одобрительно покачал он головой. – По нескольким каплям крови да выбитым зубам всю историю прочесть! Хорошо, что надпись‑то не рунами была сделана.
– И верно, хорошо, что не рунами, – заметила Петунка. – Видать, у чародеев с рунами проблемы. Лелонец из плоти и крови, – глянула она на Дебрена, – побывал за границей, ранневековые книги читал с их удивительной орфографией, а не сообразил, что речь‑то о Лендушке идет. Только написанной через «е» с хвостиком, которое читается как «ен», и «о» со штришком – в произношении «у». Чужестранец эти значки, как правило, упускает.
Дебрен беспомощно пожал плечами, повернулся, снова взглянул на дверь.
– Она… Ну, та… Серьезно что‑то такое?..
– Слово в слово. И тоже кровью. Только гораздо архаичнее. С «куцым».
– С чем? – не понял он.
– Ну, понимаешь… Вместо «маленький» она написала «куцый».
Дебрену даже не стало больно, хоть он и должен был почувствовать себя оскорбленным. Збрхл на свой манер тоже проявил деликатность.
– Молодые – что ни поколение все хуже и хуже, – покачал он головой. – Княжна вроде бы вредная, а гляньте, однозначно Претокара подрезала. А Ленда, хоть приличная девушка, сразу по трем измерениям Дебрена…
– Ничего она мне… – Дебрен прикусил язык.
– Уколола, значит, – пояснил Збрхл. – Я ведь знаю, что она тебе ничего… В латах ни один из вас не ходит. Поэтому с тобой не случится того, что случилось с одним моим знакомцем из хоругви копейщиков, который тоже за овином, в спешке…
– Дебрен! – Петунка взяла чародея за бессильно повисшую руку. – Ты ей что‑то сделал? Или, может, она тебе? Мы люди простые, так что нечего… – Он посмотрел ей в глаза. – Знаю, что трудно. Мне тоже было нелегко говорить обо всех этих насилованиях… Но тут речь идет о жизни. Она куда‑то помчалась босая. В дырявом платье. Если мы быстро ее не найдем, то ее мороз и без помощи грифона…
– Она в лаптях, – сказал Дебрен тихо.
– Откуда ты можешь знать? В разведке у колесастых ты не служил. – Она тронула туфлей плохо видный, но четкий след ступни. – Она босая бежала. Махрусе сладчайший, до чего ж закомплексованная бедняжка… Снаружи – ежик, а внутри – истинный студень. Знаешь, почему она так упорно по снегу лазит? Потому что ей, вероятно, какой‑то кретин сказал, что ноги у нее слишком большие. А какой‑то другой кретин не стал сто раз повторять, что прежде‑то всего они красивые.
– Какой‑то кретин, – он слегка пожал плечами, – знаком с ней, если как следует посчитать, самое большее сто клепсидр.
– Откуда ты знаешь, что в лаптях? – деловито спросил Збрхл. И осмотрелся. – Следы‑то совсем замело.
Он говорил об усеянном трупами дворе, а не о крыльце.
– Потому что портянки она на веревку не пустила, хоть они были бы поудобнее. И только дурак бегает в одних портянках, когда под рукой есть обувка.
– Ну, слишком‑то умной ее не назовешь, – заметил Збрхл.
– А портянки, – договорила Петунка, – мы вовсе не обязательно засовываем между ногами и туфлями.
Збрхл пропустил ее слова мимо ушей. Двигаясь вдоль следов, он добрался до пролома в частоколе. Перелезая над остатками раздолбанных столбов, Дебрен избавился от всех иллюзий.
– Да‑а, – буркнул ротмистр, – слишком умной ее не назовешь. Вроде бы продуманный план, третья портянка, подушка, чтобы живота не покалечить, а о дыре забыла. Ну эта беготня по кругу… Истерия, ничего больше. Мне это известно. Здренка, бывало, тоже в овин или сад сбегала, стоило нам поссориться. Хорошо хоть, коза кожух не взяла. А‑то полезла бы дальше, заблудилась и замерзла. А так – злость выветрится, замерзнет и вернется.
– Вернется, – ощетинилась Петунка. – А ты собираешься просто задницу греть, пока…
– Сначала надо поговорить, – отрезал он.
Они пошли к двери. Дебрен только теперь увидел вторую Лендину тропу, идущую в глубь двора. Тропа начиналась как раз от двери. Рядом со снежной бабой. Дебрен – несколько поздно – заметил, что к трем уже привычным шарам Ленда добавила сосульку. Большую – но, видимо, поменьше под рукой не нашлось. Сосулька, воткнутая в нижнюю часть самого нижнего шара, явно была направлена к земле. Все ясно. Там, у фасадной двери, у девушки кончилась кровь, но не злость.
Снова болело не так, как должно бы.
Они проскользнули в комнату, но Збрхл не собирался баррикадировать вход.
– Если она где‑то во дворе, – указал он на снежную мглу и скрытую за ней постройку, – то наш крик услышит. Беда в том, что и грифон тоже. Она вышла затемно, он мог ее прозевать. Возможно, о ней и не знает. Начнем кричать, догадается и…
– Я пошел, – сказал Дебрен со спокойным отчаянием.
– Никуда ты не пойдешь.
– Ты не можешь мне запретить.
– Могу, – заверил ротмистр. – По праву сильнейшего. И более опытного. Светает, Дебрен, а мы не в пути. То есть у нас война. Я не встревал, пока речь шла о чарах и переговорах, но сейчас… Я достаточно долго воюю, чтобы, не подумав, устраивать рискованные маневры.
– Я должен ее найти. Отодвинься.
– Нет. – Они скрестили взгляды, одинаково холодные, одинаково решительные. Удивленный и слегка протрезвевший Дебрен отступил на шаг. Збрхл сбавил тон. – Знаю, что ее… Но думать ты должен мозгами, а не тем, что у тебя в портках. Если она жива, то глупостью мы ей только навредим, а…
– Если жива?
– Скорее всего ничего с ней не случилось, – быстро сказал ротмистр. – Никто ничего не слышал, а такую, как Ленда, беззвучно и дракон бы не прикончил. К тому же она остерегалась, если трижды дом обошла и бердыш взяла. Последуй ее примеру. Не дури. Лучше подумай, что могло ее заставить выйти. Куда и зачем.
Дебрен уже давно только об этом и думал.
– Откуда мне знать? – буркнул он.
– Она написала, что у тебя… – Петунка тактично замолчала. – Она – баба дерзкая, но без причины ничего подобного бы не написала…
– Стало быть, есть причина, – бросил он сквозь зубы. – Это моя проблема. Возможно, и ее тоже. Но не ваша. Отойди от двери, Збрхл.
– Чихать я хотел на Дебреновы размеры. – Ротмистр бросил на золотоволосую злой взгляд. – Да и на эту дурную соплячку тоже, если она ему за его доброе отношение дала пинка в такое место… Неблагодарная.
– Ленда не написала бы ничего подобного без особо важной причины, – тихо сказал магун. Отыскал взглядом оставленную бутыль, хлебнул крепкого. – Петунка, ты женщина. Скажи: почему она так поступила?
Он спрашивал серьезно, а она серьезно и долго размышляла. Наконец ответила:
– Я вижу три причины. Либо ты так же жестоко задел ее гордость и… Нет, подожди, не так же, а в десять раз сильнее. Она не тупая деревенская девка. В ней слишком много деликатности, чтобы сразу уж так… Во‑вторых… погоди, что я хотела… Ага, если не месть, то обыкновенная… правда. Она честно и открыто сказала: не любит, прощается, советует тебе не тратить время на поиски, потому что это ничего не даст. И приводит конкретную причину: сексуальная несовместимость сторон. Возможно, она слабовата в этих делах и боится, что из‑за твоей… хм… куцости не сможет стать матерью или попросту не сумеет жить без чувственных утех. Я склоняюсь ко второму: потому что начитанность в ней видно, а пояс кое о чем говорит.
– Какой пояс? – не понял Збрхл.
– А третья причина? – спокойно спросил Дебрен.
Она ответила не сразу. Вначале долго и многозначительно глядела на ротмистра. Глаза были грустные и трезвые.
– После того как я похоронила Роволетто, сердце у меня еще дважды крепко билось. И всякий раз виною был человек, которого грифон одной бы лапой… Поэтому я их прогоняла. Что‑то такое есть в нашем воздухе, потому что, если я кого… то и он меня. Всегда взаимно, черт побери… Вот и приходилось мне грубостью, чтобы они меня наглостью или разбойничьими приемчиками не сразили. Да и мне нелегко было подлость за подлостью такому учинять, когда сердце само к нему рвалось, и я аж ногами сучила, чтобы…
– Петунка… – Дебрен бросил испуганный взгляд на неподвижного Збрхла.
– Иначе я не умела, поэтому – как нарыв, раскаленным ножом… В мойне, как бы случайно, с новыми розгами, потом похоть из бедняги выдавить рукой, только б решимости хватило… А под конец, когда у него временно любвеобильность обмякнет, высмеять его за… малые размеры. Один так до конца не верил, пришлось выйти к гостям и там при народе добавить ему стыда… Оба уехали, искренне меня возненавидев. Ну, я поплакала, переболела, да и они пережили. А Йежин… Вначале я его нисколечки – сами видели, какой он был. Ну а потом мы уж так сжились, что когда любовь пришла, то я не сумела… Впрочем, если говорить о… размерах, то Бог его за недостатки вознаградил. Вы не поверите… И вот пожалуйста. – Она поглядела на покрытое полотном тело. – Я убила Йежина.
Наступила тишина. Хромая поступь Збрхла показалась в этой тишине такой громкой, словно кто‑то колотил тараном, плеск наливаемого пива ассоциировался с наводнением средней силы.
– Вы разговаривали, – прервал молчание Дебрен. – Что она сказала?
– Собственно, ничего, – пожала плечами Петунка. Збрхл потягивал пиво. Или делал вид, что потягивает, чтобы явно и прилюдно не грызть кубок. Они по‑прежнему не глядели друг на друга. У Дебрена промелькнула мысль, что нож, которым Петунка пользовалась для вскрытия нарывов, был дьявольски тупым. – Попросила платье. И Йежина поцеловала. Ничего не сказала, просто наклонилась и… Я думала, потому что он уже едва‑едва…
– И это все?
– Я послала ее поискать платье. Нельзя было Йежина одного в таком положении оставить. Да. И еще сказала, где у меня доченькины вещи. И чтобы она себе пеленку взяла. А она…
– Пеленку? – Збрхл наконец‑то оторвал зубы от кубка. Но на Петунку еще не взглянул. – Дебрен? Она что, и вправду в положении? В этом все дело? Об этом вы?.. Дерьмо и вонь, надеюсь, ты не сказал ей, что время неподходящее и чтобы она другую Серославу поискала?!
– Серо… – Дебрен понял. Грустно улыбнулся. Необидно. – Нет. Это не то. В жизни бы…
– Тогда зачем она пеленки брала?
– Не брала, – поправила Петунка. – Я же не сказала, что брала. Она сказала, что ей достаточно портянки и что‑то вроде… ну, она б еще одного Збрхла убила.
– Еще раз? Меня? – удивился ротмистр.
– Она себе под нос бурчала, я толком не расслышала.
– Что она еще о Збрхле говорила? – прервал Дебрен.
Петунка опустила голову. И, кажется, немного покраснела.
– Да так… ничего серьезного. Пустяки… Бабский треп.
Дебрен подождал немного, но не дождался.
– Я стараюсь ее понять, – пояснил он наконец. – Если пойму, почему она убежала, то, может, угадаю куда. И может, догоню, пока ничего дурного не случилось. Пожалуйста, Петунка, помоги мне.
– Она сказала, чтобы я его берегла, – пробормотала та, ни на кого не глядя. – Чтобы не думала, что мы всего‑то лишь несколько клепсидр… что он совершенно чужой, бродяга, голодранец, что я ничего о нем не знаю. Говорила, что она однажды так же вот одного в мир пустила и с тех пор подушку то слезами орошает, то грызет. И что прежде чем я приму решение, надо его здесь хотя бы до вечера придержать, в сердце его вслушаться.
– Что? – Збрхл от изумления опустил руку с кубком, остатки пива вылились на штаны. – Ленда тебе такие вещи?..
– Она хотела, чтобы я пообещала, что его не отпущу, – продолжала Петунка. – Чтобы у нас было время, и мы сознательно… Ну и вообще подождали, посмотрели, потому что, может, грифон подохнет, ведь тот капалин‑то… И что, если грифон сдохнет, так, может, и мост… Потому что, говорит, Дебрен – лгун; ему нельзя верить в то, что у них нет ничего общего. У моста и грифона. Проверь, говорит, держится ли все еще мост, и только потом отказывай Збрхлу, если уж…
– Она настаивала, да? – спросил Дебрен, хмуря брови. Петунка кивнула. – Тогда я, пожалуй, уже знаю, о чем шла речь в записке. Чертова интриганка! Боялась… что мы за ней помчимся, вот и ударила по моему самолюбию, куцым обозвала и болваном, а тебя на Збрхла науськала.
– Но зачем? – с бессильной злобой проворчал ротмистр.
– Она пыталась веревку снять, – вслух рассуждал Дебрен. – Шум, потеря времени, и все‑таки… А кафтан не взяла. Дьявольщина… кафтан! Зачем он вообще?.. – Чароходец повернулся, глянул на того, кто с самого начала таился в глубокой тени. – Дроп! Ты тогда вылетел с ней. Она кафтан специально сняла и повесила? Чтобы утром, когда выбежим?.. Нет, погодите… – Он забыл о птице. – Если она сквозь дыру лезла, то ведь и кафтан могла забрать.
– А может, она не собиралась – в дыру‑то? – подсказал Збрхл.
– Когда мы за конем шли, каждый, кажется, верил в перемирие. – Дебрен невидящими глазами всматривался в нахохлившегося в углу попугая. – Может, надеялись, что обойдется, мы спокойно вернемся, и, как прошлый раз, кому‑нибудь понадобится по нужде выйти, тогда караульный его просто так, не спросив, выпустит. Збрхл привык, что она в кусты ходила, хотя кругом волколаки. Он выпустил бы…
– А этого не видел? – Ротмистр показал, чего именно этого. – Волколак – одно дело, а летающий кошкин сын… Возможно, я б и выпустил, но как следует поговорив. – Он замолчал. – А ты не подумал, что… ну, что у нее моральность… того… упала? На войне так бывает. К тому же она женщина. Мойня, перина, мужик под боком, мы тут постоянно о траханье и родах треплемся… Может, в ней просто‑напросто бабий инстинкт заговорил? Затосковала по спокойной жизни, по дому, детям? Не так уж она и молода, самое время… А то, что здесь происходит, – не ее дело.
– Думаешь, струсила? – назвал вещи своими именами Дебрен. Смог. Не заболело. Он не ожидал многого от Ленды Брангго. Хотел только, чтобы она жила.
– Возможно. – Збрхл тоже волнения не проявлял. – А может, наоборот, пошла, потому что такая смелая. Она же бердыш взяла. Наверное, для того, чтобы в случае чего лучше обороняться, а может, сама грифона ищет. Дерьмо и вонь, не знаю! Странная она. Ничего тебе не скажу, но, похоже, в голове у твоей Ленды не все как следует по ниточке уложено.
– Пожалуй, и верно, – согласился чародей.
– Если в бой, то должна в штанах, – заметила Петунка. – Баба – не баба, в бой в штанах ходят.
Дебрен некоторое время смотрел на нее, потом согласно кивнул. И слабо улыбнулся.
– Ты права. И, кажется, я знаю, почему она кафтан не взяла.
– Запаниковала и забыла? – догадался Збрхл.
– В платье издалека видно, что женщина. Больше возможности, что грифон не помешает…
– Оскорррбррение! – прервал его гневный выкрик из угла. – Сборрррище крррретинов! Оскоррррбитерри! Бабохульники!
Никого он особо не обидел, но удивил всех.
– У тебя что, клюв расклеился? – усмехнулся ротмистр. – Так, может, скажешь нам…
– Морррдой в ведррро, – прервал его злобно, с обидой Дроп. – Ясный пррриказ.
– Это ты мне? – ощетинился Збрхл. – Мордой в?..
– Пожалуй, себе самому, – удивленно сказал Дебрен. – Насколько я понимаю, Ленда приказала ему держать клюв на замке.
– Пррррравиррьно ррррассуждаешь. Хоррерррра.
– Холера? – повторила Петунка, подбоченившись. – Но говорить не хочешь, потому что честное слово дал? Так?
– Пррравда.
– А ты не подумал, дурак в перьях, что девушка может погибнуть? Немедленно говори мне все, иначе…
– Врррражда до смерррти, – жалобно заскрипела птица. – Рраздеррка. Ужасные угрррозы. И пррриказ. Верррность тррррадицией охррраняется. Рррродовой. Пррррадеды…
– Ты не упоминала, что они разговаривали, – прервал его Дебрен, снова обращаясь к хозяйке.
– Потому что они и не разговаривали! Он и звука не издал.
– Тогда как же дал слово? – Дебрен нахмурился. – Дроп?
– Советовать запррррещено.
– Дебрен тебя не о советах спрашивает, – буркнул Збрхл. – Очень нам твой куриный ум нужен…
– Морррвацкий грррубиян.
Ротмистр направился к птице. Петунка схватила его за локоть, остановила.
– Погоди… – В синих глазах необходимость думать боролась с алкогольным дурманом. – Что‑то тут… Это, как говорится, стреляные воробьи. Все, весь их попугаичий род.
– Давненько я никому из них морды не бил, – процедил сквозь зубы Збрхл. – Пусти, Петунка, и я за полбусинки…
– Дуррррная Ррренда, – заскрежетал Дроп. – Спасать грррубияна. Пррекррасной трррактирррщице крррретина сватать…
Дебрен подошел ближе, присел перед попугаем, заглянул под гневно встопорщенные совиные брови.
– Куда она пошла? – спросил он тихо. – Ты знаешь, правда? Кафтан на яблоньке… Ты был рядом, когда она его снимала. Тогда она велела тебе поклясться? – Дроп кивнул. – Но в чем? О чем ты не должен говорить?
– Сррово! – напомнила птица.
– Она погибнет, – еще тише сказал Дебрен. – Ты не понимаешь? Грифон убьет ее.
– Рррриск умеррренный, – заверила птица, честно глядя ему в глаза. Потом отвела взгляд. – Грррифон рррыцаррственный. Трррактирррщицу прресрредовать инстрррукция удерррживает. Посторрронних… – Он несколько мгновений искал слова: – К посторррронним курррам относится терррпимо.
– Что значит сватать? – напомнил о себе Збрхл. – Ленда? Меня? О чем он?.. Петунка?
– Не знаю, – вздохнула та. – Знаю только, что от дедов‑прадедов дропы у грифонов в советчиках ходили, а грифонам никогда от этого пользы не было. Мерзавец он и насильник, к курам вовсе не по‑рыцарски относится, но он не глуп. И в Ленду влюблен. Поэтому я думаю, что если он ее выпустил, а сейчас говорить не хочет… так, может, знает, что делает.
– Умерррренно, – с горечью бросила птица.
– Сомневаешься? – ухватился за возможность Дебрен. – Тогда почему?
– Пррриказ! Стрррашная угрррроза. Раздеррка.
– Значит, не скажешь? – проворчал Дебрен. Дроп молчал, глядя на него несчастными глазами. – Что делать? Я беру коня, Збрхл. Поищу ее.
– Ты с ума сошел, – сказал ротмистр.
– Ленда еще больше. – Дебрен наклонился к седлу. – И грифон против меня. Если я уеду, ему незачем будет на трактир нападать.
– Если ему важен ты, то он и на Ленду не нападет. А если не ты, то нас по очереди… Нет ничего глупее, чем дробить силы перед боем. Оставь коня.
Дебрен перебросил седло через спину верхового коня, занялся подпругой. Конь его не любил, злился, не хотел стоять спокойно. Стук копыт заглушил звуки шагов. Когда Дебрен повернулся лицом к дому, Петунки уже не было.
– Где она?
Збрхл осмотрелся, выругался, забыв об оружии, прыгнул к задней двери. Только теперь, когда он действительно спешил, было видно, как сильно у него покалечена нога. Да, пожалуй, и все остальное. Когда Дебрен, схватив на бегу алебарду, догнал его за порогом, трактирщица уже брела по снегу посреди двора.
– Петунка! – рявкнул Збрхл. – Возвращайся, дурная баба!! Бегом!!
О диво, она послушалась. Только когда все трое забирались под прикрывающую дверь крышу, Дебрен заметил, что в глазах трактирщицы нет никаких признаков растерянности.
– Возьми, – протянула она ему облепленный снегом музер. – Нельзя с голыми руками…
– Ты выбегала за этим дерьмом? – Збрхл был настолько зол, что и сам забыл о необходимости возвратиться в дом. – Рискуешь жизнью ради какой‑то детской пукалки? Дура набитая!
До нее, кажется, дошло. Она опустила голову, как напроказивший ребенок. И подняла брови.
– Что это? – указала она на белую фигурку.
– Я, – буркнул Дебрен. – Кажется, ясно, что она имела в виду.
– Снежная баба, – пожал плечами ротмистр.
Петунка проигнорировала обоих. Присела, погладила снежного человечка по голове. Потом неожиданно дала ему пощечину. Удивительно, но вместо того, чтобы лишиться головы, баба лопнула сверху донизу.
– Сами вы бабы. Снежные. Думать надо, – удовлетворенно отметила она, вытаскивая виновницу катастрофы. – Истеричка, да? Неблагодарная? – Она торжествующе взмахнула добытой из остатков снежных шаров палочкой. – Ты спрашивал о надписи, Дебрен? Ну так я, пожалуй, знаю, что она имела в виду.
– Не?.. – Збрхл тактично ограничился ударом по сосульке древком алебарды.
– Вполне понятный намек, – указала она на останки снежной бабы. – Любой мужик взъелся бы. Даже грифон, ручаюсь, не усомнился бы, поняв, что имела в виду разъяренная девка. И она думала, что Дебрена эта картинка крепко огорчит.
– Ну и?..
– Не понимаешь? Она двух зайцев одним махом убила. Во‑первых, грифон ее не сожрал, потому что имел основания считать союзницей. Никто так не умеет ненавидеть, как разочарованная любовница. А во‑вторых, Дебрен, несомненно, стал бы на снежной бабе свою злость вымещать, а значит, и палочку нашел бы. Если б Ленда ее просто у порога оставила, Пискляк мог сюда явиться раньше нас и украсть, а с другой стороны, спрятанную мы просто сами б не нашли.
Дебрен неуверенно посмотрел на нее:
– Ты считаешь, что та надпись на дверях…
– У чародеев, – усмехнулась Петунка, подавая ему волшебную палочку, – крепчайшие нервы. Их так просто не разъяришь. Она должна была сделать что‑то такое, чтобы ты наверняка пнул снеговика. Умная девушка.
– Глупая, – высказал свое мнение Збрхл. – Умная бы в трактир с палочкой вернулась.
– Не могла. Ведь она его бросила.
– И скверная, – добавил ротмистр. – Ты же сама видела: Дебрену никакого дела до снежной бабы не было. Если бы не ты, она тут до весны б так торчала. Дрянь она, твоя Ленда. Ночью с бедолагой утехам предается, а поскольку он ее не очень‑то порадовал, она утром его на двор отправляет с голыми руками.
– Ты что, белены объелся?
– Ага. Сразу было ясно, что за ней погонятся. Если б не мой ум, вы б уже добрый день у грифона в брюхе с капалином общались. Ты права, Ленда не дура. Должна была предвидеть, что так случится. И что? И ничего – подвергла риску его жизнь.
– Но она же оставила палочку? – сказал Дебрен.
– Чтобы не слишком совеститься. Ведь придется же ей в зеркало взглянуть. Если бабе так нужны постельные утехи, она без зеркала никак не обойдется. Дерьмо и вонь, а я ее считал…
Они вошли в трактир. Збрхл мигом принялся баррикадировать задний ход.
– Не верю, – покачала головой Петунка. – Немного снегом присыпало, вот и не видно, но посреди двора все перерыто. Ей пришлось здорово эту идиотскую палочку искать. На коленях ползать. А стоит ей только ногу согнуть, как слезы сами из глаз… И Пискляк мог ее сто раз убить. Она трусила, это видно. Пока могла, у дома держалась, как мы. А побежала искать. – Дебрен, не оглядываясь, рванул кол, запирающий фасадную дверь. – Она тебя любит, пусть даже и… куцего. Она любит тебя, Дебрен.
Он отворил дверь, прошелся взглядом по корявой надписи.
– Не делай этого, – угрюмо бросил Збрхл. Но не двинулся с места, когда чародей схватился за конскую узду.
– Ты не понимаешь. – Дебрен грустно улыбнулся. – Мне в первый раз в жизни выпало такое. И, вероятно, в последний.
Он потянул коня. Холод скрыл поле боя, упрятал под снегом запах крови и смерти. Но конь помнил. Ну и не любил Дебрена. Поэтому уперся, вжался крупом в угол.
Збрхл выругался, подковылял поближе, отодвинул чародея. Дернул за вожжи. Конь сделал шаг вперед. Сбоку подскочила Петунка, схватила за стремя, потянула. Животное капитулировало, направилось к двери.
– Надо взять что‑нибудь теплое, – бросил Дебрен. Прошел через кухню, сгреб первую попавшуюся попону, висящую на крючке в людской. Вернулся, вышел на крыльцо – и замер.
Збрхл – пока безуспешно из‑за поврежденной ноги – пытался сесть на коня.
– Помолчи, – предупредила Петунка. – Черт знает, куда ее понесло. Почти наверняка на юг, к Румперке, но может, в Бельницу, домой. Когда у девушки мир рушится, она глупеет и бежит под материнское крыло. Медвежонок съездит на всякий случай, проверит княжеский тракт. А ты беги на королевский. И с развилка – направо. Не забудь. Не на мост, а направо. Потому что настолько‑то уж она не чокнулась, чтобы через Замостки…
– Оставить тебя одну? – Он посмотрел через ее плечо, надеясь найти помощь у ротмистра. Но Збрхл на них не глядел, пытаясь удержать коня, не уронить алебарду и поднять ногу.
– Я прожила здесь сорок три года. Так еще одну‑то клепсидру проживу. Сколько раз можно говорить, что грифон меня не тронет? Бери, – сунула она ему кудабейку.
– Не надо. – Он попытался вернуть оружие. – Только лишняя тяжесть, а вам здесь больше пригодится. Слушайте, Збрхл не должен…
– Ты забыл? Эта штука изменит наши судьбы, если ее как следует направить. Гвадрика ты не встретишь, но ворожейка говорила о чем‑то косвенном. Может, мы плохо поняли? С княжеской кровью тоже, видать, что‑то не так. Может, стрелять надо в грифона, а не в князя? Цедрих, видимо, плохо целился, но ты – волшебник. Возьми, Дебрен. А если она слишком тяжелая, возьми и меня. Я побегу следом, понесу. И не стану вмешиваться, если… Дебрен! Ты что так смотришь?
Он не удивился, что она заметила. У него было ощущение, будто он получил не кудабейку, а кудабейкой. По голове. Крепко…
Збрхл, постанывая из‑за ран, залез наконец в седло. Дебрен мысленно выругался. Нельзя было терять время. Збрхла тоже нельзя было терять. Рассудок приказывал молчать, но…
– Ты что ему сказала?
Ответить она не успела – ее опередил ротмистр:
– То же, что и тебе. Чтобы я искал Ленду. Потому что мы только попусту тратим время.
Это прозвучало разумно, и она наверняка сказала именно так. Но Дебрен представил себе ее лицо в тот момент. Оно еще и сейчас лишь немногим отличалось по цвету от окружающего снега.
Чума и мор! Он не мог так вот, запросто…
– Петунка, тогда, на мосту… Ты упала, да? Может, на вилы? А случайно, не покалечилась?
Они взглянули на него, как на сумасшедшего.
– Посмешище из себя сделала, – горько бросила она. – Но чтобы такой‑то недотепой… Нет, я не покалечилась о собственные вилы. И даже одного ими ударила. В лодыжку.
– Ты уверена?
– Помню все, как сегодня. – Она мрачно взглянула на него. – Он вырвал у меня вилы и бросил в пропасть. Я думала… Хотела, чтобы они меня на пиках в клочья разнесли. Их еще мало было на том‑то берегу. Один передовой дозор вообще‑то. Я подумала, что если они морвацкую бабу все вместе, скопом прикончат, то наши разъярятся, кинутся мстить, сбросят сволоту, а может, и Цедриха отобьют, потому что шансы еще были. Но кажется, какой‑то офицер крикнул, чтобы меня не трогали, ну и только вилы… А наши разбежались.
– Я о твоих ранах спрашивал, – тихо сказал Дебрен.
– Оставь ее в покое, – пробурчал Збрхл, укладывая алебарду поперек седла. – На кой тебе черт? Долгий бой на мосту собираешься учинить? А я думал, мы будем Ленду искать.
Он думал правильно. Дебрен стиснул зубы и смотрел, как ротмистр бьет пяткой по конскому брюху, мчится с места галопом, исчезает в белой мгле. Топот копыт быстро угасал в шуме ветра.
Еще немного. Дуло как раз оттуда, со стороны Бельницы, да и хлопья снега, огромные, как березовые листья, приглушали звуки. Еще чуточку и…
– Збрхл!
Крикнул он негромко. Ротмистр, даже если что‑то и услышал, мог подумать, что обманулся, и прислушаться. Но Дебрен молчал.
И все‑таки ему полегчало, когда белизна сгустилась, и из нее возникла облепленная снегом фигура наездника.
– В чем дело? – буркнул скорее разозленный, чем обеспокоенный ротмистр.
Дебрен не ответил. Вложил кудабейку в руки Петунки, подтолкнул трактирщицу к дому.
– Я пойду с тобой, – запротестовала она. – Двое – не…
– Ты тогда была в штанах? – перебил он. Петунка заморгала. – Ты говорила, что все помнишь. Что опоздала на бой, потому что переодевалась.
– Ты что, совсем рехнулся? – рявкнул с высоты седла Збрхл. – Там, может, грифон Ленду догоняет, а ты спрашиваешь, что одиннадцать лет назад было у Петунки на заднице?!
– Ее задница, – холодно бросил магун, – не имеет никакого отношения к делу. Я спрашиваю о коленях.
– Займись собственной девкой! Ее задницей и ногами! А Петунку оставь, – ротмистр запнулся, – в покое. Это был самый черный день в ее жизни, а ты…
– В юбке, – сказала она. Збрхл умолк. – Хотела в штанах, но… Не знаю, зачем это тебе, но изволь: я в юбке побежала. Такой зеленой, в которой с высокими башмаками на охоту хожу. Она коротковата, зато в лесу за ветки не задевает.
– Снег идет, – напомнил Збрхл. – С каждой бусинкой следов все меньше. Похоже, у вас ночью ничего не получилось. Но даже если вы совсем разошлись, это еще не повод, чтобы девушка в лесу от холода и когтей погибала.
– Колени поцарапала. – Дебрен пропустил его слова мимо ушей. – Подумай: короткая юбка, ты упала. Я видел мост, пролет магией ото льда очищен, голый камень…
– Дался тебе этот мост! – подозрительно фыркнул Збрхл.
– Помолчи, – бросил Дебрен. – Время уходит. Петунка, вспомни: ты на чертов мост кровь пролила? Хотя бы немного, всего несколько капель? Должна была пролить. Ты бежала, упала. Потом кнехта вилами в лодыжку… Ведь не стоя, наверное, на коленях была… А когда он у тебя оружие вырывал, вы скорее всего возиться начали. А бельничане тебя не затоптали. Ты, наверное, отползла в сторону, к перилам. Вспомни! Не может быть, чтобы ты ни лоскута кожи с голых колен не содрала. Чудес не бывает.
– Ты все о крови думаешь? – До нее наконец дошло. – Немного пролилось. Ну и что? Какое это имеет отношение к Ленде?
Дебрен схватил коня за узду.
– Никакого. Но к тебе и Збрхлу… Не понимаешь? Ворожейка, кажется, была права, но не совсем. Пролилась княжеская кровь, а мост – стоит. Потому что ты‑то не княжна. А проклятие подразумевает княжну. Жизнь не сказка. Кровь важна в сказках, а в жизни – договора, деньги и знакомства. К тому же те княжны за трон дрались. А тебе бельницкий трон, прости, до задницы. И пока до задницы, а не под ней, Збрхл под правило ГЗМ не подпадет. Ты можешь его убить, это верно, но только в том случае, если у тебя в башке все перепутается, и ты начнешь процесс о наследовании. А пока ты здесь сидишь…
– Что… ты сказал? – Она не решалась смотреть на ротмистра. Он на нее тоже. Оба стояли, не шевелясь, словно парализованные.
– Ты можешь дать ему согласие или отказать. Свободный выбор. Но руководствуйся сердцем, а не боязнью погубить его. Не гони его в лес искать Ленду, когда тебя здесь, быть может, разъяренные мужики изнасилуют. А то и убьют. Он солдат и знает, что говорит: в группе сила. Вдвоем у вас вдесятеро больше шансов, чем у каждого по отдельности. Ты не княжна, Петунка. Ни для мира, ни для судьбы, значит – и не для него.
– Нет? – Голос Збрхла явно дрожал. – Дебрен, ты уверен, что?..
– Чары – всего лишь чары, а никакие не чудеса. Ну как можно снять проклятие? Проще простого: страж проклятия должен заглянуть в мысли снимающей и проверить, выполнила ли она условия. Обычно требуется осуществить какое‑то конкретное действие: убить дракона, поцеловать спящую принцессу, произнести волшебное слово. Что‑нибудь вроде «Сезам, отворись». Только Претокар поставил такие условия, что без зондирования мыслей ничего не… Но Мешторгазий приспособил для этого мозговика‑телепата. Зачем ему комбинировать процедуру с другими отключателями, если под рукой самый лучший из возможных? – Дебрен немного переждал и решительным тоном заявил: – Слезай с коня, Збрхл.
Ротмистр не шелохнулся. Как и другой Збрхл почти ровно тридцатью годами раньше. А рядом, положив руку на стремя, стояла, как и тогда, влюбленная женщина, которая едва что‑то обрела и только теперь начала понимать, что это что‑то теряет. В противоположность отцу Збрхл по‑прежнему был жив, но…
– Пойдем вместе. – Древко алебарды очертило дугу, указало путь к развилку. – Если они придут, то оттуда.
– Нет. – Дебрен глянул в сторону крыльца. Как он и предполагал, попугай выбрался наружу и подслушивал, стоя рядом с полуоторванной вывеской. Ничего не поделаешь. Он бросил на птицу предостерегающий взгляд и закончил: – Они пойдут по кратчайшему пути.
– По кратчайшему? – Трактирщица нахмурилась.
– По тайному. Дроп мне о нем говорил. – Он отодвинул ее, схватил ротмистра за пояс, слегка потянул. – Слезай, Збрхл. Ты должен остаться и защищать Петунку. У грифона есть тайная дорожка к мосту. Если мы пойдем к развилку, а они придут оттуда…
К счастью, это было сказано настоящему солдату, которому не надо объяснять, что означает обхват с флангов и враг на тылах. Ротмистр скорее свалился, чем слез с коня. Дебрен, не теряя времени, занял в седле его место.
– Погоди… – Збрхл отреагировал с запозданием, но не очень большим: чародей, а главное, конь все еще были от него на расстоянии вытянутой руки, крепкой, как коновязь. – Там тоже есть две дороги. Откуда тебе знать, по которой она пошла? Может, лучше…
– Ты слышал, что говорила Петунка. – Трактирщица и теперь пыталась что‑то сказать. Он не дал ей заговорить. – В расчет можно брать только Румперку. На севере у нее были бы горы, бельницкая граница все время под боком, и рядом Лонско, где каждый второй князь – кузен Гвадрика. Не говоря уж о Замостках.
– Но Петунка…
– Солгала, чтобы тебя спасти, – отрезал он. – Впрочем, бог с ней. Я лучше знаю Ленду и знаю, что она станет делать. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что на развилке она свернет направо. К югу. И там я ее без всякой помощи найду.
Он собрался уезжать. Петунка снова схватила за стремя, принялась совать музер в руки.
– Ты веришь ворожейке? Тогда бери. Может, тебе посчастливится, и ты попадешь как надо.
Он заколебался. Нет ничего проще, как бросить по дороге оружие в кусты. Збрхл оставался в трактире. Трактир солидный, с ним даже грифон не управился… Ну и мужики, конечно, придут не по кратчайшему пути, а по привычному, по дороге. Он должен их встретить. У него палочка, а они – всего лишь сборище, толпа. Так что пропади он пропадом, музер.
Надо замолчать и покончить с ненужными пререканиями, закинуть железяку в лес за первым же поворотом и…
– Хватит болтать, – сухо бросил Збрхл. – Беги за снарядами. А ты, Дебрен, бери кудабейку. Ты же сам сказал, что ворожейка хорошо наворожила. Так что, наверное, и в этом тоже была права. Петунка, если уж столько лет не стреляла, так и теперь не выстрелит, а ты можешь. Да если даже и промахнешься, то лучше, чтобы у тебя что‑нибудь конкретное для защиты было. Я видел тебя в бою и знаю, что тебе приходится голыми руками доканчивать, даже если ты палочной начинаешь. Бери музер. Сечки с ядом, лучшего оружия против селян еще не придумали. Попади в такого, он от страха уделается и сбежит с воем, прихватив с собой еще парочку дружков. Если поставить музер на большой разброс, то можно одним разом отделаться от целой кучи. А в крайнем случае, если на тебя нападут, останется аргумент для переговоров. Крикнешь: «Отрава долгодействующая, не трогать, потому как если я погибну, то и вам конец!» Так УОТовцев обучают, которые, действуя в одиночку, часто имеют дело с…
– Теряем время, – остановил его Дебрен.
– Верно. Беги, Петунка.
Чародей принял решение.
– Погоди, – схватил он за руку уже разворачивающуюся женщину. Сунул ей музер, сжал в тонких пальцах. – Вам оружие пригодится больше. – Збрхл нетерпеливо фыркнул, крепче стиснул узду. Дебрен надеялся, что не придется этого говорить, но учитывал такую необходимость, поэтому гладко докончил: – А целиться уже приходилось. Мне целиться не придется, потому что уже… Ворожейка была права, но имела в виду не Цедриха и Гвадрика. Да и не грифона…
– А кого? – дрожащим голосом спросила Петунка.
– Тебя. – Чародей повернулся, двинулся галопом в сторону леса. Лишь скрываясь в снежном тумане, крикнул через плечо: – И бабопальца.

– Гррромоморрнии прррочь! – заскрипело нечто более темное, чем снег, предусмотрительно разворачиваясь и исчезая у Дебрена из виду. – Дрррруг неопасный!
Магун выругался. Всего лишь легкие магические манипуляции с мышцами и горлом – а ведь дал застать себя врасплох.
– Возвращайся, – бросил он, не задерживаясь. – Охраняй Петунку.
Дроп не возвратился. Принялся выделывать зигзаги, чтобы лететь плечом к плечу с верховым. Снег шел плотно, и Дебрен ехал осторожным галопом.
– Ты хитррирр? Напррравррение верррное?
– Я – хитрил?! Кто бы говорил!
– Секрррет с Рррендой? – уточнила птица.
– Ты сквозь дыру глазел, как…
– Намерррения стеррриррьные, – гордо возвестил Дроп. – Сторррожирр! Грррифона высматррриварр!
– Надо было меня разбудить.
– Она у меня честное сррово пррррямо из горрра вырррварра. Приказарра.
– Ничего она тебе приказать не может!
– Пррриказ опрррравдан. Прррращуры… – Дроп осекся, опередил Дебрена на несколько саженей. – Сррушай, Дебррррен, вррремя откррровенности. Напрррравррение Ррррумперррка?
– Не твое дело.
– Ррррупмерка спрррава. В дррругую… – Птица несколько мгновений искала нужное слово. – Горрррный брррод. Понимаешь? Грррранитный… веррхом на рручье…
– Мост, – сжалился Дебрен. – Научился бы по‑человечески говорить, коли тебя к нашим бабам тянет.
– Серррдцем, – поспешно заявил Дроп. – Эт‑т‑то не рррреагирует.
Дебрен не стал развивать тему и продолжал делать свое. Он колдовал. Погода улучшиться не обещала, а над лесом летали не только попугаи. Птица вырвалась вперед, зависла над дорогой, повернувшись клювом к всаднику.
– Поррра ррешать. Поворррот. – Кривой клюв указал на север. – Сокрррращение. Бррррод скорррро.
Дебрен остановил коня, бросил недоверчивый взгляд на купу зарослей. Вернее, на большую шапку снега, лежавшую на таких густых ветвях, что все вместе напоминало вал.
– Здесь? К мосту?
– Стрррратегический трррракт грррифона. Квадрррат перресекает.
Дебрен догадался, в чем дело. К западу от них находился развилок с указателем и табличкой Йежина. Точно к северу от развилка, почти на таком же расстоянии, – мост. Тропинка бежит по диагонали. Прекрасно. Только…
– Тропинка? Придумываешь? Как и я?
– Истинная прррравда.
– Небось скверная? – неуверенно бросил Дебрен.
– Зверрррски комфоррртная.
– Зачем грифону личная лесная дорожка?
– Срррожности со снабжением. Порррхание погррощает энеррргию. Ррррегррраментирррованную миррритарррными прробррремами.
Это звучало логично, но… Если исходить из доброй воли Дропа, они могли бы сейчас завтракать, понятия не имея о том, что Ленда уже ускользнула из трактира.
– Надо ехать к мосту? – прищурившись, спросил он. Птица, вероятно, почувствовала, что вопрос достаточно серьезен, чтобы перестать прикидываться стрекозой, опустилась на ближайший валун и смело взглянула магуну в лицо. – Значит, она туда пошла?
– Нет инфоррррмации, – спокойно проскрипел Дроп.
– Она тебе нравится. – Дебрен тоже говорил спокойно. – А ты, между нами говоря, шельма. И перебежчик. Мне тоже недостает информации. Ты как, вполне со мной откровенен? У тебя есть мотивы и соответствующий характер, чтобы меня по этой тропинке прямо к Пискляку на стол завести. Он тебя простит, а Ленда достанется тебе.
– Оскоррррбрряешь! – возмутился Дроп. – Советы искррренние. Веррх всего спасение Рррренды! Игнорррирую ррревность!
– А, так все же… Выходит, она тебе нужна. Мне – точно нужна, поэтому я подтерся бы любой клятвой, если б это спасло ей жизнь.
– Честь рррода! – Попугай гордо задрал клюв, хотя припорошенный снегом хохолок жалко свисал с головы. – Нет арртерррнативы. Честное сррово морррдой в ведро. Совет Дебрррену верршина прррредатеррьства.
Во взгляде широко раскрытых, вовсе не совиных глаз было что‑то жалостное. Дебрен колебался.
– Ты советуешь… срезать? – Дроп чуть на свернул себе шею, резко кивая. – И не отправишь меня дружку в пасть?
– Грррранит!
Дебрен не знал, что и думать. Но одно знал наверняка: Ленда не настолько поглупела, чтобы возвращаться в Бельницу. Оставались две дороги, из которых по‑настоящему опасной была та, что вела на север. Если Ленда направилась на юг, то должна уцелеть. Если же на развилке свернула к мосту…
Этого она почти наверняка не сделала. Тридцать лет. Профессиональный солдат. Не какая‑нибудь глупая девчонка.
Простой выбор. К югу от развилка проклятие не действует. Да и зачем бы, если у королевского тракта там конкурентов нет. К тому же на юге расположен Морвак, где любого беглеца из Бельницы примут с распростертыми объятиями. Только дурак свернет в другую сторону, к мосту, грифону, враждебной деревне и враждебным княжествам Лонско. До которых, кстати, добраться через горы сейчас, зимой, тоже нелегко. О чем тут думать?
– Дебррррен?
Чума и мор! Паршивец ждал, переступая с ноги на ногу скорее от нетерпения, чем от холода, но было видно, что не скажет. Да еще и вопрос, знает ли вообще.
Она пошла на юг. Дебрен это знал. Был уверен. И больше того, этого хотел, потому что там она была бы в безопасности. Нечего думать. Надо гнать прямо вперед к развилку.
Он сплюнул и тронул коня пяткой. Одной. К повороту.
Ленду не догнать. Может, уже никогда. Дурень. Впереди пустой мост и пустая жизнь. Но выбора не было. Потому что, если бы он все‑таки повернул на север…
Он заехал в кустарник, покрывающий северную сторону склона. Конь косился, но чувствовал настроение седока и не упирался. Послушно пробился сквозь орешник, а потом, когда чаша внезапно уступила место хорошо утоптанной дорожке, даже пошел рысью.
– Берреги черрреп! – предостерегающе скрипнул Дроп.
Совет был вполне уместен: исключительно удобная с точки зрения грифонов и попугаев тропа оказалась слишком низкой для наездника. Дебрену с самого начала пришлось прижиматься к конской шее, и, прежде чем сделалось по‑настоящему скверно, он успел с дюжину раз обругать себя за дурость. Надо было послушать Збрхла и взять шлем.
Другое дело, что шлем Йежина не защитил бы, когда вместо игольчатых веток над его головой стали летать камни. Тот, который попал, был, пожалуй, самым маленьким из всех, но и он оказался достаточно тяжелым, чтобы разбить конскую голову. Добротный рыцарский шлем, возможно, выдержал бы, но человеческая шея – ни в коем случае.
Столкновения с землей у шеи Дебрена тоже не было шансов выдержать. К счастью, получивший удар камнем верховой конь зарылся мордой в снег, а чародей так энергично вылетел из седла, что ему удалось развернуться в полете. Он ударился о землю ногами и бедрами, а не головой. Ягодицы вспыхнули болью, на мгновение потемнело в глазах, но снег смягчил удар, и у Дебрена не пострадали ни кости, ни сухожилия. Он даже не потерял палочки.
– Гррррифон! – с большим опозданием заорал Дроп.
Дебрен мог себя поздравить. Прекрасно видимый, но недосягаемый Пискляк пронесся над самыми верхушками пихт, вероятно, лишь в последний момент отказавшись от мысли добавить после каменного залпа когтями. Двигался он слишком быстро, и прежде чем Дебрен вообще надумал поднять палочку, орлокота и след простыл.
– Двигайся скоррррее!
Конь бился в агонии. Дебрен только теперь сообразил, что заросли вокруг них – в основном молодняк, только изредка перемежающийся более старыми деревьями. Для бестии с массой Пискляка – почти открытая поляна.
Дебрен вскочил и побежал. К счастью, массивные, как мачты, пихты начинались в нескольких десятках шагов. Они росли с большими промежутками, тем не менее грифон не решался молниеносно напасть с бреющего полета.
– Гррррадобой, – предупредил Дроп. – Рррразрричные арррсенарры. Корроткие перрррерррывы.
Очень скоро стало ясно, что он имел в виду. По замерзшей земле и стволам деревьев заколотили первые камни. Они не были большими, но падали почти отвесно, и каждый при попадании мог нанести человеку как минимум серьезную травму.
Это было не очень приятно, тем более что сразу после первого залпа магун наткнулся на один из разнообразных арсеналов.
Рядом с тропинкой из‑под шапок покрытого снегом мха выглядывала небольшая, крепко изрытая киркой скала. Рядом наподобие кротиных холмиков ровными рядами лежали курганчики раздробленного материала, а сбоку на конце укрепленной в камне цепи поблескивали желтоватые человеческие кости.
– Пррренник с трррракта, – нетерпеливо бросил Дроп, видя, что Дебрен замедляет ход, почти останавливается. – Дрррревняя исторррия.
Правда. Некоторые курганчики поросли травой.
– Как он его приковал? Неужто у него такие хваткие лапы?
– Корраборррант. Дрррругой прренник.
Никаких свежих следов. Жаль. Если б он отсюда брал боеприпасы, можно было бы…
Нет, ничего не было бы можно. А надо бежать во всю прыть. Ждать здесь Пискляка нельзя, даже если, кроме этого «арсенала», во всей округе не было бы ни одного свободно лежащего камня. Если Ленда творит какие‑то глупости, надо спешить. Если нет – с таким же успехом можно вернуться в трактир.
И все‑таки Дебрен сомневался, поэтому очередной залп принял почти с удовлетворением. Грифон, выпустив из лап груз где‑то высоко, здорово промахнулся, а магун убедился в том, что поступил правильно. У Пискляка не было проблем со снабжением камнями. Возможно, проблемы были с полетом, потому что, начиная от предыдущего склада дробленого камня, Дебрен все время бежал по следам его лап. Правда, большинство летающих чудовищ перемещается на крыльях лишь немногим быстрее, чем на ногах, оплачивая эту скромную выгоду увеличенным расходом энергии. Следовательно, тактика маневрирования на земле и атак с воздуха не доказывала ничего, кроме разумности. После шести налетов Дебрен уже знал, что летун не поддался соблазну закидывать противника как можно большим количеством снарядов. Атаки проходили с короткими перерывами, но их могло быть еще больше, если бы грифон использовал схему: бег – загрузка – полет – опорожнение сетки.
К сожалению, для этого он был слишком нетерпелив. Камни падали далеко от цели или бессильно отскакивали от веток. Взамен на снижение эффективности Пискляк приобретал нечто более ценное: безопасность.
Его тактика была проста. Он взлетал высоко, чтобы обеспечить многочисленным и поэтому легким снарядам большую пробойную силу, существенную в лесу, а затем с самой границы поля зрения сбрасывал груз. Зрение у него было лучше, он слышал звуки, сопровождающие бег, к тому же его не слепил бьющий прямо в глаза снег. Кроме того, он знал, как будет перемещаться противник, и хоть не всегда в нужный момент, но в тропинку попадал неизменно. И наконец, движение не мешало ему вести наблюдение.
Дебрен мог либо бежать, либо высматривать врага. Когда он терял ценное время и останавливался, задрав голову, его тут же ослепляла оседающая на ресницах белизна. Противник держался позади, но это – половина неба. Термовидение могло бы в какой‑то степени помочь, но тоже не идеально, потому что падающий снег поглощал тепло, к тому же, чтобы сейчас рискнуть и сотворить заклинание, Дебрену надо было остановиться. Тропинка, вполне удобная для крупных кошек, для человека была дорогой преград. Даже самые распрекрасные глаза не способны заметить все ловушки, из‑за которых можно упасть, поскользнуться или угодить в каменную щель. Дебрен упал лишь два раза и ничего не вывихнул, но бежал все медленнее не только из‑за нарастающей усталости. Даже легкое повреждение одной ноги было бы катастрофой.
К счастью, еще будучи в седле, он учел нечто подобное. Дроп помешал ему на середине заклинания, однако теперь он довел дело до конца и был готов попробовать. Только пока что не мог. Он бежал через старый густой лес. Шапки собравшегося на ветках снега были столь массивны, что даже Пискляк прекратил охоту и беззвучно кружил где‑то высоко, поджидая случая. Направлять заклинание сквозь эти помехи было бессмысленно.
– Река! – известил Дроп, выкручивая очередную восьмерку. Иногда он поднимался до вершин деревьев, но выше не решался. Два или три раза чуть не столкнулся со стволом или веткой – видимо, даже попугаям нелегко летать в снегопад.
Дебрену пришлось поверить ему на слово, никаких признаков приближения к воде он не заметил. Некоторым подтверждением могли служить последние атаки. Они быстро следовали одна за другой: походило на то, что грифон начинает спешить. Прекрасно. Значит, тракт уже недалеко.
На открытом пространстве при хорошей видимости шансы должны уравняться. Снег по‑прежнему валил слишком густо, чтобы рассчитывать на зрение, но грифон владел магией и явно об этом вспомнил.
Третья из серии быстрых атак была наиболее рискованной и эффективной. Пискляк поразил и магуна, и летящего рядом Дропа. Он неожиданно возник из белого тумана всего в двух саженях от земли, пытаясь не только вывалить на бегущего содержимое сети, но и ударить ею. Только оказавшаяся поблизости яма спасла Дебрена. В последний момент чароходец нырнул между торчащими в небо корнями, получив тем самым щит, достаточно затвердевший от мороза, чтобы выдержать удар. Прежде чем магун поднялся после падения, полосчатое тело расплылось в белизне.
– Дьяворррьщик! – крикнул скорее напуганный, чем разозленный Дроп. – Ты здорррров, Дебрррен?
У Дебрена уже не было сил кричать впустую. Он просто выкарабкался из ямы и побежал дальше.
Дороги не видно, реки – тоже, а местность из‑за уклона – хуже некуда. Зато деревья здесь росли реже и были пониже.
Хорошо. Наконец‑то у него над головой только небо и снег.
Магун остановился, осмотрелся. Ничего, лишь белая круговерть. Даже Дроп порой исчезал из виду, хотя, учитывая отсутствие более надежной охраны, попугай теперь держался ближе к Дебрену. Ничего не поделаешь.
– Внимание! – предостерег он. – Заткни уши.
У попугая не было ни ушей, ни чем их затыкать, поэтому Дебрен сразу же крикнул. Другое дело, что – по крайней мере для обладателя обычных ушей – это звучало не слишком неприятно. Писклявое «ээээп» было по высоте близко к ультра‑звукам, и если б не работа над обострением слуха, магун не смог бы оценить силы крика.
Падающий снег поглотил почти все. То, что вернулось, пришло издалека, а грифон, будучи существом достаточно мягким и отнюдь не плоским, большую часть импульса либо поглотил, либо отразил в стороны, рассеяв без всякой пользы для кричавшего. Однако чародею хватило эха, чтобы сориентироваться в направлении.
Не раздумывая, он послал молнию вслед за звуком. Потом снова крик – и снова молния. Слегка рассеянная, она охватила большее пространство и хоть не могла нанести серьезных повреждений – если не считать возможного попадания в глаз, – была в состоянии подпалить перья или шерсть.
Результат – нулевой. Если умолчать о том, что грифон был напуган, третье «ээээп!» вернулось эхом с совершенно другой, неожиданной стороны. Взяв поправку на расстояние, Пискляк, вероятно, молниеносно и почти панически нырнул к более плотно растущим деревьям сразу же после первого розблеска.
Жаль. Но с другой стороны – он явно почувствовал уважение к Дебрену. Магун воспользовался этим, быстро, не оглядываясь, пробежал несколько сотен шагов по склону. Потом остановился и наобум послал в небо полдюжины звуковых зондов.
Они ничего не обнаружили. Грифон либо предпочел держаться повыше, либо сменил тактику, либо же ему просто повезло. Звуковые пучки были рассеянными, но в целом не охватывали даже четверти неба. Дебрен мог бы обыскать ими оставшиеся три четверти, но для этого пришлось бы снова остановиться: каждый крик выкачивал из организма воздух не хуже, чем при нырянии на глубину.
После всего этого магун долгое время был способен лишь тяжело трусить. Не пытался применять кондиционирующих чар – они частично уничтожались теми, которыми он сейчас пользовался.
– Отврррратитерррьное перррекрррикивание! – заскрипел у него над ухом Дроп. – Рррразум сверррит!
Дебрен был не в силах комментировать. Просто во время следующих кратких остановок, связанных с окриками, он старался не направлять их в сторону попугая. Деревья, особенно хвойные, поглощали звуки, но оттого, что возвращалось после зондирования лежащих ближе к горизонту участков неба, и у него самого сверлило мозги.
На пятой или шестой остановке пучок разминулся с сильно разреженной порцией камней. Грифон не стал рисковать: бросил их на слух. И промахнулся. Дебрен тоже промахнулся, хоть поменял метод и вместо одной убийственной шаровой молнии послал в пространство несколько маленьких. Они скрылись в снежной туче, протянув за собой хвосты пара, – тем все и кончилось.
Вероятно, поэтому он больше не стал экспериментировать с дальнобойным огнем. Впрочем, не совсем так: просто лес снова сгустился, и ложное эхо от веток лишало звуковое зондирование смысла.
Несколько мгновений он боролся исключительно с болью в мышцах и огнем в легких. Страха как такового он не испытывал. Ощутил лишь над краем обрыва. Обрыв был крутой и высокий, Дебрен чуть было не пробежал с разгона за край – но в том, что сердце подскочило к горлу, виновата была не пропасть.
Просто он неожиданно увидел мост.
После того, как он покинул трактир, видимость ни разу не превысила тридцати саженей, порой снижаясь настолько, что он чуть не сталкивался с Дропом. Сейчас тоже было не лучше, однако сказанное относилось ко всему району за исключением моста. На мост, как ни трудно было в это поверить, не упало ни снежинки.
Дебрен на мгновение остановился, недоверчиво глядя на невидимую, но четко выделяющуюся воронку, расходящуюся кверху от пролета. Идеальных чар не бывает, и переходный слой был, вероятно, в несколько локтей толщиной, однако с этого расстояния свободное от белизны пространство казалось отрезанным бритвой от заполненного снегом. Возможно, потому, что границы опрокинутого конуса уходили высоко, и всю воронку целиком заполнял лишь солнечный свет. Голубого неба, прикрывающего сверху защищаемое пространство, Дебрен не видел, но оно, несомненно, было там, наверху.
Вокруг по‑прежнему валил снег, но его было гораздо меньше. Так и должно быть, потому что набухшие влагой тучи натыкались на магическую границу гораздо раньше движущихся понизу слоев воздуха. Магун не пытался угадывать, что происходит при стыке двух заклинаний: достаточно было того, что он видел эффект.
Ну и конечно, мост.
Посредине пролета стоял на коленях коричневый снизу и белый сверху человек и колотил по мосту чем‑то большим и, кажется, тяжелым. Сознание подсказывало, что это могло быть кайло, но каждая клетка в теле Дебрена взвыла от страха, безошибочно распознав армейский бердыш, украшенный рунами «Б» и «В». Двуручный топор знаменитой правелской мануфактуры был слишком ценным оружием, чтобы человек в здравом уме рубил им камни, однако чародей не обольщался. Человек на мосту не был в здравом уме. Глупейшая, безумнейшая девчонка из всех, ступавших по земле.
Размытые снежной завесью силуэты на северном берегу не двигались. Полдюжины человек – толпа по сравнению с одинокой девушкой. Но девушка была крупной, и Дебрен не удивлялся крестьянам. Им не к чему было спешить, время работало на них.
У него же времени не было – ни на что, даже на размышления. Мастера из Правда, как и все, несколько преувеличивали, рекламируя свои изделия, но как раз на бердышах‑то они были вправе выбивать свои «Б.В.». Могучий топор наносил колоссальный урон любому, кто попадался. Уж не говоря о первосортной стали, он был тяжел, как незнамо что. А это означало, что у Ленды вот‑вот иссякнут силы. Это первая проблема. Вторая – серьезнее. Те шестеро скорее всего были передовым дозором. К тому же наверняка лишь его частью. Значит, в любой момент подоспеют остальные, и тогда…
Они с Дропом не перекинулись ни словом. Дроп, не ожидая, полетел к мосту кратчайшим путем. Дебрен побежал тоже самым коротким. Боялся не успеть.
Пискляк избрал неудачный момент.
Место тоже было не из лучших. Высокая скала пропорциями больше походила на башню, а не на дом, и такое огромное существо, как орлокот, даже лежа, не умещалось всем телом за ее краем. Издалека Пискляку не было видно Дебрена из‑за снега и деревьев, вблизи тоже, потому что берег заслонял террасу, зато у подбегающей жертвы было сажени три на то, чтобы глянуть выше, заметить опасность и прореагировать.
Дебрен не заметил. Он мчался как сумасшедший, слишком поглощенный тем, что у него под ногами, и не смотрел наверх. Однако грифон не подумал об этом и совершил очередную ошибку, напав на долю мгновения раньше, чем следовало.
Дебрен чуть не упустил это мгновение. Энергию для колдовства на мосту он активизировал уже сейчас, и ее достаточно было только высвободить. Большего ему не требовалось. Но он высвободил ее сразу, как напоказ. И испортил дело.
Палочка плюнула молнией с задержкой на долю мгновения. Огромный клюв чудовища в этот миг был уже настолько близко, что если бы захлопнулся, то отгрыз бы ее конец. Это не входило в планы Пискляка – и совершенно правильно: Дебрен гораздо удачнее обошелся со своим основным оружием.
Слишком сильный поток раздул изнутри композитную палочку, а взрыв, огонь и обломки довершили дело. Когда поваленный ветром чародей падал в снег, остатки того, что только что было высокоэффективным фокусирующим чаропроводом, коптя, улетали в глубь леса, похожие на что угодно, но только не на волшебную палочку.
Кругом порхали осколки клюва, костяные иглы из разорванного черепа, лепешки мозга, шматы мяса. Ближе – шипя, дымя и испуская пар – расползался по полю боя туман паленой шерсти и мельчайших капелек крови. Сила взрыва была так велика, что уже падающее на человека туловище отшвырнуло на несколько стоп назад, от головы и шеи не осталось практически ничего, а на дне образовавшегося в теле животного кратера Дебрен заметил блеск облепленной слизью стали.
Капалин Збрхла.
Ну, чертовщина! Аж до самого желудка!
Дебрен сел, не очень веря, что сможет это сделать. В голове гудело, он весь был липким от крови, кожу жгло, кафтан дымился.
Когда он поднимался, его вырвало на собственное колено. Скверно. Каждый чародей зависит от хранящейся в мозгу магической энергии; если ее уровень опустится ниже определенного минимума, начинаются неприятности с физиологией. Могло быть хуже, но пятно на штанине – серьезное предупреждение.
Покачиваясь, он побежал дальше, стараясь не смотреть в сторону моста. Он мчался на поле боя что было сил, как лучник с пустым колчаном.
Поле боя – потому что крестьянам надоело ждать. Из‑за снежной завесы выкатилась телега с высокими бортами, и половина из тех, кто стоял, взобрались на нее, чтобы тут же кинуться в атаку.
Глаз выхватывал все больше деталей. В трехстах шагах от моста конус, охраняющий его от чужой магии – в данном случае от искусственно вызванных осадков, – уходил уже настолько высоко, что практически не пропускал снега. Картина вдруг стала такой, как это бывает, если как следует протереть грязное окно. Эта резкость словно бритва отсекала иллюзии.
Человек, коричневый внизу и белый сверху, оказался Лендой. На ней было только платье. Ну и парик – слишком плотный, чтобы тепло тела смогло растопить снег. Она была в лаптях, и лишь они с горем пополам сочетались с зимним окружением. Если б Дебрен не взмок после убийственного бега, он задрожал бы, даже просто увидев ее. Несмотря на найденный на яблоньке кафтан и заверения Петунки, он упорно не хотел думать о том, что Ленда могла уйти в чем была – с голыми ногами, в одном подбитом ветром платьице. Он не спрашивал, как далеко к югу расположена ближайшая деревенька, но если больше нескольких миль, то Ленду Брангго с ее покалеченными ногами и бердышом, который был скорее балластом, нежели костылем, можно было считать трупом уже в тот момент, когда она перекидывала веревку через дыру в крыше. До полудня, даже без помощи грифона или замостников, ее убило бы переохлаждение организма.
Внезапно в приступе озарения он понял, что Ленда пришла сюда умереть. И что уже тогда, когда писала кровью на дверях, знала, что идет умирать.
Но убил ее он. Он, Дебрен. На тайной тропе грифона, когда позволил застать себя врасплох и лишился коня. Если бы хоть полдороги он проделал в седле, то был бы здесь раньше и успел бы ее спасти. Сейчас шансов не оставалось. Подгоняемый ужасом, он мчался к мосту лишь немногим медленнее коня, но знал, был свято убежден, что ничего уже не изменит.
И был прав.
Дроп тоже ничего не изменил. Тянувшая телегу лошадь лишь слегка замедлила ход, когда птица налетела на нее, но особого влияния на результат столкновения это не оказало. Возница уже разогнал упряжку. Ленда успела занять позицию около барьера моста, а пассажиры телеги – вдоль борта. Попугай, правда, быстро сообразил, что не одолеет подгоняемую батогом клячу со щитками на глазах, а потому перекинулся на единственного среди нападающих арбалетчика, но Ленде этим нисколько не помог – как раз арбалетчик‑то и не мог принять участия в сражении. Лишь на мосту он принялся укладывать болт в желоб, но оказался не по ту сторону фуры.
Ленда подняла бердыш, проделала им первый, угнетающе медленный круг. Дебрен аж взвыл в душе, видя то, что она творит: острие двинулось направо, в соответствии с движением фуры. Ошибка! Чудовищная, смертоносная по своим последствиям. Ведь чтобы сильнее ударить, задержать…
Было слишком поздно кричать и что‑либо исправлять. Она, видимо, сильно ослабла, если только теперь… Впрочем, даже Збрхл уже не успел бы остановить движение оружия и применить его по‑умному, использовав инерцию нападающего.
Он не был даже разочарован, видя, как острие гладко проходит между ушами лошади, а та как ни в чем не бывало продолжает бежать по правой стороне пролета. Ленда была больна, ранена, обессилена, она имела право промахнуться.
Бердыш совершил круг над поблескивающим далеко внизу потоком, вернулся к поручням моста, с равнодушием крыла ветряка переместился к телеге. По мнению Дебрена – в черепашьем темпе. По мнению стоящего рядом с возницей парня, вооруженного коротким мечом, вероятно, тоже не очень быстро, поскольку парень успел не только прикрыться от удара сзади, но даже помочь себе левой рукой.
Магун едва поверил, когда топор, все еще не желающий ускорять движение, миновал брызнувшее кровью бедро, меч вылетел далеко за морду лошади, а парень с рассеченным животом исчез за телегой.
Сосед жертвы от изумления промахнулся. Его оружием была наполненная водой бадья. Опрысканный кровью паренек выпустил ее – вместо того, чтобы опорожнить. Деревянный сосуд разминулся с головой Ленды и полетел в пропасть. Его неудачливый хозяин шлепнулся на задницу, и на линии удара оказался лишь третий из собравшихся у правого борта крестьянин.
На сей раз естественного темпа бердыша оказалось недостаточно. Ленда развернулась в быстром пируэте, передав инерцию острию и заставив его настичь жертву. Однако удар вышел слабый, и загородившийся вилами крестьянин сумел сдержать топор.
Вместо того чтобы лишиться ноги, он заработал рану в бедре, свалился в телегу, не выпустив оружия, но, кажется, утратив боевой дух. Ленду отбросило, она упала на колени, однако это не имело особого значения, поскольку фура была уже далеко, а оба боеспособных нападающих маялись с собственными проблемами. Арбалетчик, размахивая оружием, защищал лицо от клюва и когтей Дропа. Возница пытался не уподобиться попугаю и не начать летать.
Удача выпала только первому. Сразу за мостом конь неожиданно потерял уши и верхнюю часть черепа. Упал он так же прытко, как до того бежал, и фура остановилась поперек пролета, потеряв разгон на дистанции самое большее в десяток локтей. Ни один возница в мире не смог бы при таких обстоятельствах удержаться на козлах. Дебрен вдруг понял, что имел в виду Удебольд Римель, когда говорил об идее ввести охранные ремни для возниц, ездящих по фурострадам.
Мужчина с батогом снарядом промчался над телом дергающегося в агонии коня, ударился лицом о землю, перечертил брусчатку предмостья красной полосой и, уже безжизненный, насколько безжизненным может быть только труп, уткнулся в развалины блокгауза Мытничьей Компании.
Арбалетчик выжил – благодаря Дропу – даже в неплохом состоянии: поскольку непосредственно перед резкой остановкой атака попугая отправила его на дно фуры, а стоящая торчком бочка удержала его, и он не сломал шею о край козел.
Дебрен побежал быстрее. Надежда, которую он уже совсем было похоронил, внезапно воскресла, а вместе с надеждой вернулся дикий страх, придавший ногам крылья. Он мчался, перепрыгивая через растущие по краю долины елочки и запросто ломая те, через которые перескочить не сумел.
Потом он не мог понять, каким чудом не свалился в пропасть, ни разу не посмотрев себе под ноги.
Впрочем, около моста творилось такое, что смотреть под ноги было некогда. Возле перекосившейся телеги, стоящей уже на северном берегу, пятился стрелок, отгоняя длинным кордом прыгающего вокруг него попугая. Посреди моста ковыляла Ленда, крутя в руках топор, и, словно так и надо, явно намеревалась выковыривать обухом очередные камни из уже слегка выщербленного пролета. А на севере, под крутым склоном Осыпанца…
Они появились неожиданно – вероятно, из‑за того, что ветер вдруг стих и перестал засыпать тракт тучами снежной пыли. Телеги здесь скорее всего были ни при чем. Правда, их там было несколько, но темп движения колонны определяли гораздо более многочисленные пехотинцы – бурая толпа, утыканная остриями кос, вил и веерами цепов.
Не меньше полусотни. А скорее – сотня.
Дебрен притормозил. У него уже не было палочки, и он не прихватил кудабейку, но это не имело значения, потому что такую уйму народа не задержало бы и все имевшееся в трактире оружие. Требовалось как можно быстрее что‑то придумать.
У него не было даже намека на идею – ни гениальную, ни самую идиотскую. Он все еще находился далеко. Понемногу начинал терять силы, а в возбужденной толпе принялась отчаянно вопить первая вдова – или потерявшая сына мать.
Ленда, ни на кого не обращая внимания, осторожно опустилась на колени, подняла топор, саданула обухом по камням. Только теперь Дебрен понял, почему она делала это так: ударяя стоя, она сломала бы длинный, выдающийся вперед язык Збрхлова оружия, который позволяет использовать бердыш в качестве пики.
Глупо – но именно в тот момент он отчетливо понял: такой человек не должен умирать.
Толпа на северном берегу шумела, волновалась, но еще не вывалилась на мост. Кровь, трупы, отползающий в кусты раненый, убийца, нечеловеческая в своем спокойствии и бессмысленности поведения, – все это впечатляло. Голосили несколько женщин, две дворняги облаивали с безопасного расстояния Ленду, но больше ничего. Крестьяне бурно совещались.
Дроп без успехов, но и без поражений удерживал южный фронт. Арбалетчику не удалось достать его мечом, однако и арбалета он не сумел зарядить.
Дебрен бежал. Спотыкаясь, один раз даже упав. Слишком медленный и отчаянно бессильный. Но он был уже близко, и его увидели. А что еще хуже – узнали.
– Чародей! – рявкнул над головами толпы единственный конник. Дебрен его тоже узнал. Топорник – тот, который в ночном бою пнул Петунку и, выполняя приказ, побежал собирать мужиков, – Стреляйте, кумовья! Иначе он нас заколдует!
Опасность, грозившая Ленде, увеличилась: за четверть бусинки толпа выплюнула из себя с полдюжины лучников, и к южному берегу понеслись первые стрелы. Не говоря уже о том, что мост возводили в самом узком месте реки, долина имела в ширину более ста шагов. Дебрен еще не достиг высоты моста, да и бежал поперек, то и дело заслоняемый деревьями, поэтому лучники мало чего добились, однако в свисте пролетающих поверху и звенящих по камням стрел явно слышался хохоток костлявой с косой.
К Ленде лучники и пращники были гораздо ближе, да она и не шевелилась. Удивленные увиденным мужики до сих пор не стреляли в нее, но теперь, когда уже начали…
Дебрен принял решение мгновенно. Оно пришло легко, как любое единственное. Он остановился, растопырил пальцы и послал по две очереди светящихся шариков из каждой руки. На третью очередь мощности не хватило, поэтому над глубоким ущельем разминулись со стрелами и камнями лишь два десятка разноцветных огоньков.
Они летели медленно, но это‑то и было хорошо. У каждого, кто не одурел от страха, было время, чтобы упасть, отскочить, укрыться за деревом или фурой. Из тех, кто запаниковал сильнее, двое струсили настолько, чтобы не почувствовать попаданий, во всяком случае, не задумываться об их эффективности. Два шарика угодили в лошадей, одна бросилась бежать, перегородила дорогу, поставив телегу поперек. Вторая лишь нервно тряхнула головой – эта лошадь была крупнее и, следовательно, слабо поддавалась магическим атакам. Однако по меньшей мере один из мужчин получил удар в выступающую из‑за дерева ногу, выглянул из‑за ствола, неуверенно ощупал колено и принялся что‑то лихорадочно кричать столь же разоравшимся односельчанам. Его не послушались. Все прятались за сугробы или упряжки. Однако Дебрен понимал, что долго это не продлится.
Он бегом бросился к мосту. И только тут их взгляды встретились.
Ленда с трудом пошевелилась, повернулась в его сторону. Несколько мгновений она оставалась в позе напуганной косули, которую на водопое окружили охотники. Потом подняла руку и принялась отчаянно размахивать ею.
– Беги! Оставь меня, Дебрен! Убегай отсюда!
Первый из лучников выбрался из‑за заснеженного куста, потянулся к колчану. Дроп свечой взмыл в небо, издал ликующий вопль – абсурдный, потому что арбалетчик чувствовал себя хорошо. Конный топорник – тот, что пинал Петунку – указывал топором, как вождь булавой, торопил односельчан в атаку.
Чародей споткнулся, упал. Над головой у него пролетел камень из пращи, а с северного берега двинулись добровольцы. Для начала пятеро: трое молодых парней, крепкий мужик с седыми усами и женщина, вооруженная граблями.
Ленда обернулась, снова махнула рукой, показывая, чтобы Дебрен уходил, и проковыляла к перилам. Еще один взгляд, красноречивая неподвижность, более сладкая, чем самый долгий поцелуй, и она снова повернулась к нему спиной. Прежде чем те пятеро подбежали, топор Ленды опять закружил.
Вымуштрованные солдаты просто отступили бы, дав возможность стрелять лучникам. Если б не было лучников, они распределили бы роли, поручив четырем правым сдержать инерцию бердыша, а пятому – исполнить роль палача, который прикончит жертву. К счастью, крестьян никто не научил таким фокусам, и они некоторое время неуклюже прыгали вокруг девушки, безуспешно пытаясь остановить топор древками.
Одни вилы Ленда выбила у владельца из рук, другие сломала. Потом умудрилась достать острием бердыша одного из парней, который тут же упал и замер. Женщина задела граблями ее руку, брызнула кровь. Ленда ответила ударом топорища – женщина опустилась на колени, выплюнула кровь и зубы. Остальные разбежались, кто‑то бросил камень – и тут началось.
Толпа хлынула ревущим валом. Неудержимым, утыканным десятками железных и деревянных остриев. Грязных от навоза, ржавых, вот‑вот готовых разорвать тело, которого не успели коснуться губы Дебрена.
Он уже подбегал к южному предмостью, стрелы и камни пролетали мимо, но было слишком поздно – нападающие вступили на мост.
Никто не мог задержать их.
Никто – разве что сам мост.
Рев десятков глоток заглушил все звуки. Только когда первое перило прочертило дугу, преградив путь толпе, чароходец увидел укрепленные в пролете балясины. Им надо было выскочить из гнезд, дабы не мешать тому, что походило на уложенную боком лестницу, образовать ряд идущих один за другим турникетов.
Получалось, что Мешторгазий уже два века назад изобрел считающийся новинкой храповой привод, вращающийся в одну сторону и самостоятельно блокирующийся при попытке повернуться в противоположную. Поручень, укрепленный на невзрачном с виду рычаге, лишь слегка дрогнул, когда несколько первых животов столкнулись с ним и несколько пар рук попытались убрать его с дороги.
– На телегу! – пробился сквозь гул писклявый женский голос. – За святой водой! Лейте на колдуна!
Поручень – первый верхний в восточной балюстраде – задержал толпу, напугал крестьян – но не остановил всех. Несколько самых ловких и горячих проскользнули под ним, кто‑то влез наверх, опершись о голову соседа, кинул острогу. Промахнулся, но отвлек Ленду, и она не смогла задеть пробегавшего мимо замостника. Зато уложила второго – настолько глупого, что он один с ходу попытался ткнуть ее поставленной торчком косой. Следующий безнаказанно проскользнул рядом, двое других напали на девушку с цепами, открыв уже третьего любителя поливать колдунов святой водой.
Дебрен перепрыгнул через забитый снегом ров, налету послал гангарин в первого из подбегающих. Сразу же бросился к фуре, нисколько не веря в силу заклинания и пытаясь найти что‑нибудь более существенное. Однако, как ни странно, гангарин подействовал – парень с палицей домашней выделки закружился, споткнулся, хватанул лбом о заднее колесо телеги. Сознания не потерял, зато боевой пыл утратил полностью.
Посредине пролета, всего на расстоянии броска камнем, Ленда отрубила нападающему часть пальцев правой руки. Мужик, завопив, убежал, сильнее напуганный потерей пальцев, чем болью. Другому повезло еще меньше: Дроп напал на него сзади, вцепился когтями в уши, резко наклонившись, ударил клювом в глаз. Рана оказалась глубокой – крестьянин рухнул на мост и замер в расплывающейся луже мочи.
Дебрен, наклоняясь за палицей, снова пустил гангарин. Получилось похуже, но все‑таки получилось, что видно было уже по второму из пяти проделанных вилами тычков. Замостник позорно промахивался и дрался лишь потому, что от тяжести утыканной кремнями палицы у чародея на мгновение проснулись угрызения совести.
Исцелил его свист пролетевшего у самого уха болта. Последний мужик, оставленный Дропом, наконец зарядил арбалет. И промахнулся, но в следующий раз…
Палица описала дугу, столкнулась с непокрытой головой крестьянина. Крестьянин упал. Из‑за его спины к груди Дебрена устремилась коса. К счастью, не боевая, предназначенная для скашивания травы, а не чародейских голов. Черенок оказался слишком коротким, и Дебрен отделался только испугом. После этого он тут же ударил трофейной палицей, ухватив ее обеими руками. Противник закрылся косой, острие сломалось пополам.
Косец бросился бежать. На первый взгляд – глупо, потому что побежал он к южному берегу. Но только на первый. Мост внезапно стал чрезвычайно опасным местом.
Крестьяне, подгоняемые конной женщиной с писклявым голосом, вновь ринулись в атаку, форсировали по верху и по низу символическую по сути преграду и узким, но сплошным потоком направились к Ленде.
– С вами Бог! – надрывался толстяк в лисьей шапке, шубе и, кажется, сутане. Он размахивал пятиспичным колесом, то ли благословляя, то ли колотя по головам трусов, оставшихся подле фур. – Бей ведьму!
– Бей колдуна! – перекликалась с толпой наездница.
Бердыш Ленды описал два круга, свалил с ног первых подбежавших. Не важно. Толпа вырвала поручень из основания и помчалась гурьбой – и это было главное.
Двадцать шагов. Рев, раззявленные рты, бессмысленный блеск глаз… полно стали.
Конец?
Дебрен ударил молнией, даже поджег кому‑то кожух и шапку, осмолил брови. Безрезультатно – они уже не боялись, уже понимали, что он наполовину не так опасен, как эта проклятущая, обрызганная кровью сука, опустошающая Замостки, как легкий мор. Даже припаленный нападающий просто сбросил шапку и бежал дальше, доказав тем самым силу ненависти и прекрасное качество здешних кожухов.
Ленда, вдруг сделавшаяся очень быстрой, очень подвижной, вклинилась между передними, закружилась, сокращая дистанцию, добралась до трех, беспомощных со своими слишком длинными вилами и цепами.
Закружило, закипело, кто‑то сбежал, кто‑то рухнул под ноги напирающих сзади. Бердыш перекинулся в левую руку, в правой блеснул удобный, как тросточка, меч. Именно он продемонстрировал преимущество искусства над любительством. По спинам убегающих Ленда ворвалась в гущу, валя, рубя и коля, молниеносно порубила по меньшей мере пятерых. И отскочила прежде, чем задние созрели до решения топтать соседей, собирающих с моста собственные руки и внутренности.
– Давай воду! – взвизгнула женщина с писклявым голосом, полная блондинка в башмаках с голенищами. – Что говорил поп, дурные дубины?! Против чар действует только вода! К телегам, да побыстрее!
– Урррродина! – Дроп, точно распознав вождя, ринулся на нее сверху. – Убррюдок старрростин! Куррррвища!
Лишь теперь Дебрен уловил ее схожесть с усатым старостой, которому ночью всадил в горло осиновый кол. Дочка явно унаследовала от отца воинственный дух – вместо того чтобы прятаться в толпе, она ринулась навстречу магуну, размахивая мечом. Дроп, видя, что замостники берут пример с командирши, отказался от самоубийственных атак, промелькнул над остриями и полетел от моста.
Дебрен, подхватив палицу, пообещал себе, что сварит из него бульон.
Ленда отскочила к поручням. По меньшей мере шестеро крестьян набросились на нее. Кто‑то из бегущих к телеге повернул и попытался разбить ей шею предательским ударом молота сзади. Дебрен замахнулся палицей, но не решился бросить, прекрасно понимая, что с таким же успехом может угодить в Ленду.
Два пролета поручней помчались вслед за нападающими, ловкими ударами под колени повалив всех шестерых. Третий неожиданно встал дыбом как раз в тот момент, когда заходивший сзади человек с молотом перебрасывал над ним ногу. Получивший в промежность мужик, не издав ни звука, позволил себя поднять и ленивым движением отправить в пропасть. Поручень, правда, продолжал вращаться до конца, и походило на то, что местом предназначения живого снаряда был берег, но бросок оказался не точным.
Только в полете бедняга сумел взвыть от страха.
На мосту возник хаос. Одни пытались бежать, другие – вероятно, хуже разобравшиеся в ситуации, – убить Ленду. Некоторые из тех, что уже сбежали на берег, возвращались, видя подъезжающие к мосту телеги. На двух толпились такие же, как и они сами, добровольцы, но с третьей фуры ловко и неторопливо соскакивали солдаты в одинаковых желтых куртках, Дебрен не знал, насколько мост это понимает. Если измерять человеческими категориями, он не походил на испуганного: у людей страх пробуждает агрессию. Между тем балки поручней одна за другой возвращались к середине пролета и не столько били, сколько оттесняли крестьян в сторону берега. Никто не свалился в пропасть, несмотря на то что от защитных барьеров мало что осталось.
Четыре лучника и два пращника взбирались на склон Осыпанца. Дело у них шло плохо – склон крутой, снегу по пояс, – но было ясно: когда они заберутся достаточно высоко, мост окажется под обстрелом.
Дебрен не хотел об этом думать – он не верил, что они с Лендой продержатся так долго. Мост, как ни старался, был далеко не молод и не очень хорошо справлялся с задачей. Если вращающиеся на балясинах балки поручней сравнить с веслами, то капитан галеры «Мост Мешторгазия» распрощался бы с должностью. Ни один капитан не усидит на своем месте, если у него такие плохие гребцы. Поручни сталкивались, их заедало, они проделывали малоосмысленные движения. Останавливались, возвращались на половине маневра и, наконец, не отличались силой. Небольшие группы крестьян, особенно напуганных, он одну за другой теснил к северу, но две более боевые, скопившиеся вокруг дочери старосты и конного топорника, активно сопротивлялись. Блондинку окружали человек двадцать замостников, отважно сражающихся с несколькими поручнями, но в отношении другого подразделения мост был предоставлен самому себе. Ровно посредине пролета конный и четверо его спутников попали в поле действия двух соседних поручней, из которых каждый сталкивал пришельцев в противоположную сторону. В результате один из пеших угодил в клещи и теперь выл от боли и ужаса, оказавшись в ловушке из тупых деревянных ножниц, зато другие обрели свободу движений и пользовались ею вполне удачно, рубя топорами поручень, удерживающий товарища. По точности, с которой три острия раз за разом попадали в одно и то же место, Дебрен сразу же узнал дровосеков.
Их командир, ударив коня по бокам, помчался к чародею. Конь почти тут же перешел на галоп – не столько от пинков, сколько от ударов балками по крупу. Мешторгазий, как и полагалось магунам, последовательно применял Первый Принцип, и мост очищал себя с минимальным расходом сил: теснил к северу тех, кто был на северной половине пролета, и к югу – с южной. Проще всего было бы, конечно, сталкивать в пропасть, но, видимо, уже в ранневековье предшественники магунов ценили человеческую жизнь.
Услышав щелчок собачки сзади, Дебрен мгновенно обернулся, но запоздал: арбалетчик, о котором он совершенно забыл, как раз заканчивал свое дело.
Он стоял близко. Дебрен четко видел наглый блеск зубов и болт, нацеленный ему в грудь. Универсальный, треугольный, достаточно узкий наконечник, способный пробить средней крепости латы, и достаточно широкий, чтобы нанести тяжелое повреждение животному. А еще на болте были зазубрины, удерживающие его в ране.
– Умри! – торжествующе крикнул арбалетчик.
Сзади что‑то раздувалось, скрадывало белизну заснеженного леса, но Дебрен позволил себя загипнотизировать выкованной каким‑то деревенским кузнецом дрянью и плохо осознавал происходящее.
Арбалетчик тоже. Он умер слишком быстро. Граненое острие алебарды вошло ему в спину под лопаткой и на мгновение вышло в районе левого соска. На мгновение – потому что конь мчался галопом, и Збрхлу надо было либо сразу же вытащить острие, либо распрощаться с оружием.
Збрхл вытащил. Успел. Из‑под одежды у него сочилась кровь, но ротмистр был в лучшем состоянии, чем конь Гензы, бежавший на трех ногах – четвертая поднималась вверх, едва коснувшись земли. Говорят, что лошади, как и собаки, становятся похожими на своих хозяев. Только эта теория, в справедливости которой Дебрен сомневался, объясняла тот факт, что несчастное животное довезло сюда ротмистра. Генза бы тоже довез, получи он такой приказ.
– Осторожней! – загудел Збрхл, указывая окровавленным концом алебарды на кого‑то сзади. Дебрен присел, прыгнув под защиту колеса, свято уверенный, что предостережение касается конного топорника.
Он ошибся.
Сверху ему на шею хлестнул ледяной поток. К счастью, он был в капюшоне, и основная масса воды стекла вниз, а не попала ему за воротник и не парализовала. Это было очень важно, потому что у парня, который замахивался на Ленду бадьей, а теперь вылил магуну на голову содержимое кожаной шапки, был еще и серп. Только то, что Дебрен мгновенно загородился палицей, уберегло его лицо от кривого острия.
Второй раз загораживаться Дебрен не рискнул. Слишком тяжелое оружие, неудобная позиция, да еще и тот второй, конный. Он ударил палицей вверх, и пока парень заслонялся, закатился под фуру. Из‑за конского трупа здесь было тесно, но кое‑как он все же уместился.
Потом, немного сзади, в поле зрения появились четыре заканчивающиеся копытами ноги. Три здоровые и одна болезненно приподнятая кверху.
– Ты?! – с торжествующей яростью зарычал Збрхл. Дебрен услышал знакомый свист серпа, завершившийся ударом стали о дерево. Потом дерево ударилось обо что‑то мягкое, тяжелое, и наконец это мягкое, тяжелое и совершенно безжизненное свалилось на бортик фуры. – Паршивец!!! Ногой!!! Петунку?!
Топорник был не дурак, он попытался воспользоваться тем, что у его коня было четыре здоровых конечности, и попросту бежать. Нанесенный топором удар тоже не заставил бы его стыдиться: сыпануло искрами, а конь Гензы покачнулся. Збрхл не успел ответить – с моста уже подбегали три дровосека. Но Дебрен помнил зарубленного у колодца урсолюда, помнил, как беспомощно двигалась покрытая синяками Петунка, и заранее поставил пятиспичное колесо на дурне, поднявшем на нее ногу. Он начал выбираться из‑под фуры с другой стороны, потому что Збрхлу, видящему перед собой четырех противников и возможность отомстить за Петунку, было не до того, чтобы беспокоиться о человеке, которого топчет его конь.
Дебрен был рядом с колесом, когда двойной хруст покончил с карьерой двух дровосеков. Третий звук переламываемых сталью костей послышался, когда он стоял на коленях. Вороной в этот момент был уже далеко, но это мало чем помогло наезднику.
Мост, действуя последовательно, перегородил несколькими балками поручней единственный путь к бегству. Вороной пытался пробиться силой, но мост, уже расправившийся с большинством крестьян, теперь вел себя немного более продуманно, и свободная от напора балка помогла подвергшейся нападению соседке, ловко ударив по бабкам коня. Животное отскочило, тревожно взвизгнув.
По борту фуры ударил первый снаряд. Дебрен сразу так о нем и подумал: именно первый. Неожиданно сделалось слишком хорошо, чтобы это могло продолжаться долго. Краем глаза он видел неподвижный девичий силуэт, падающие поручни, рядом с которыми не было уже никого, кроме убитых и раненых. Группа старостовой дочери, отступая от балок‑самобоек, вернулась на северный берег. Лучники на Осыпанце были уже высоко. Настоящие проблемы только еще начинались.
У Збрхла тоже были проблемы – с конем. Сразу за телегой несчастное животное получило стрелу в грудь и медленно оседало на колени. Встать конь не смог, но наездник успел вырвать ноги из стремян и перескочить через холку. Покалеченный не меньше коня Збрхл заметно покачивался. И – Дебрен заметил только сейчас – был не в латах. Топорник почувствовал возможность, пришпорил вороного, напал.
И переборщил.
Теллицкие пехотинцы уважали Збрхлову алебарду, поскольку это было оружие, способное выдержать атаку рыцарей. Топорник же рыцарем не был и поступил исключительно глупо, напав на Збрхла в лоб.
Алебарда Збрхла, в два раза более длинная, чем топор, описала вертикальную дугу быстрее, чем бердыш Ленды. Дебрен упустил детали, слегка замороченный болью, но упустить концовку было невозможно. Забрызганный кровью вороной промчался мимо магуна, а то, что еще мгновение назад было наездником, свалилось на камни в виде двух одинаковых половинок тела.
Внезапно сделалось очень тихо. Совсем тихо. Впоследствии старые вояки рассказывали по корчмам о таких ударах, но не на трезвую голову и не в многочисленном обществе, потому что мало кто любил выслушивать конченых вралей.
Сам Збрхл с некоторым недоверием смотрел на результаты своего деяния. Ленда, обернувшись к ним, замерла.
Какое‑то время возможность счастливого финала колебалась, как канатоходец на канате. Дебрен почувствовал: еще несколько мгновений такой общей подпитываемой изумлением и страхом тишины – и толпа разбежится.
Увы, кое‑кто когда‑то отказался от вполне разумной идеи пустить попугая на бульон. Канатоходцев убивают легкие, не стоящие упоминания порывы воздуха.
Их погибель носила имя Дроп.
Птица первой заметила мчащегося галопом по тракту Збрхла и вполне разумно предоставила ему арбалетчика. Решение перелететь на другой берег и заняться наиболее опасными в такой ситуации лучниками тоже с лучшей стороны говорило о стратегических талантах советника покойного грифона. Но момент оказался самым неудачным, какой только может быть, и Дроп свалился на шею стоявшего выше других лучника в совсем неподходящее время.
Мужчина, получивший неожиданный удар, покатился вниз по склону. Дроп клюнул в лицо одного из пращников, который тоже свалился с ног, а остальные стрелки вынуждены были прикрываться луками и ремнями пращей. Однако общий результат его нападения оказался жалким. По толпе пробежал гул, старостова дочка подбежала к ближайшей телеге, взобралась на скамью возницы и воинственно закрутила мечом.
– Курицу испугались?! Брюхатого деда? Ярмарочного фигляра, который со страха кровью срет?
Возможно, она и не достигла бы цели, но второй пращник запустил в Збрхла камнем. Очень точно. Ротмистру пришлось спасаться нырком, раненая нога не выдержала, и Збрхл, как и пристало брюхатому деду, упал. Дебрен подскочил, схватил его за локоть, потащил назад к телеге. Ленда шагнула было в их сторону, на мгновение замерла, потом в явном отчаянии взмахнула рукой и, падая на колени, хватила бердышом о брусчатку.
– Давайте огонь! – По‑прежнему было тихо, поэтому догадливого мужичка поняли все. – Поджигайте брусья!
– И давайте сюда фуры! – проявил тактическую сметку другой крестьянин. – Вслед за фурой пойдем, таран устроим!
Первая красноперая стрела просвистела над головой Дебрена. Скверно. Красными перьями пользовались лесные стражи и охотники за грабителями. Неплохие стрелы, короче говоря. К счастью, прежде чем одетые в желтое лучники заняли свои места, магун успел затащить ротмистра за фуру.
– А Ленда? – Збрхл дернулся, попытался встать.
– У них луки, – прошипел Дебрен. – А у тебя Петунка. Бери арбалет, – указал он на пробитого навылет стрелка. – И прикрой. Но не вылезай, слышишь? Если попытаешься, я тебя так припеку… Это моя забота.
Было ясно, что Дебрен не шутит. Когда он выбегал из‑за телеги, никто не попытался последовать его примеру. И скорее всего не потому, что по доскам перекосившейся на конском трупе телеги ударило с полдюжины стрел сразу.
В него пока что не стреляли. Так же как и в Ленду. Те, что были на горе, не могли, потому что Дроп метался из стороны в сторону, а стоящим ниже видимость заслоняли крестьяне. Часть солдат, естественно, начала продираться вперед или взбираться выше на Осыпанец, но если бы все пошло хорошо, а Ленда поумнела…
Он рассчитывал на это – и просчитался дважды. Первый брус лишь заблокировал ему дорогу, дав тем самым понять, что следует делать, – но он не понял и продолжал идти, ловко обойдя преграду. Второй брус бесцеремонно прихватил его в талии и, как онагер дохлую корову, отбросил назад. Он ударился о телегу – к счастью, перевесившийся через борт специалист по серпам и святой воде смягчил силу удара. Но на брусчатке, где закончил полет Дебрен, покалеченным ягодицам уже не так повезло, и несколько мгновений он света не видел из‑за кружащихся перед глазами черных звезд.
– Прочь, голытьба! – загудел из‑за фуры ротмистр. – Не то перестреляю, как уток.
Пока же стреляли в него. В бортах фуры и трупе молодого крестьянина одна за другой застревали стрелы. Ленда, платившая за этот спектакль не меньшей, чем Дебрен, болью (правда, не ягодиц, а треснувшего колена), перемещалась именно на коленях, спиной к нему. Некоторое время он надеялся, что она делает это из вполне понятного желания смотреть угрозе в лицо, но быстро избавился от иллюзий. Она рубила бердышом в сумасшедшем темпе и даже не глянула на крестьян.
– Ко мне, Дебрен! – В голосе Збрхла пробилась солдатская деловитость. – За фуру, быстрее!
Дебрен послушался – и вовремя: когда вползал под телегу, первая стрела с Осыпанца ударила в нее пониже оси колеса.
Он успел подлезть прежде, чем следующие стрелы высекли остриями искры под брюхом телеги. Стреляли метко. Если б не конский труп, какая‑нибудь из стрел отыскала бы дорогу между спицами.
– Ты что тут делаешь?
– Я? – Збрхл со злостью сунул болт в канавку арбалета. – Нет, ты только посмотри, что вытворяет эта девчонка! И ты! Вы должны были идти на юг! Оба!
Он высунулся, поднял арбалет, почти не целясь, освободил спуск. Только когда ротмистр садился снова, Дебрен заметил, что в руках у него оружие из разряда самых тяжелых, натягиваемых воротом. Такое, какие Збрхл особенно любил. Поэтому его не удивил короткий, но явный перерыв обстрела: лучники имели право несколько мгновений поглазеть на умирающего друга и обдумать ряд вопросов.
– Шевелись! – проворчал ротмистр, зацепляя крюк за телегу и начиная крутить пару малых воротков. – Добавь им из палочки, не то, если они перегруппируются…
Дебрен приподнялся, выглянул из‑за фуры. Кто‑то из крестьян успел запалить факел, и теперь несколько замостников – в основном женщины – поджигали от него другие.
– Хватай коня, – указал он на вороного, остановившегося на повороте. – Бери Петунку, и уходите. – Збрхл бросил на него удивленный взгляд. – Нет палочки. Кончилась! Грифон тоже кончился, а если эта толпа доберется до трактира, то и проклятие кончится. Забирай ее к себе в Правел и женись. Она должна остаться в живых.
– Грифон? – Збрхл был солдатом до мозга костей, и даже очевидный беспалицевый шок был не в состоянии замедлить движения его рук. Через каких‑то полбусинки после первого оборота зубчатки щелкнула собачка. – Что?..
Дебрен непроизвольно наклонил голову, стрела застряла в бочке, в добром локте левее. С коричневым оперением, крестьянская. Дроп продержал тех, на горе, довольно долго, но не мог держать вечно: они выставили для защиты двух вооруженных топориками человек, а другие трое наконец обрели свободу действий. И начинали ею пользоваться.
Ленда все еще была жива. Толпа, колотившая чем попало в заслон из брусьев поручней, мешала друг другу и, толкая фуру, из которой выпрягли лошадей, конечно, сильно затрудняла возможность прицелиться собравшимся позади лучникам, но некоторые оказались достаточно высоко, чтобы начать охоту за девушкой. И – разумеется – пытались это делать.
Ни одна стрела не достигла цели.
– О сучья мать… – Удивленный Збрхл замер с арбалетом у плеча. Его трудно было за это винить. Дебрен, хоть и был чародеем, тоже как зачарованный глядел на поворачивающиеся брусья. В противоположность нескладному стилю рукопашного боя искусством отражать нападения на расстоянии мост владел прекрасно.
Брусья поручней были по полстопы высотой. Между центром моста и его северным краем их насчитывалось в общей сложности двадцать: по пять верхних и нижних в каждом поручне. За прошедшие два века одних уже недоставало, а другие истончились, обглоданные зубами времени, но если бы уложить их друг на друга, они прикрыли бы не только стоявшую на коленях девушку, но и наездника. Мост самостоятельно не мог проделать такой фокус, однако пока стреляли, грубо говоря, вдоль его оси, а Ленда пыталась продырявить пролет точно посередине, достаточно было разумно использовать половину доступных брусьев, чтобы прикрыть ее от снарядов. Вторая половина готовилась оттеснять толпу.
При виде вздымающегося ряда брусьев лучники сосредоточили внимание на противоположном берегу. Ленда была недоступна, не опасна, и ей была отрезана возможность бегства, к которому она, впрочем, и не стремилась. Укрытых за фурой мужчин магия не защищала, у них был арбалет, а позади, совсем недалеко, лес. Выбор казался очевидным.
– Ну, что я говорил! – Збрхл торжествующе саданул кулаком по бортику. – Солидный морвацкий мост!
Кто‑то из солдат прочесал ему стрелой волосы. Оба быстро спрятали головы. Дебрен оперся спиной о колесо.
– Только бы до тех развалин, – указал он на остатки заставы. – Дальше тебя деревья закроют.
Збрхл искоса глянул на него, передвинулся к конскому трупу, выглянул на мгновение, выстрелил.
– Обойдется, – проворчал он. – Я ж тебе говорил: не для того я целое состояние на оружие трачу, чтобы бросать его, убегая.
– Это трофейный арбалет, – серьезно заметил Дебрен.
– Но бердыш я купил.
– Збрхл, я не шучу. Беги. Мост мостом, а они разъярены. Не отступят. Человек двадцать мы прикончили, одной Ленды им для мести не хватит. Попрут на трактир и дальше, по вашим следам. Видишь, – он поднял руку, – снег прекратился. Тропу не засыплет.
– Перестань крутить. – Сам Збрхл яростно крутил ворот, и тетива быстро приближалась к хватателю спуска. – Я не дурак, вижу, что творится. Ты и вправду грифона убил?
– Вправду. Бери Петунку и вези в Правел. Чудес не бывает, не может быть, чтобы мужики трактир не подожгли, а без мозговика проклятию конец. Беги, Збрхл. Она заслужила немного нормальной жизни. А твои дочки заслужили маму.
Дебрен рассчитал точно, оба ворота закрутились медленнее, на мгновение даже замерли. Но по телеге забарабанил очередной залп, и ротмистр продолжил натягивать арбалет.
– Я бы в глаза после этого ни одной не глянул, – буркнул он, вынимая болт из сорванного с трупа колчана. – Прикрываться от погони девушкой? К тому же такой?
– Какой? – Дебрен набирался сил, стрелы колотили по фуре, поэтому хоть разговор в такой момент казался ему совершенно неуместным, он просто сидел и разговаривал. Чтобы не думать, чтобы не умирать от тоски.
– Она оставила записку, – тихо сказал Збрхл. – Заткнула между Гензой и его щитом, мы ее и за сутки бы не нашли, если б я за портками не полез.
– Ты забрал у него штаны?
– Из‑за запаха. Знаешь, кони ведь как собаки… А его коняга, как и сам хозяин, не из умных. Я подумал, что если он меня с Гензой перепутает, то скорее побежит. Ловко, а?
– Откуда ты знал, что я буду здесь? Дроп, да? Выболтал, что Ленда… Ощиплю паршивца и в суп. Мне – так слова не пискнул.
– Это Петунка. – Збрхл выглянул из‑за фуры. Выстрелил и тут же присел, прежде чем посланные в ответ стрелы застучали по доскам. – Я арбалет брал, обгоревший, так она полезла следом и принялась собирать другие вещи… И неожиданно под нос подушку сует.
– Ту, что на частоколе была? – догадался Дебрен.
Он опустился на живот, выглянул из‑за конского трупа. Поручни южной части моста держались неподвижно, упершись концами в проезжую часть или в балясины противоположного ограждения, поэтому видно было многое. Например, спину Ленды. Ничего не изменилось: она по‑прежнему колотила обухом по мосту.
Безумие!
– И ругается, – продолжал Збрхл, прикрепляя вороток к концу приклада. – Да так, что у меня чуть уши не завяли.
С другого берега бросали факелы. Поручням от этого особого вреда не было – трудно поджечь горизонтальный брус, которого огонь касается только мимоходом, но поддерживающие их балясины были в худшем положении. Пока что крестьяне не целились в края пролета, но Дебрен не обманывался: рано или поздно кто‑нибудь попадет случайно, и балясина загорится.
– Ну а когда увидела куст, велела мне бежать за конем. Тогда я говорю: мол, он же хромой, мол, Тензу, может, и понес бы, но меня ни в коем разе, а она как крикнет…
Струя холодной воды полилась на ягодицы Дебрена. Одна из стрел, видимо, расщепила в бочке клепку. Вода лилась с телеги, расплывалась лужей около колеса, первая струйка юрко поползла в сторону моста.
– Ну, тогда я сбросил латы, чтобы было легче, и спустился в подвал. А там – та записка. Почему ты ничего не сказал? Я хамом оказался из‑за трепа об огурцах.
Щелкнула собачка, свистнуло. За более коротким и быстрым, чем стрела, болтом невозможно уследить в полете, но если за арбалет брался Збрхл, в этом и нужды не было. Достаточно было смотреть, где падают противники.
На сей раз ротмистр превзошел себя: на землю повалились сразу двое. Дровосеку, разрубающему первый с севера поручень, болт прошил горло, а тот, что стоял за ним, поменьше ростом, придерживавший брус косой, получил в лицо. Отлично! Только вот сбоку на брус наезжала телега, а толпа бурлила, пропуская вперед людей с вилами и топорами.
– Сейчас пойдут. – Дебрен, не вставая, схватил ротмистра за край кафтана. – Рядом с телегой. Брусья бить не смогут, а такую кучу народа им не протолкнуть. Собирайся, да поскорее.
– Поцелуй меня в задницу.
– Это не твое дело, – повысил голос Дебрен.
Позиция была удачная, но когда сопротивление моста ослабнет… Никаких надежд на темноту, которая могла бы обмануть погоню. Судя по падающему сверху свету, отраженному от поверхности магического конуса, солнце клонилось к закату. Так вот почему покрытый снегом парик Ленды выглядел так своеобразно! Идеальная белизна с добавкой легкого розового. Дебрен объехал и обошел по воде почти весь Виплан, но такого оттенка еще не видел.
Сейчас. Эти волосы…
Сейчас…
– Но бердыш – мой, – буркнул Збрхл. – Шестьдесят четыре слоя первоклассной стали. Бриться можно, если ты не мозгляк. Знаешь, сколько он стоил? Не скажу, а то еще Здренка услышит и в гробу перевернется.
Дебрен сел. Поднимаясь, задел головой о дно телеги, но даже не заметил этого. Перед глазами у него была идеальная белизна, слегка приправленная розовым. В голове – пустота.
– Оставь нас, – тихо сказал он.
– Вас? – гневно фыркнул Збрхл. – Каких еще вас? Дурак завравшийся! Любовница, ничего себе!
В них стреляли. Первая горящая стрела со свистом пронеслась над телегой, погасла в усыпавшем дорогу снегу. Никто не обратил на нее внимания.
– О чем ты, собственно?.. Збрхл… зачем ты приехал? Именно сюда? Не может быть, чтобы по следам…
– У тебя уши дерьмом забиты? – Ротмистр яростно уложил болт в желоб. – Я же говорю: она написала!
– Что?
– Где искать бердыш. И что всех нас любит. И Гензу любит. – Дебрен тупо пялился на него. Збрхл уже мягче добавил: – Ну и о прабабке. Чтобы Петунка не обижалась на нее так сильно, потому что она его искренне любила. До самой смерти.
– Кого?
– Ум у тебя тоже дерьмом забит? Я ж ясно говорю, у бедняги в голове все перевернулось! И неудивительно: тридцать лет, и ни разу… Холера, Дебрен, если я узнаю, что ты мог что‑то с этим сделать и не сделал…
– Кто любил?
Збрхл сердито фыркнул, выглянул на четвереньках из‑за переднего колеса, прицелился, выстрелил. Попятился, вытащил из‑за голенища нож, кинул магуну.
– Режь шкуру, – буркнул он, тыча прикладом в конский труп. – Надо телегу обложить, иначе они нас тут сожгут.
Дебрен послушно воткнул острие в теплые останки. Лучники не были готовы к такому бою. Стрелы, которые они обмотали специальной тканью, в основном гасли на лету. Но в самих стрелах недостатка явно не было, так что рано или поздно жди пожара.
Телега‑таран застряла на первой же преграде. Задние брусья подпирали передние; мост уже не в силах был вытолкать нападающих, но и им не удавалось преодолеть сопротивление хорошо подпертых поручней. Поэтому толпа принялась рубить и поджигать.
– Кто кого любил?
– Не знаю, – зло бросил Збрхл. – Не важно. Важна она сама, а не то, что она накарябала. Рассудок у бедняги помутился, не видишь? Такой мост бердышом?! Морвацким!
Дебрен вырезал кусок конской шкуры, свернул, перебросил через бортик телеги вначале его, а потом перебрался сам. У двух лучников в этот момент как раз стрелы были на тетивах, но оба промахнулись. Лежа на дне фуры, он не спеша, старательно, обкладывал окровавленными лоскутами выставленные под обстрел части телеги. Бочка протекала, но вода в ней все еще была, и магун запихал под шкуры немного мокрой соломы, какую‑то тряпку. Чуть было не добавил бухту веревки, обнаруженную под козлами, однако раздумал и выбросил ее за борт.
– Не вылезай, – предостерег Збрхл. – Я скажу когда.
Он лежал, почти не чувствуя холода, пробирающегося в тело сквозь набравшую воду одежду. Глядел на заснеженные макушки пихт. Небо над мостом было синее, светлое, но укутанные снегом деревья, хоть и были ближе, не впитали в себя той розовой добавки.
Значит, не только во всем Виплане, но даже здесь…
Нигде ему другой такой не найти. Никогда. И Петунка и ее наследница тоже не найдут.
Только во всем этом мало смысла. Его тошнило от недостатка силы. Чародей, который довел себя до такого состояния, может заниматься чем угодно, но с логическим мышлением должен распрощаться. Недостаток силы вызывает миражи, это известно даже первокурсникам. Истощенный, сдавленный со всех сторон мозг начинает склеивать не связанные между собой факты, обрывки воспоминаний, а теперь даже картины.
«Возьми себя в руки, парень, стань твердо на землю. В ее волосах нет ни капли розового. У нее и волос‑то нет. И она ничем не похожа на слабую девчонку, которая с лилией против ветра…»
– Ты действительно не знаешь, кто она? – долетели из‑за борта приглушенные слова Збрхла.
– Ленда? Понятия не имею. – Они не видели друг друга, возможно, им уже никогда больше не придется видеться, и, наверное, поэтому он признался в этом. – Я познакомился с ней в борделе. Не знаю даже… Теперь вижу, что об армии она не солгала, но относительно другого… Она говорит, что была только вышибалой… Не знаю, Збрхл. Никакая она не святая.
Некоторое время над телегой висела тишина. В тридцати саженях дальше топоры колотили по дереву, стонали раненые, вопили вдовы, скрипели колеса перетаскиваемых телег.
– Но… она не высокорожденная? – удостоверился Збрхл.
– Она? Ты когда‑нибудь видел девушку из знатного рода? Она походила на Ленду? Хоть чем‑то?
Збрхл натянул арбалет, но еще не поднял.
– Я имел ввиду, по отцу, – буркнул он. – Ну, понимаешь…
– Тоже нет. – Дебрен перевернулся на живот, приготовился прыгнуть. – Она из Бельницы, родилась в том же году, что и Выборин. А ты слышал, что она сама говорила: ни у кого больше в княжеском роду детей не было.
– Этого никто не знает.
– При демократии знали. Половина шпиков постоянно следила за членами давних правящих родов. У нас в Лелонии, помню, одного князя судили за то, что он непрестанно заявлял, будто его замучили соглядатаи. И представь, суду пришлось его оправдать, так как в ходе процесса выяснилось, что из восемнадцати наложниц и двух жен не нашлось ни одной, которая не состояла бы на содержании секретных служб. Из чувства патриотизма. Нет, Збрхл, в такой дыре, как Бельница, даже и при феодальной власти каждый знает, кого князь трахает, что уж о демократии говорить.
Первая посланная отвесно стрела возилась в дно фуры. Далеко от ноги Дебрена, но…
– Тогда зачем же ты сюда приехал? – Магун не ответил, готовился к прыжку. – Не лги, Дебрен: тебе тоже забрезжило… – Несколько стрел забарабанило по доскам. – Давай!
Он вскочил, перекатился через бортик. Какая‑то запоздавшая стрела просвистела у него над головой, но следующая стая налетела на телегу уже после того, как он свалился животом на брусчатку.
Как выстрелил Збрхл, он не заметил, а когда поднял голову, ротмистр уже снова неспешно натягивал арбалет. Дебрен тоже заглянул ему в лицо не так скоро, как мог бы.
Но в конце концов пришлось.
– Слушай, а та подушка… В чем там дело?
Збрхл дотянул тетиву до собачки, отложил арбалет, сунул руку за пазуху. Молча подал чароходцу неровно оторванный лоскут белой ткани. Льняное полотно было чистое – кроме середины и двух краев. Именно по краям скопились наиболее четкие полоски размытой, уже рыжеющей красноты, но взгляд Дебрена привлекло более светлое пятно посредине. Кровь Ленды, даже такую, стыдливую, он уже видел. А другое – нет.
– Она не ранена. – Збрхл его неверно понял. – Это ржавчина. Она уселась верхом на частокол, ну и… – Он на мгновение умолк, потом вздохнул. – Ты прав, девке почудилось. Больная, с температурой… Так, словно, и взаправду… Пусть даже и от незаконного ложа… Но бельницкие князья не настолько уж голодранцы, чтобы на такую мелочь пожалеть немного серебра… А тут – чистый металл.
– Лилия, – тупо бросил чародей. Только это сумел уразуметь его мозг: желто‑красный, размытый, но вполне различимый оттиск изображал небольшой стилизованный цветок.
– Ты не видел? – скорее отметил, чем спросил ротмистр. И сочувственно покачал головой: – Она что, тряпкой обвязала, или вы вообще?.. Впрочем, нет, помолчи. Не мое это дело. Я в жизни бы ни единым словом…
– Лилия? – недоверчиво повторил Дебрен.
Две удачно пущенные стрелы свалились с неба, высекли искры из булыжника совсем рядом с ними, с безопасной прежде стороны телеги. Они не прореагировали.
– Или кто‑то хотел ее дополнительно осрамить, или она действительно… Она вредной бывает, так что я б не удивился, если кто‑то из мести не только пояс, но и это на поясе… Ты понимаешь, какой стыд испытала бы зрелая женщина, явившись с такой проблемой к кузнецу? Как веселились бы кузнец и его дружки в корчме?
– Лилия? – Дебрен оторвал взгляд от смятого в руке лоскута, ошеломленно глянул на ротмистра: – Збрхл, ты хочешь сказать?..
– Не знаю. – Збрхл отступил по всему фронту, поджал ноги, подтянул ближе к бортику, куда не долетали падающие сверху стрелы, и отвел глаза. – Это не для моего ума. Скажу только, что на том кусте… ну, знаешь, у стены… Петунка кровь заметила. Если это Лендина, значит, ее бы по бедру царапнуло и где‑нибудь здесь. – Он коснулся груди. – Шипы не толстые и не длинные, а кровь осталась.
– На кусте? – Дебрен безуспешно пытался взять себя в руки.
Замостники не стреляли. Те, что были внизу, перестали рубить и ритмично покрикивать: «Э‑э‑эх… раз», сейчас они били телегой‑тараном, медленно, но неудержимо преодолевая сопротивление преграды. Словно договорились дать чароходцу время помучиться перед неизбежным концом.
Какие бы выводы он ни сделал, это будет больно. Он чувствовал.
– Сквозь платье‑то не покалечило бы, – сказал Збрхл. – Другое дело, если человек голый…
Дебрен с трудом сглотнул.
– Чепуха какая‑то…
– Ты помнишь, какая она с Йежином вернулась, полураздетая?
– Что ты плетешь, Збрхл… Она… у нее просто… в голове кавардак. Никакая она не…
– Девица? – Ротмистр уложил болт в желоб. Как‑то не слишком поспешно, хотя это можно было объяснить скромным содержимым колчана. – Но то, что голой вокруг трактира носилась, это почти наверняка. Подумай: босая и в платье, хоть каждый рекрут знает, что портки и башмаки – первое, что солдату в бою требуется.
– Она хотела быть женственной, – защищался Дебрен.
– Глупости… Из юбки можно запросто выскочить и снова натянуть. А из порток и лаптей – нет. А в башмаки у нее ноги не влезают. Ну и еще эта… ну, грудь.
– Что «грудь»? Она тебе не слишком женственной кажется? Или у тебя глаз нет?
– Глаза‑то есть, но случая как‑то не было. А тебе?
– Что мне? – Дебрен понял, едва закрыв рот, но не решился продолжить. Даже не потому, что смутился. Просто в нем все выло при мысли, что он и этот шанс упустил. Там‑то ее в железяки не заковали, и если б он повел себя как следует… Соблазнитель! Кассамнога похвалялся в своих записках, что ему достаточно одного бабьего соска, чтобы доставить женщине блаженство. Ему, наверное, было б мало и двух, но по крайней мере он мог бы доказать Ленде, что ее оценили. И она осталась бы в постели.
– Йежин сказал, что у нее они такие же, как у той, что на картине. Ну, понимаешь… – Збрхл удержался, ограничившись многозначительным жестом около груди. – Ты же видел картину, Дебрен. Я знаю, это не лицо, они у всех так‑то уж сильно не отличаются. А все же малость… Тебе неловко, я понимаю, но скажи, потому что это важно: они чем‑то похожи? Она – и та, с лилией?
– Важно? – тупо повторил магун.
Ничего не могло быть важнее. Она бросила его совершенно сознательно и навсегда. Бросила, а он уже не мог без нее жить.
– Да. Потому что если Йежин не болтал, то она, и верно, пыталась бежать нагишом уже тогда. Вот почему заставила Дропа дать слово и закинула кафтан на яблоньку.
– Что ты несешь?
– Не понимаешь? Она ногу повредила, когда к тебе летела. Головой о притолоку ударилась. Избавитель: смертельный враг, спасающий ее от сородичей. И летуном опозоренный. Видно невооруженным глазом, что из десяти условий Претокара семь выполнены.
С того берега не стреляли. Чертовы крестьяне! Они должны стрелять. Стрелы, даже бьющие мимо, убивают бесплодные, исполненные боли мысли.
– О чем ты вообще говоришь, Збрхл?
– В вонючих портках ходит, я ее с парнем перепутал. Она ревела при нас – черт ее знает, может, и верно, впервые в жизни, ты ведь и сам признаешь, что в ней почти ничего нет от плаксивой девчонки. Я знаю, Дебрен, знаю: дурацкое стечение обстоятельств. Но прибавь сюда нападение Пискляка, и мы получаем из десяти – семь. Если, конечно, ее до сих пор действительно никто… Подумай: остаются всего три пункта. Пятый, седьмой и восьмой.
– Всего? – с горечью переспросил Дебрен.
Горечь утонула в хрусте ломающегося бруса и победном вопле крестьян. Збрхл выглянул из‑за телеги, снова сел и закончил на той же интонации:
– Голенькая с неба свалилась, и все равно ни твои дружки со станции, ни мороз, ни кордонеры не справились с ней. Что такой стоит трижды вокруг дома обежать, даже и впотьмах. Ей на это потребовалось три бусинки. Мало, но если бы она попросила больше, кто‑нибудь мог бы удивиться. Ну и нигде не сказано, что дом надо обегать вдоль самой стены. Главное – голышом и трижды. Она могла в лес побежать, и издали все хозяйство… Пошли дальше: ее любимый – и чародей, и моряк. Стало быть, у тебя есть девочка в каждом городе, в котором ты побывал, и в каждом втором порту. Так что пятый и седьмой пункты – из головы вон. Почти законченный список.
– Никакие девочки нигде меня не…
– Не лги, Дебрен, мы здесь одни. И даже если бы… Я ж не о фактах говорю, а о том, что эта бедняжка себе в голову вбила.
– Вбила? – Дебрен обернулся на локте, глянул на протекающее брюхо телеги.
Ленда упорно размахивала бердышом. Дела шли скверно: ей пришлось присесть, потому что с каждым мгновением она теряла силы. Коричневое платьице на спине и под мышками уже было не коричневым, а почти черным от текущего ручейками пота.
– Ты же видишь. – Збрхл понизил голос, но каким‑то чудом его было прекрасно слышно сквозь удары топоров и вопли толпы. – Ни одного замкового камня не выбила. А это солидный морвацкий мост. Надо с дюжину выбить, чтобы пролет провалился. А она – даже одного…
Телега‑таран наконец разломала преграду – и застряла на следующей. Но в пролом ринулась толпа. Правые брусья второго пролета поручней, до сих пор подпиравшие поручни первого пролета, успели отойти и встать поперек моста, но те, что были слева, завязли в проделанной фурой ловушке и теперь бессильно гибли под ударами топоров. Голову прущей на Ленду толпы задержала третья линия поручней, поддержанная четвертой, однако худшее уже свершилось, за несколько мгновений расстояние между Лендой и крестьянами сократилось вдвое. Напор, правда, ослаб, поскольку оставшиеся на тылах брусья не сдались, но желудок Дебрена не без причин сжался в болезненный комок.
Збрхл выругался, поднялся и, игнорируя пролетающие мимо снаряды, послал болт в одного из лучников.
– Забери ее оттуда!
Время снова начало их подгонять, и ротмистр принялся натягивать арбалет стоя. Небольшой наклон, телега и бочка защищали его от стрел, нацеленных хорошо, но не от тех, которые были нацелены очень хорошо. К счастью, несколько убитых друзей научили лучников осторожности; понимая, что Збрхл охотится на них, они спустились ниже и спрятались за стволами, а то и за спинами толпы. Стрелы летели реже и не столь прицельно.
Дебрен, не обращая внимания на двух или трех смельчаков, оставшихся на склоне, прополз на четвереньках под фурой.
– Ленда!
После фокусов с перестройкой горла в эхозонд ему не удалось крикнуть достаточно громко. К тому же крик получился странный, нечеловеческий, и половина голов обернулись в его сторону. Самая главная, конечно, не обернулась. Вздрогнула, а потом на мгновение замерла с поднятым для удара бердышом, но выдержала. Даже тогда, когда лучники стали целиться в него.
– Уходи! – крикнула Ленда. – Оставь меня!
– Дебрен, – гундосил из‑за телеги Збрхл. – Не так!
Он и сам знал, что не так. Что даже если в него не попадет ни одна стрела, то наверняка попадут брусья. К югу от Ленды еще оставалось восемнадцать, и пока что им нечего было больше делать, как только колотить отупевших от отчаяния чародеев. У него не было ни малейшей мыслишки, как разделаться с преградой, которая, как и ее двойник с противоположной стороны, наверняка могла задержать сотню рассвирепевших мужиков и десятки гораздо более проворных, чем он, стрел. Иллюзий в принципе у него не было тоже, но прежде всего – не было выбора. Поэтому он просто делал то, что мог.
Бежал к ней.
И, конечно, не добежал. За мгновение до того, как первая удачно пущенная стрела промчалась на уровне его пупка, и до того, как он получил удар поручнем, его нога попала на скользкий, залитый святой водой камень. Он растянулся во весь рост.
– Все вы – обосранные лжецы! – На этот раз Ленда, вместо того чтобы рубить, оттолкнулась древком от булыжника и с трудом поднялась на ноги. – Банда чертовых магунов!
В распоряжении моста на северной стороне оставалось всего четыре свободных поручня, но пока что этого хватало. В сторону выступающего из‑за ряда балок женского торса полетели вилы, два серпа, молот и, кажется, коса, но ни один из снарядов не преодолел подвижную преграду поручней. Единственный лучник, пробившийся в голову толпы, не успел проверить качества преграды: Збрхл не зевал – получив болт в середину груди, вояка рухнул под колеса телеги‑тарана.
– Ты с ума сошла! – Дебрен, которого немного отрезвил свист над шеей, кинулся на четвереньках к мосту.
– Он должен был рухнуть. – Ленда поглупела вконец: она не только поднялась с колен, но вдобавок еще и повернулась спиной к врагам. В ее лице было что‑то такое, что отталкивало, может, даже сильнее, чем чертовы брусья, которые уже сейчас с готовностью двинулись навстречу человеку. – Говенный портач! Приложить безоружной бабе грифоном может, а вот снять проклятие – никак! Пошел прочь, брехало!
– Я портач? – Он добрался до первого бруса, брус опустился, преградил ему путь, второй оттянулся назад, явно набирая размах, поэтому из‑за отсутствия других возможностей Дебрен пытался хотя бы понять.
– Мешторгазий! – Она почти плюнула этим именем. – Кур ему щипать, а не проклятия насылать на людей!.. Осторожней!
Стрела врезалась в поручень перед самыми его глазами, сыпануло трухой, и он уже плохо видел лицо Ленды, но достаточно было только слышать.
Она испугалась… На мгновение, может, лишь на долю мгновения – но испугалась за него. Потом к ней вернулась солдатская сообразительность.
– Ложись! – заорала она. – Голову ниже!
– Ложись! – кричал сзади Збрхл. – Там они тебя не достанут, только один… Сейчас я его… Ложись, Дебрен!
Они были правы, лишь один крестьянин, расположившийся выше других на Осыпанце, мог попытаться всадить в чародея стрелу. Ни один из восемнадцати поручней южной половины моста не собирался его защищать, но, повиснув поперек, они волей‑неволей образовывали двойную решетку, неплохо заслоняющую Дебрена.
Вода из треснувшей бочки обходила его, текла дальше, под ноги девушке, и скрывалась в пробитой бердышом щели. Отрезвление принесло не ледяное прикосновение воды, но страх. Самый страшный страх – страх Ленды.
Господи, как она испугалась… Всего на мгновение. Но этого было достаточно. Он понял, что ротмистр не прав.
Почти законченный перечень, дерьмо и вонь!
Как там было? Ради бесчестной Ледошки он здесь, в «Невинке», растоптал любовь своей жизни… Ту единственную, истинную, которая заканчивается в могиле.
«Никакого „почти“, Збрхл».
У него не было девушки в каждом порту, он никогда ни к одной не залезал в узкое оконце девичьего эркера. Но просто знать это еще недостаточно. Важна вера, убеждение. У нее было право верить, что он десятки раз… Мужчину трудно назвать распутным, но если счет идет на десятки, может, сотни женщин, если с этим мужчиной знакомишься в борделе, если он, нагой, безучастно лежит рядом с тобой и не думает твердеть в твоей руке…
Никакого «почти». У нее были все основания сравнивать его добродетельность с невинностью тринадцатилетки, испачкавшей простыню грязными пятнами вместо крови. И – главное – у Ленды были основания думать, что, выскальзывая утром из‑под его перины, она выполняет седьмой и восьмой пункты составленного Претокаром списка. Никто опрометчиво не приносит в жертву свою жизнь. Она должна была искренне верить, что и в этом строго выполняет критерии. Она не идиотка, она должна была…
Господи! Ведь тогда он не ослышался – она действительно это сказала. Он обманул ее, пренебрег ее лаской, лгал – ради нее же – ей в глаза, болтая об этом в мойне. Унизил и отверг самым очевидным образом, каким только можно оттолкнуть женщину. И все‑таки она это сказала.
«Я люблю тебя, Дебрен».
И внезапно он понял. Возможно, потому что вторая выкаченная на мост фура заклинила последний поручень, пытавшийся ударить крестьян, которые прикрывались длинными жердями. Потому, что левая сторона сдерживающего толпу барьера горела, а правая уступала напору топоров и тарана. Потому, что кончилось подаренное им Мешторгазием время.
Но, пожалуй, в первую очередь – потому, что все это давным‑давно было у него в голове. Все было целиком целехоньким, он просто не потрудился сложить воедино разрозненные элементы.
– Ленда!!! – Собственно, не было нужды так кричать, она все время стояла неподвижно, подставляя ударам спину, вглядываясь в его лицо. Он приподнялся на локте, протянул к ней руку. – Ленда!
На этот раз она не испугалась стрелы. Возможно, потому, что стрелок с Осыпанца промахнулся на сажень, а может, потому, что так упорно смотрела в глаза чародея.
– Оставь меня! – В ее голосе, как и во взгляде, ярость боролась с отчаянием. – Беги!
Очередной серп пролетел дугой над неподвижной, противодействующей толпе баррикадой. Три поручня пятого пролета ринулись навстречу, отразили, но четвертый…
По‑своему он даже помог больше: неожиданный разворот четвертого поручня за край моста, поразительно напоминающий движение удочки, застал замостников врасплох и напугал. Двое‑трое самых осторожных нырнули под фуры, какой‑то лучник на всякий случай всадил стрелу в замерший брус. Несколько мгновений за преградой бурлило, топоры отдыхали, а вилы, цепы и сулицы спешно переливались на правую сторону моста, откуда должна была последовать атака.
Но атака не последовала. Брус висел над пропастью, раскачиваясь, как весло пьяного галерника, – вот и все. А в трех саженях перед Дебреном другой брус‑близнец медленно вставал дыбом, нарушая без какой‑либо видимой причины прежний строй.
– Иди сюда! – Он протянул руку.
За ее ступнями струя святой воды вливалась тонким ручейком в пробитые бердышом щели. Из щелей вздымалось что‑то, напоминающее пар или желтоватый дымок. Его было немного, и, пожалуй, никто не обратил на это внимания. Дебрен тоже не обратил бы, если б не эти чертовы поручни.
Уже два следующих вставали на дыбы.
«…шестой исполнен , – неожиданно зашуршали у него в голове чужие слова и чужие мысли. – Седьмой исполнен …»
– Не понял? – донесся сзади то ли сердитый, то ли беспомощный окрик Збрхла. – Что – седьмой?
Дебрен заколебался. Пара первых с юга брусьев, перед которыми он лежал, кажется, делала свое. В действии других, поднимающихся – тоже быстро, – проявлялся какой‑то смысл: оба с грохотом опустились на середину бегущей вдоль пролета струи.
«…восьмой исполнен, девятый исполнен, десятый …»
У преграды несколько растерявшихся людей трясли головами, осматривались, пытаясь увидеть говорящего. Кто‑то стянул с себя шапку, проверил, не забрался ли внутрь дьявол и не болтает ли оттуда. Холера! Отказали даже фильтры. Самый плохой чародей догадался бы, что мост нашпигован мозговиком, но от этой догадки никому не было никакой пользы. Вот если бы подслушать алгоритм – то да. Здравый умом мост обязан пользоваться телепатией, чтобы слушать. Но сам должен молчать.
Дебрен перепрыгнул через нижний брус. Верхний двинулся ему навстречу – но как‑то медленно, неуверенно. Он получил удар в живот и повис, вместо того чтобы полететь, как бывало раньше.
– Дебрен!! – орал Збрхл. – Это ты?!
«…десятый секретный исполнен …»
– Дебрен!! – Ленда, разъяренная и изумленная, саданула древком о брусчатку. – Пошел вон! Я тебя не люблю!
«…Повторная проверка , – прокомментировал голос в его голове. – Результат положительный: восьмой исполнен. Объект лжет ».
– Что?.. – Девушка запнулась на полуслове, беспомощно осмотрелась вокруг точно так же, как крестьяне у нее за спиной. Но у нее была лучшая реакция, да и видела она немного получше. Еще мгновение – и ошеломление вновь уступило место злости. – Сам ты лжешь, засранец!
Дебрен перекинул ноги через брус. Подбежал к следующей паре поручней. Один из лучников перестал прочищать ухо пальцем и потянулся к колчану. Желтоватое испарение густело… Один из брусьев ударил по брусчатке с такой силой, что лелонский мост наверняка бы переломился пополам, Капли святой воды взметнулись на сажень, но ручеек из продырявленной бочки продолжал стекать в щели.
– Ленда! – Брус спереди закрутил мельницу, Дебрен бросился навзничь и закончил, уже лежа: – Иди сюда! Он умирает!
– Я? – С восклицанием Збрхла слился щелчок арбалета. Лучник, стоящий напротив, упал. – Ага! Ну да! Помоги мне! Ленда!
Дебрен выругался. Идея была недурной, но вот исполнение – никуда не годным. Мало того что ротмистр выкрикнул это слишком лихо, так еще и соединил призыв о помощи с прыжком на телегу.
«Тождественность неполная , – телепатически докладывал, а точнее, разговаривал сам с собой мост. – Нет подтверждения ».
Поручень промахнулся. Проделал круг, вновь просвистел у Дебрена над головой.
– Я никогда не буду твоей! – Ленда – возможно, в приступе осмотрительности сознавая, что со спины ее никто не прикрывает, а скорее всего, чтобы было удобнее смотреть ему в глаза, упала на локти и колени. – Слышишь? Никогда!
– Они тебя убьют. – Брус был слишком короток, чтобы дотянуться до брусчатки. Удар почти пришелся Дебрену по черепу, но пока он держал голову низко и полз по дуге, можно было двигаться вперед. – Быстрее! Если слишком много святой воды проникнет в его мозг…
Он не договорил, ослепленный жутким предчувствием, переродившимся в уверенность прежде, чем он успел повернуть голову.
– Нет!
Слишком поздно. Ротмистр уже не пытался перевалить бочку через утыканный стрелами борт, но зло свершилось: внутри осталось не больше кружки воды, остальная волнующимся потоком лилась вдоль моста.
– Будет щитом! – крикнул Збрхл. – Хватай!
Бочка загрохотала по брусчатке. Прямо к Дебрену. И прямиком под падающий сверху поручень. Один удар – и бочка рассыпалась веером клепок.
– Отойдите! – Ноги у нее, наверное, сильно болели, потому что Ленда выдержала на коленях всего мгновение и почти сразу легла на живот. – Ты погибнешь из‑за меня, Збрхл! Я княжна! Бельницкая! Ты уже получил по голове и заду, не искушай судьбу!
Дебрен пытался протянуть руку, преградить путь воде. Поручень едва не размозжил ему локоть. Конец бруса размочалился от удара. Дебрен откатился ближе к балясине прежде, чем огромная колотушка проделала круг и ударила о брусчатку стопой ближе. Спереди, между ним и девушкой, о мост словно группа цепов колотили уже четыре поручня.
– Я люблю тебя! Ты слышишь, Ленда?
«Информация несущественна ».
– Клала я на это! Я тебя – нет. – Она отвернулась. Она была солдатом, тылы ее все больше обнажались, первый же топорик высек искры в локте от нее. Доискиваться неискренности в отсутствующем взгляде не было необходимости.
«Объект лжет. Восьмой исполнен. Большой избыток ».
Пылающие брусья северной половины моста не нападали. Подгоняемая дочерью старосты толпа вновь занялась рубкой преграды и принялась толкать таран. Впереди по‑прежнему лучников не было – видимо, командир не хотел подставлять людей под удары взбесившихся поручней. Но трагедия разыгрывалась и без лучников. Один из брусьев, подпирающих преграду, неожиданно отступил и как ни в чем не бывало вернулся на место, традиционно предназначенное для поручней. Преграда выдержала, но крестьяне, мгновенно обнаружившие возможность, оттаскивали фуру, нацелившись на ослабленную сторону.
– Чего‑то не хватает! – Дебрен прополз как можно дальше и беспомощно замер, то и дело овеваемый ветерком от проносящегося над головой бруса. – Не видишь?! Ни хрена ты не навоевала! Он стоит как стоял!
– Убирайся! – Она снова глядела ему в лицо. Почти с ненавистью. – Я никогда не буду твоей! Никогда, слышишь?!
– Я не хочу тебя… – По правде‑то, он не верил, что она говорит о поясе, но отчаянно хватался за эту надежду. – Плевал я на траханье. Я хочу, чтобы ты была рядом. Мне этого достаточно!
– Но мне недостаточно! Я не прелюбодейка!
«Объект лжет дважды. Несущественно ».
– Я женюсь на тебе!
– Отстань! Ты что, оглох? – Она схватила потерянный кем‑то лапоть, кинула в Дебрена. – Я не выйду за тебя! У меня уже есть муж!
Он замер, приподняв голову. Если б не лапоть, он наверняка бы этого не пережил, но, к счастью, из щелей дымило желтым, мост путался все больше, и брус нацелился не на голову, а на летящий объект. Лапоть забросило за телегу, а Дебрен инстинктивно прижался к брусчатке.
– Лжешь! – Искаженный заклинанием голос надломился, стал совершенно писклявым. – Ты венок носишь!
– И корону! Думаешь, я настолько была дурной, чтобы выпустить попавшего в силки князя? Подумаешь, яиц нет! Есть княжество, которое можно унаследовать!
– Лжешь!
– Это Выборин мне люпины присылал! Я не говорю, ядрена вошь, что я его люблю! Но мы поженились! Законно! Когда они с Гвадриком помрут, трон мне достанется! Трон, понимаешь, кмет?!! Думаешь, я стану твои вонючие портянки стирать? Я – княжна! Я хотела позабавиться с тобой, но в ложе ты никудышный! Слышишь, Дебрен?! Никудышный!!!
Он слышал. Конечно, слышал. Каждым словом клочок за клочком она вырывала из него кусочек души. Каждым. Лживым – возможно, даже больше.
– Мертвые не наследуют! – долетел сзади крик Збрхла. – Иди сюда, коза дурная!
– Если уж на то пошло – светлейшая госпожа! – прокричала она в ответ. – Побольше уважения, морвацкий пес! Прочь отсюда! Иди сторожи Петунку! Если ее обидишь, то я тебя на кол!..
– Эй, вы там! – присоединился хриплый мужской голос с северного берега. – Что еще за болтовня о княжнах?
– А ну разом, кумовья! – командовала старостова дочь. – Уже почти конец! А вы, господин десятник, лучше…
Кружащий над Дебреном брус внезапно упал, отскочил, несколько раз подпрыгнул и замер. Следующий описал дугу и повис над пропастью. Третий, никак не попадая на балясину, пытался вернуться к роли поручня.
Дебрен вскочил. Ленда, в очередной раз доказывая солдатскую реакцию, тоже попыталась встать – но не успела.
Крестьяне, толкающие телегу‑таран, не успели тоже. Во всяком случае, не все. Когда преграда неожиданно уступила им дорогу, лишь часть людей сообразила вовремя и отскочила в сторону. Трое самых ярых вместе с телегой полетели в пропасть. Два из четырех брусьев последнего – пятого – пролета бессильно упали. Путь к Ленде был свободен. Толпа, прореженная, но по‑прежнему остававшаяся толпой, еще не двинулась, стояла изумленная и сбитая с толку. Однако у Дебрена не было иллюзий.
Полбусинки – самое большее, что у них осталось.
– Лови коня! – Он рванулся в сторону Ленды, на бегу хватая брошенные кем‑то вилы. – Збрхл, прикрой ее!
– Бегом, Ленда! – заорал ротмистр. – И скажи, что я ее любил! Ну, шевели задницей, дурная коза!
Она пошевелила. Совсем не так, как хотел и Дебрен и Збрхл. Завертелась и больше на четвереньках, нежели на ногах, спотыкаясь, опираясь на левую руку и на бердыш, который держала в правой, пошла навстречу толпе. Во всяком случае, казалось, что она замахивается на толпу.
Только когда выскочивший словно из‑под земли поручень саданул магуна по голеням, ему стало ясно, что ее цель – месть. Даже в этот последний момент Ленда сохранила ясность мысли и вместо того, чтобы вкладывать силу в ненужный демонстративный жест, вложила все, что у нее осталось, в брезжущий тенью надежды удар.
Рубанула она крепко, размах получился почти от самой пятки. Дебрену показалось, что мост задрожал. Вероятно, потому что сам он повалился на брусчатку так, что потемнело в глазах. Однако факт был налицо: когда у магуна восстановилось зрение, бердыш лежал у ног девушки, переломленный пополам, огромная лужа святой воды уменьшалась в два раза быстрее, вливаясь в разверстое чрево моста, а одеревеневшие от силы удара руки никак не могли вытащить меч.
И в конце концов упустили его. В тот же момент крестьяне двинулись вперед. От Ленды их отделяло несколько шагов. Сделать уже ничего было нельзя.
Дебрен мог только кричать.
– Нееееееет!!!
Он выдавил из себя всю боль человека, у которого рушится жизнь, рушится мир и гибнет надежда и который не обрел благодати кончины. В отчаянном вое не было ни признака мысли – только сдавленное чарами горло, натянутые магией голосовые связки и готовые к резкому выдоху легкие. Грифон был мертв, и давно уже не надо было зондировать небо высокоэнергетическими, близкими к ультразвуку криками. Однако у Дебрена не было ни времени, ни сил, чтобы снять заклинания. Они держались по‑прежнему.
Собственно, трудно сказать, что крик получился эффективным. Он искривил болью лица бегущих, однако не остановил никого и лишь некоторых крепко напугал.
Но они были в горах. Зимой. А Осыпанец не случайно назывался Осыпанцем.
Склон сдвинулся весь, разом. Только на предмостье, ударившись о горизонтальную плиту, пласт смерзшихся в один сплошной слой грунта, камней и снега с грохотом лопнул, распался на сотни мелких кусков, закружил. И только тогда проявилась мощь разбуженного криком гиганта.
Несколько камней, застрявших на мгновение между другими, взвились в небо, словно снаряды из самых тяжелых катапульт. Два дерева, попавшие в скальные жернова, вылетели с другой стороны в виде пучка растертых волокон. Несколько десятков других были переломаны, лишились ветвей и коры. Двигающийся впереди камень перебил хребет стоящей у подножия телеги, ровно пробил борт соседней, прихватил какую‑то женщину и, нисколько не замедлив движения, вместе со своей жертвой рухнул в провал пропасти.
Дебрен успел подняться на колени, когда голова лавины заползла на мост.
Три левых и четыре правых пролета поручней были сметены полностью. В пропасть вместе с переломанными досками и брусьями полетели практически все столпившиеся на мосту атакующие. Только что они стояли там, бегали – и вдруг исчезли, словно кучка муравьев, по которой проехалась крепкая, плотная метла. Уцелели – точнее, не рухнули вниз – трое или четверо, которые были ближе и которых лавина задела самым краем. Но и те скрылись под завалами снега.
Несколько мгновений Дебрен видел пытающуюся бежать девушку. Потом ему в глаза ударило облако пыли, а когда он прозрел, за клубящейся в воздухе белизной виднелся только серый, высотой в сажень, вал. Граница, до которой добралась двигающаяся под углом к мосту лавина, была четко обозначена уцелевшими от погрома поручнями, однако это мало чем помогло: на мосту поток вздыбился, разлился по сторонам и высокими, в несколько стоп щупальцами, охватил три четверти длины пролета.
А Ленда исчезла.
И Дебрен не имел ни малейшего понятия, где ее искать.
Он встал, пошатываясь, двинулся к первой темной глыбе, торчавшей из‑под снега и не походившей на камень. Распознал башмак, когда мимо уха промчалась стрела.
– Сюда! – кричал из‑за телеги Збрхл.
Сразу побежать он не смог. К счастью, большинство лучников тоже еще не пришли в себя. Выжили пятеро. Двух уберегла фура, с которой они пытались стрелять, прежде чем рухнул откос. Эта упряжка осталась единственной за пределами главной лавины камней и снега, так что, хоть ее и снесло к самому краю ущелья, разбив все колеса и заодно сломав шею коню, солдатам повезло. Трое за миг до катастрофы отправились на восток вдоль края пропасти. Они ушли не настолько далеко, чтобы обстрелом с фланга угрожать Ленде, однако под лавину не попали.
Сейчас, когда мост лишился каждого третьего бруса, а остальные бесполезно валялись, уцелевшие солдаты смогли показать, на что способны. Для начала командир, ловко прыгнув на камень, увернулся от приближающейся смерти. Скорее всего он не видел болта Збрхла, но ему хватило ума дождаться щелчка собачки арбалета и только тогда отскочить.
– Прячься! – рявкнул он из‑за камня. – И стреляйте, бездельники!
– Бегом, Дебрен! – кричал из‑за фуры Збрхл. Только теперь чародей увидел, что фура горит. Не очень сильно, зато сразу в нескольких местах. – Ко мне!
Вторая стрела, справа, почти задела Дебрену бедро. Он сделал два неуверенных шага к снежному завалу. Третья стрела прошлась по лопатке, ободрала кожу, отрезвила.
Стрелки были уже выше. Немного, но достаточно, чтобы даже лежащий на пролете человек был для них удобной целью. А в луках они разбирались. Когда Дебрен повернулся к ним спиной и побежал, перепрыгивая через упирающиеся в брусчатку поручни, они пустили в него с полдюжины стрел, и ни одна не разминулась с целью больше, чем на стопу.
Но ни одна и не попала – что следовало признать чудом, сравнимым со сходом лавины.
Он забежал за фуру. Огромная лапа схватила его за плечо и швырнула на колени.
– Голову ниже, – буркнул Збрхл. – Это тебе не городская милиция. Это профессионалы.
Дебрен был еще мыслями на мосту, под снежными завалами, но все же признал правоту ротмистра. Стрелы, свистящие над их головами, пролетали поодиночке, нерегулярно, и расходились с краями борта всего на долю стопы. А именно так военные справочники рекомендовали блокировать бойницы замков; защитник либо сидел за стеной и не мешал штурму, либо высовывался и рисковал получить стрелу в лицо. Конечно, атакующие не всегда попадали, однако отпугивающий эффект был серьезный, и спешащий укрыться за стену стрелок, как правило, промазывал.
Збрхл не промазывал. Просто противники знали свое дело. Во‑первых, они прятались за деревьями и камнями, а во‑вторых, были внимательны. Видя направленный на них арбалет, они, презрев гордость, прятали головы, предоставляя товарищу право сделать ответный выстрел. Они были настолько близки, что щелчок собачки предупреждал будущую жертву, и при этом достаточно далеко, чтобы успеть уклониться.
– Она не свалилась, – прохрипел Дебрен. Действие заклинания кончалось, говорил он уже нормально. Только горло болело.
Ротмистр, грустно моргая, переломил пополам вырванную из бортика стрелу. Только после третьей магун сообразил, в чем дело. В колчане осталось два болта.
– Не погасить. – Збрхл ударил по фуре. – И не выглянуть.
Он был прав. Лучники, обладая свободой действий и не думая о союзной пехоте, показали, на что способны. В неподвижную цель размером с голову они наверняка попали бы каждый второй стрелой – так расценил это Дебрен. Збрхл, менявший позиции и, почти не прицеливаясь, освобождавший спуск, не давал им столько времени, но стрелы с северного берега летели так часто, что в конце концов ему пришлось подставить голову под одну из них.
– Они не отступят?
Збрхл не успел ответить.
– Эй, вы, двое! – донесся до них хрипловатый крик. – Не хотите поговорить разумно?
– Хотим! – На сей раз уже сам Дебрен не дал Збрхлу заговорить. – Я Дебрен из Думайки, известный заграничный чароходец! С кем имею честь?
– Старший десятник Врахта, на службе у королевского города Грабогорки! Сложите оружие! Ваша песенка спета!
Збрхл перестал натягивать арбалет, глянул вопросительно.
– Мы только заберем девку! – Дебрен рискнул выглянуть из‑за бортика. Никто не стрелял. – Мы ничего не имеем против Грабогорки. Прекратите стрельбу. Разумному человеку противно напрасно проливать кровь!
– И впустую расходовать стрелы, – добавил ротмистр.
Один из людей десятника выбежал из‑за скалы, погружаясь по пояс в снег, добрался до торчащего в небо дышла и начал копаться в сугробе.
– Ну прям с языка у меня сняли, – обрадовался Врахта. – Мы по лесам за всякими шалопаями гоняемся, так я знаю, что из восьми выпущенных стрел одна пропадает, даже если ее незнамо как красочно оперить и с собаками искать. А мы собак не прихватили. И опять же каждая вторая из упомянутых восьми так в камень врежется, что без кузнеца наконечник…
– Господин десятник! – перебил Дебрен, приподнимаясь выше на согнутых коленях. Человек, рывшийся в сугробе, был живым доказательством серьезного отношения желтых кафтанов к переговорам. Збрхл мог попасть в него запросто. – Интересно вы говорите, но там, возможно, истекает кровью моя ученица. Мы заберем ее и исчезнем!
– Похоже, вы не поняли тактической ситуации, господин чародей! Вам конец! – Десятник не насмехался и не злословил. Просто объяснял. – Стрел у нас много, а теперь будет еще больше. – Он указал на копающегося в снегу солдата. – Мы по пять дюжин на лук возим, а нас было десятеро! Получается… сейчас сочту… Пять дюжин на дюжину без двух парней.
– Шестьсот, – помог ему Збрхл. – Не болтай столько, братец, говори, что ты предлагаешь!
– Братец? – Врахта внимательнее пригляделся к голове, торчащей из‑за коптящей фуры. Кроме него и копающегося в сугробе солдата, все остальные прятались в укрытиях. И они тоже держали стрелы на тетивах, так что хоть прикрывающая Збрхла и Дебрена телега разгоралась все сильнее, никто не пытался ее тушить. Было ясно, что первый же взмах мокрой тряпкой сорвет перемирие.
– Я тоже кондотьерством живу! Чтобы времени зря не тратить, скажу сразу: девку мы не бросим! Если хочешь ради одной дурной бабы голову подставлять, дело твое. Но предупреждаю, что напишу о тебе в цех! Под твоей командой люди, отцы семейства! За бездумное пренебрежение их жизнью тебя могут и из списков вычеркнуть! Уж я‑то знаю, с кем поговорить!
– Ты сначала выживи, – поддержал командира один из отцов семейств. – А ведь погибнешь, сучий сын!
– Драться‑то не за что! – крикнул Дебрен. Он лихорадочно водил взглядом по сугробам, выискивал.
– Так я ж и говорю, – подхватил десятник. – Вы у нас в руках, и я только из цеховых принципов предлагаю вам договориться! Снег идет, – указал он на небо. – А в лес полсотни стрел улетело. Если засыплет, так ни за что не отыщем. И подчиненных на потери подставляю! Так что ты меня судом кондотьерским не испугаешь! Я о людях забочусь, не видно?
– Вы нас к девушке пустите, мы вас – к стрелам!
– Я против вас ничего не имею! – развел руками Врахта. – Но мой кормилец, город Грабогорка, живет за счет этого моста. Преступницу, поднявшую руку на упомянутый мост, я обязан либо поймать, либо убить!
И тут Дебрен разглядел то, что искал. Удивительно, что так поздно. Вся она была большая, поэтому и руки у нее были большие. И прекрасные. А пальцы – длинные, тонкие… Она не красила ногтей, как госпожа Солган, но все равно розовое пятно прямо‑таки бросалось в глаза на грязно‑буром фоне.
– Отступись, Врахта! – попытался ротмистр. – Намерение, может, у нее и было, но шансов никаких! Бердышом? Такой мост? Ошалела девка, вот и все!
– Ну, стало быть, городской суд ее оправдает! – Десятник зыркнул на копошащегося около фуры солдата, удостоверился, что тот влез достаточно глубоко, чтобы скрыться из поля зрения противника, и сразу же присел сам. – Вы о княжнах болтали! А на княжон советники особливо злы. Вроде бы баба в короне может мост переломить!
– Ты ее видел? И она что, княжна?
Дебрен изо всех сил стискивал бортик. Ноги сами рвались бежать. Над рукой Ленды было немного снега, но выше из сугроба торчал огромный, как щит, камень. Наверное, обломок. Возможно, плоский, как щит, и легкий. А может, и нет.
– Почему нет? – принял вызов Врахта. – Рослая – видать, хорошо откормленная! И волосы золотистые!
– Искусственные! – парировал Збрхл.
– А телеса‑то! – добавил свои три гроша лучник, скрытый за разлапистой елью. – Сиськи такие, что аж…
– Искусственные, – прервал его ротмистр.
– Это как же? – удивился солдат. – Сиськи?
– В борделе, как говорится, собаку съела! Распутницы и не такие штучки со своим телом выделывают! Хочешь жить – умей вертеться!
– Хрен там, собаку! – возразил десятник. – Сразу видно, хорошей пищей с малолетства кормили! Может, даже и сахаром!
– Искусственные!
– А сахар для зубов вреден! – добавил Дебрен.
– Ну, теперь‑то уж вы перебрали! – торжествующе расхохотался Врахта. – Сахар?! Дураком меня считаете? Это опосля заморских кореньев самая дорогая пища, ее только во дворцах подают. Вреден! Ничего себе!
– Она не княжна! – крикнул потерявший надежду чародей. – Она сама ко мне под перину полезла!
Збрхл глянул удивленно на него, но смолчал.
– Ну и что это доказывает? – заинтересовался десятник. – Известно, каждая баба на мужика падка.
– У меня нет ни серебра, ни дома, ни даже должности! Я гол как сокол. – Дебрен избегал взгляда ротмистра. – Какая княжна за такого пойдет? Да и вообще – какая баба?
– Похотливая! – подсказал солдат, посланный за стрелами.
– Чародеи со своим срамом чудеса творят, – добавил другой.
– Я в ложе никчемный! Слышали небось?
– Не все! – признал десятник. – Да и кто говорит о женитьбе? Не за тем люди в «Невинку» ходят! Погулять – и прощевайте! Княжнам это нравится не меньше, чем всем прочим!
– Только не мне. – Дым от горящего правого борта фуры заслонял Дебрену перспективу. И хорошо. Порой легче говорить, не видя слушателей. – Если уж я с девкой свяжусь, то навсегда! По любви! Иначе – не хочу! Не умею, а значит, Ленда никакая не княжна! Потому что с княжной у меня не было бы никаких шансов! Княжны не выходят замуж за чароходцев! Ничего бы из этого не вышло! Да и закон запрещает! И кодекс цеховой тоже.
Какое‑то время стояла тишина. Дебрен удивил слушателей. Они даже не смеялись. Смесь наивности и отчаяния до определенного момента вызывает усмешки. Потом – уже только жалость.
Збрхл делал что мог, чтобы не глядеть на него.
– Может, советники простят! – В голосе Врахты прозвучала растерянность. – Я подтвержу, что она о невинности и короне кричала! Медики ее исследуют, и если получится, что она и не девица, и не княжна, то станет ясно, что психованная.
– Вы ее не убьете? – Дебрен двинулся, не ожидая ответа. Она лежала засыпанная. Возможно, раненная, наверняка без сознания. И ей точно не хватало воздуха: мало того что снег, так еще этот валун на спине.
Збрхл схватил его за пояс, придержал.
– А мы что ж, звери какие? Или дурни? Кому труп нужен? А так – вред исправите, мост наладите, девку заберете, и все будут довольны! Малость неудобств и… конец!
– Неудобств?
– Ну, формальности‑то надо выполнить! Должна девка на горохе поспать! Да не волнуйтесь, правда, в тюряге, зато, как в той сказке… под дюжиной перин!
Рука ротмистра отпустила пояс. Збрхл почувствовал, что чародей замирает, и сделал соответствующие выводы.
– В сказке? – Дебрен еще не верил, не соглашался задуть слабый огонек надежды.
– Ну, знаете, о той княжне на горошине!
Дебрен сказку знал. Но, пожалуй, в несколько другой версии.
– Вы хотели сказать, на  дюжине, – уточнил он неуверенно.
– То есть, значит, снизу горох, потом перины, а наверху исследуемая? – удостоверился десятник. – Не шутите, господин чародей! Так было в сказке! К тому же древней! И о княжне чистых кровей, из раннего ранневековья! Сейчас и во дворцах‑то трудно такую найти, а что уж говорить о корчмах!
– Каких корчмах?
– А вы думаете, где трактирщицы из «Невинки» желающих ищут? Через цех объявления дают? Говорят, уже давно никто не пробовал, но я слышал, что однажды несколько женщин приехали в эти места, выдавая себя за аристократок. Полтрактира в награду давали и руку сына или брата, так что неудивительно, что одна‑другая польстилась! Мало, что ли, незаконнорожденных, которым матери втолковывали, что их королевич родил? Но, по правде‑то, сюда к нам, кажется, и настоящие монаршьи ублюдицы попадали, потому что из девяти исследованных только одна гороховое испытание прошла, и ее рано утром без синяков от нар отвязали! Правда, в то время голод буйствовал, так некоторые говорили, будто палач горох сожрал, и поэтому… Ну, однако, и у тех восьми, которых обезглавили, кровь подпорченная была, а потому и кожа не слишком нежная! Так что не стоило их на перины укладывать! – Врахта ненадолго умолк. – Ну так как, господин чародей? Можно людей за девкой посылать? Коли она не княжна, то у нее волос с головы не падет! Заплатите городу, и она ваша!
Дебрен ненадолго задумался. Фура горела, несло жареным человеческим мясом и паленым конским волосом. У них было еще немного времени, но, если прервать переговоры, к ним уже не вернешься.
– Хотя бы одну перину, господин Врахта! – воскликнул он. – У нее кожа нежная! Вы б и сами‑то синяки заработали, если вас на досках и горохе!..
– Но не невинность! – захохотал лучник из‑за пихт.
– Вот именно, – подхватил десятник. – Не беспокойтесь, господин чародей! Грабогорка – правовой город! По законам живет! Никто там женщину не обидит, ежели она невиновна! А один синяк вины не доказывает! Она еще и невинной должна быть! А известно, как бывает с чародейскими бабами: «Вместо невинности под подолом мочалки носит». Ну заглянут ей под юбку и вообще на горох не пошлют.
– Пошлют! – заверил солдат, откапывающий оружейные припасы, и кинул коллеге за пихтой пучок стрел. – Палач молодую бабу из ямы не погонит! Задарма опыт проведет!
Дебрен принял решение – это было нетрудно.
– Стреляй! – бросил он вполголоса. – Немедленно.
Они понимали друг друга. Збрхл высунулся, арбалет щелкнул, болтающаяся бесперая стрела помчалась к цели. Попала только потому, что перепуганный солдат отскочил не в ту сторону. Острие врезалось в защищенное кольчугой предплечье так неглубоко, что раненый вырвал его первым же инстинктивным движением, но они, несомненно, добились успехов. Лучник быстро спрятался среди остатков телеги и больше не стрелял и не пытался подкинуть товарищам добытые из‑под снега стрелы.
Другое дело, что этого и не требовалось. Солдаты попрятались, но не ответили на нападение яростным дождем стрел.
– Вы сами этого хотели! – заорал уязвленный десятник.
Фура горела. Пока что только с правой стороны. Если забыть о вони горящего мяса, было даже приятно, потому что тепло. Они сидели, опершись о доски и конский труп.
– Побегу, – тихо сказал Дебрен. – Сила у меня восстановилась немного. Зачерпну еще из пламени, и…
– Они тебя в ежа превратят. – Збрхл не смотрел на него.
– Конь далеко не ушел. – Чародей указал на круг, вытоптанный на повороте вороным. – Стрелы его напугали, но это дикая чаща. Наверняка стоит там, ждет людей. Это сильный конь. Понесет нас обоих.
– Дебрен, нам живой ее с моста не вытащить.
Магун схватил веревку, начал привязывать к колесу.
– Я пущу энергию в снег, – спокойно сказал он. – Будет как в мойне. Прежде чем они сообразят, ты ее притянешь и…
– Тебя убьют.
Он засопел, проверил узел.
– Уже убили. – Только теперь их взгляды встретились. Збрхл сглотнул слюну. – Ничего не говори, я сам знаю: старый, а дурной. Но ничего не поделаешь. Без нее я не смогу… не знаю почему. Так получилось. У меня сердце на мелкие осколки…
– Это пройдет, – очень тихо сказал ротмистр. – Когда у меня Здренка умерла… Если б не дети, я тоже, наверное, бы…
– Но у тебя были дети. У нас – нет.
– Я видел, как они стреляют. Ты не добежишь.
– Добегу. – Дебрен вытащил из бухты второй конец веревки, начал завязывать палаческую петлю. – Она неглубоко лежит. Ты вытянешь. Достаточно будет, если я ее за руку зацеплю.
Он докончил узел. Проверил. Петля затягивалась гладко, даже кисть ребенка не должна выскользнуть.
– Другого способа нет?
Дебрен надеялся, что Збрхл его об этом не спросит. И молился – чтобы спросил.
– Есть, – прошептал он. – То есть… возможно.
Он чувствовал на себе взгляд Збрхла. Изумленный взгляд.
– То есть как? И ты ничего не говоришь?
– Нам видно руку. – Это было у него перед глазами, независимо от того, куда он смотрел. Ее последний образ. Он надеялся, что добежит и сделает все, что надо. Но чтобы дать ей и Збрхлу хоть какой‑то шанс, сразу после этого следовало упасть в снег чуточку дальше. Не оглядываться. Впрочем, он бы все равно мало что увидел. Замедлит заклинаниями кровообращение, загустит кровь, притупит органы чувств. В таком состоянии даже с двумя‑тремя стрелами в теле он сумеет пробежать несколько десятков шагов. Но глаза наверняка подведут. Придется следить затем, чтобы не ослепнуть раньше, чем он доберется до ее руки.
– Ну и? – поторопил Збрхл.
– Только руку и ничего больше, – пояснил он. – Я не знаю, как она лежит. А в руку стрелять не стоит. Рука поднята высоко, кровь впитается в снег.
– Ты хочешь ее убить? – Голос Збрхла сделался жестким. – Чтобы ее никто?.. Если не твоя, так и ничья?
– Я не хочу ее убивать, – спокойно пояснил Дебрен. – Помнишь ворожейку?.. Ну, Цедрих и кудабейка… Помнишь? Мост должен развалиться от княжеской крови. Излившейся из глубины тела.
– Из‑под сердца. – Это запомнили оба. – Дерьмо и вонь… Ты прав. Княжна, вдобавок бельницкая. Все десять условий, девственница… Но погоди, Дебрен, погоди… Она ведь жена Выборина. Вроде бы родня, но кровь…
– Я ей не верю. – Чародей на мгновение опустил веки, потом снова взглянул ротмистру в глаза. – Ты сможешь, Збрхл? Ты смог бы выстрелить?
– Да ты никак разума лишился?
– Скорее всего и так никто из нас не выживет. А без моста по крайней мере Петунка уцелеет…
– Она ради меня сюда пришла. – Збрхл был бледен как труп. – Потому что правило ГЗМ… а она не хотела… Она жизнь отдаст за меня, за Петунку, за тебя… И я должен в нее из арбалета?..
– Выстрелишь? – Дебрен был собран, как всегда, когда черпал силу из огня. Это помогало сохранить спокойствие.
– Ничего оно не стоит, такое супружество. Может, ее и именуют княжной, но кровь, наконец закон…
– Я ей не верю, – повторил Дебрен. – Помнишь, что она говорила о ребенке Серославы? Выборине, как мы установили методом дедукции. Именно Выборин… Когда Петунка первый раз о магических метелях упоминала, то говорила, что тогда охотились на ведьму, которая ребенка украла. Ты слышал, чтобы ведьмы мальчиков воровали? – Збрхл молчал, глядя на него расширенными глазами. – Они девочку искали. Твой отец погиб, потому что тоже, как дед и Кургузый, на бабу нарвался.
– Бабу?
– Ты помнишь, что она Петунке сказала? «Я б еще одного Збрхла убила. Пеленкой». Понимаешь? – Збрхл, кажется, понимал. Он молчал, явно потрясенный. – В Бельнице существует любопытная традиция. Бабы там то и дело за короной охотятся. Не важно, с толком ли или без. Но они имеют вес в политике. Дорма, Амма, даже Ледошка… Посмотри на Петунку. У нее все признаки чистокровной княжны. Подсыпь такой гороху под тюфяк, и она утром вся в синяках встанет. А Ленда… Черт побери, даже Йежин углядел в ней сестринскую схожесть. Он, я, ты… Ленда с самого начала, может, и в шутку, но чужую женщину сестрой называет. Збрхл, ты помнишь, что Дамструна предсказала Гвадрику?
– Ну… что сын величия добьется.
– Не сын. Ребенок. Не названный по имени и даже непонятно, какого пола. Ребенок. Княжеский, но рожденный при демократии. Подумай: как прореагировало бы демократическое правительство, зная о таком прогнозе?
– А хрен его знает. Демократические правительства отличаются тем, что ухитряются самой лучшей ворожейке по заду дать. То, что ты говоришь, Дебрен, ничего не доказывает.
– Не знаю, от кого Серослава ее спасала. Знаю, что сейчас тощая Бельница рискует вступить в конфликт с разжиревшей Телепортганзой ради того, чтобы поймать невинную супругу кастрированного князя. – Он дал ротмистру немного времени подумать. – Все вместе это не сходится. Она нас обманывает. Помнишь, что ты говорил о Гарроле и Претокаре? Что правители частенько поддерживают себя гормонами, поэтому их жены нередко рожают близнецов. Об этом предпочитают не говорить – вопрос довольно нескромный, – но по правде говоря, такая процедура на Западе, при демократии, весьма распространилась… У нас, может, не очень, но в Совро, Восьмиграде… Демократы частенько умерщвляли новорожденных, которые могли бы претендовать на престол. Поэтому самые бойкие кандидаты в отцы заботились о том, чтобы произвести близнецов и заполучить доверенную акушерку. Рождались двое, мир узнавал об одном, а первородный – обычно мальчик – воспитывался в тайне. Того, кто похуже – в основном девочек, – списывали в расход. Часто мать, чтобы себе боли не причинять, такому грудь не давала. Малыша воспитывала кормилица. С глаз долой – из сердца вон. Отравят, задушат… не так больно будет.
– Что ты несешь? Родители, собственного ребенка?
– Владыки, Збрхл, владыки. Нравственность выглядит иначе, когда смотришь с высоты трона. К тому же я не говорю, что все… Но многие. После Осени Королей, когда пришло время возвращать феодализм, у магов появилась масса работы с установлением, кто из претендентов берет начало из более первородной линии. Потому что и демократы охамели. Бывало, что глуповатую близняшку или предназначенную на отстрел девочку сознательно оставляли в живых. И случалось, паренек погибал по приказу собственной родни только потому, что начинал подрастать бодрым и здоровым, блокируя дорогу к трону более подходящему брату. Подумай: а что, если Ленда и Выборин – брат и сестра, если именно ее Серослава первой у матери из лона приняла… И если даже первородным был Выборин, то неизвестно, к которому из близнецов относилось пророчество Дамструны. В обоих случаях у Гвадрика были бы минимальные шансы заполучить трон. Никто не поддержит кандидата, зная, что его дети станут драться за наследство.
– Логично, – согласился Збрхл. – Но где доказательства?
– Нету, – пробурчал Дебрен, заглядывая под фуру. Лучники совещались, перекликались, что‑то, кажется, происходило. Но скорее всего ничего важного: стрелы не посвистывали, никто не высунул носа из‑за укрытия. – Только предположения. Возьмем Серославу. Она твоему отцу в бою громами помогла. Обычная колдунья не станет конский лоб молнией прижигать. Их не сжигали бы на кострах, если б они умели и хотели бороться. Значит, она не обычная колдунья, а мастер. А ведь она рисковала и умерла в узилище из‑за того мальца. Зачем, если это был Выборин? Бельница не Совро, здесь князей не убивали. Вроде бы было пророчество Дамструны, но такая ворожба – как раз охранная грамота, гарантирующая неприкосновенность. Кто станет спорить с судьбой? Коррумпированный демократ?
– За ней гнались.
– Но вряд ли хотели убить младенца. Она осталась в живых. Думаю, для того, чтобы за ребенком присматривать. В башне. А значит, это не Выборин. В башнях наследников престола не держат. Даже Гвадрика – и того всего лишь в монастырь заточили. Ну и поднос…
– Поднос?
– Тот, который Серослава соскребать не давала. В десять раз дороже золотого. Если я прав, то никакой это был не поднос, а вогнутое зеркало. Сильный чародей, занимающийся медициной, может с его помощью проделать операцию. К примеру, на сердце. Не вскрывая пациента.
– На сердце?
– Или, скажем, на матке. Для манипуляций с зачатием и беременностью лучшего инструмента не найти.
На другом берегу старший десятник Врахта что‑то крикнул. Дебрен снова выглянул из‑за заслона – и снова ничего не заметил.
– Зеркало, – проворчал Збрхл. – И где ж тут Ленда?
– В башне, – спокойно сказал Дебрен.
– Э?
– Подумай, Девичья башня – особая тюрьма для особых узников. Князева прабабка пишет кровью на стене, что извечный враг оттрахал ее внебрачно, а она испытала блаженство, вместо того чтобы от позора умереть. Рядом старые, ценные собрания книг. Дневник Мрачной Валь, в котором девица Ленда находит гравюру с изображением Большого Разумного Попугая. Повторяю, дневник. Самые тайные, самые личные записи. А Мрачную Валь Ленда в одном ряду с Дормой, Аммой и Ледошкой перечислила.
– Потому что она княжна, – пожал плечами Збрхл. – Я слышал о ней. Вроде бы крепкая была сука.
– Оскорррбитеррь. Яррровидовну Куррой Четверрроногой!
Они обернулись, как по команде. Слишком поздно: Дроп, хоть и пользовался исключительно лапками, передвигался на удивление быстро. Промчался под фурой и оказался перед ними.
– Ты оскорррбирр добррродетеррьницу рррода! – проскрипел он Збрхлу в лицо. – Курррация и ррристаррище!
– Чего‑чего? – заморгал ротмистр.
– Он тебя вызывает, – пояснил Дебрен, протягивая и тут же снова отводя руку. Ему не надо было ощупывать крыло, чтобы понять, почему оно бессильно повисло. – Когда у него кость срастется…
– Отхватил? – Збрхл, мало обеспокоенный перспективой поединка, сочувственно покачал головой. – Но бегать ты, вижу, в состоянии. Это хорошо. Беги к Петунке и скажи…
– Ррренда? – прервал его Дроп. – Спасена?
Сломанное крыло покрывали красные сосульки замерзшей крови, попугай весь был усыпан снегом. Голова тоже была в крови, а взгляд не вполне нормальный. Было ясно, что досталось не только крылу.
– Добродетельница? – Дебрен наклонился, глянул птице в глаза. – Дроп, кончай выпендриваться. Ленду засыпало. Если я буду знать, возможно, еще что‑нибудь удастся… Она княжна, да? – Попугай замялся, но почти сразу кивнул. – По крови? По прямой линии или?..
– По наипрррямейшей. Пррравдивейшая корррорревна. Гвадрррик норрь, вторрростепенная ветвь, узурррпаторр. Рренда перрвейшая из перррвых. Кррровь ценности рррубинов…
– Что он несет? – не понял Збрхл. – Ничего не…
– Царственная кровь? – проигнорировал его Дебрен.
– Экстррремаррьно.
Магун попятился, оперся спиной о колесо. На мгновение прикрыл глаза. Он не хотел, чтобы они увидели слезы.
– Ничего, дерьмо и вонь, не понимаю, Дебрен, эта Валь…
– Княжна, – сказал Дебрен, не открывая глаз. – Первых встречных к дневникам княжон не допускают. К порнографическим поэмам развратных княжон – тоже. И не запирают в Девичью башню. Не понимаешь? Их обеих там держали. Серославу и Ленду.
– Прррравдоподобно, – поддержал его Дроп.
Что‑то тяжелое легло Дебрену на бедро. Он открыл глаза.
– Возможно, вы правы, – прошептал Збрхл. – И ее кровь действительно… Но я в нее стрелять не стану. Если сможешь…
Дебрен поднял арбалет, снова сунул в руки ротмистру.
– Я и в овин‑то не попаду.
– В Рррренду? – Дроп взъерошился, чуть не подпрыгнул от возмущения. – Сдуррррерри?!
– Он прав. – Збрхл отложил оружие, отодвинулся, как от змеи. – Фура сгорит, тогда мы за конским трупом заляжем. В конце концов им надоест. Они нападут. Либо уйдут. Они понимают, что мы ничего не можем сделать. Морвацкий мост обухом не перешибешь…
– Она задохнется, – остановил его Дебрен. – Или замерзнет. Она вся мокрая от пота. Прежде чем фура сгорит, ее уже не будет. Ее кровь на мосту – самый лучший выход.
– Зррррачки выдерррру! – заверещал Дроп. – Прррикончу!
– Тогда бери и стреляй, – пожал плечами Збрхл. – Потому что я скорее сам у себя зрачки выдеру, чем в Ленду…
– Ты не понимаешь. Кто‑то должен вцепиться в веревку. Если мост не признает ее княжной или ворожейка Цедриху глупостей набрехала, тогда для того, чтобы ее притянуть. Если это соответствует условиям… чтобы не свалилась в пропасть, когда пролет рухнет. Так или иначе, один из нас должен добежать. Ты едва ходишь. А я стрелять не умею. Ты сильнее, вытащишь ее из‑под снега. Я даже если б смог вытащить, не попаду куда надо. Ну и ты, пожалуй, не сможешь испарить снег, а пар нам понадобится. Сломанный мост задержит погоню, но не остановит стрелы.
Он говорил дельно и, что еще важнее, – со смыслом. Збрхл был солдатом и привык подчиняться аргументам.
Дроп не подчинился.
– Капррю крррови прррорривать запррррещаю, – бросил он угрюмо, залезая под фуру и вставая между ними и Лендой.
– Подумай как следует, – пожал плечами магун.
– Оборррона рррода Рренды обусрровррена тррррадицией рррода Дррропа, – пояснил попугай. – Нет аррьтерррнативы.
– Збрхл будет целиться в ногу.
– Запрррещаю.
– Погоди, Дебрен. – Ротмистр посмурнел еще больше. – Если уж к ворожейке серьезно отнестись… Кровь должна быть из‑под сердца. Из глубин внутренностей. Обычная может не сработать. Она была ранена в плечо. И ничего.
Чародей довольно долго молчал. Попугай вылез из‑под фуры. Перебрался к ним. Неудивительно: дно фуры горело, сверху капала смола.
– Если мост не рухнет, никто из нас живым не уйдет. Они догонят. – Магун зажмурился, потом открыл глаза и безжизненно посмотрел на Збрхла. – Целься в живот. – Ротмистр молча осенил себя знаком колеса от лба до груди. И заметно побледнел. – Может, выживет. Она постоянно твердила, что на ней раны как на собаке заживают. Лучше малый шанс, чем…
Дроп вскочил, отчаянным взмахом обеих крыльев – сломанного тоже – взвился на локоть вверх. И упал. Прямо на арбалет.
Наконечник переломленной стрелы легко пронзил Дебрену бедро. Польза от слишком широкой формы острия была та, что вторую ногу всего лишь забрызгало кровью. Болт бы пробил и вторую ногу.
Никто не шелохнулся. Збрхл замер от изумления. Дебрен – частично от потрясения, частично потому, что творил заклинание. Дроп – потому что потерял сознание. Из‑под перьев показался обломок кости.
Кровь расползлась дюжиной щупалец на две стопы вокруг и этим ограничилась. Со сгущением было еще не очень хорошо, но заклинание, сужающее сосуды, начало действовать. Ротмистр тем временем опомнился, отрезал кусок вожжи и перетянул Дебрену простреленное бедро.
Потом они сидели молча и неподвижно.
– Они ее убьют. Я иду, – сказал наконец Дебрен, попытавшись встать.
Голова закружилась не слишком сильно, но Збрхл положил ему палец на колено здоровой ноги, и этого оказалось достаточно – встать он не смог.
Дроп пошевелился. Приоткрыл глаза. Тут же вознамерился вскочить и сбежать под фуру, но рука чародея пригвоздила его к брусчатке.
– Завистник! – заскрежетала перепуганная птица.
– Дебрен, он только… – Збрхл схватил магуна за руку, но вторую руку удержать не успел. Сложенные в щепотку пальцы коснулись сломанного крыла, сверкнул голубой огонек. – Оставь его! Все равно ничего из этого не получится…
Он умолк. Дроп не корчился от боли, не пытался вырваться из рук истязателя. Он лежал, склонив голову набок, и посматривал на ползущие по перьям светлячки. Попугай казался изумленным.
Дебрен мягко, но решительно высвободил запястье. Обхватил обеими руками тельце птицы, мысленно произнес нужную формулу. Потом отодвинулся, оперся о круп мертвого коня. В глазах у него стояла та же неуверенность, что и у остальных.
– Он хотел как лучше. – Збрхл на всякий случай взял попугая, переложил позади себя. – Мозги у него куриные, но…
– Дроп, – отмахнулся от ротмистра Дебрен, – ты добежал сюда. Я знаю, что ты сумеешь добежать и до Ленды.
– Прррошла борррь. – Попугай приподнял сломанное крыло, недоверчиво покачал им.
– Ничего особенного. Блокада и немного магии для улучшения кровообращения. – Дебрен потянул руку к концу веревки с петлей. – У тебя прибавится сил, но надо быть осторожным. Если они попадут…
– Ты хочешь послать его? – понял Збрхл.
Птица встала и, не колеблясь, двинулась к чародею. Остановили ее только слова Дебрена.
– Ты должен пустить ей кровь, Дроп.
Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.
– Нерррреаррьно, – тихо сказал попугай.
– Должен. Или мы, или этот мост…
– Неррреаррьно, – жалостливо глянул на него Дроп. – Рррранить Рренду? Смеррррть.
– Легонько ранить, – опередил Дебрена ротмистр. Он не был во всем полностью уверен, но, не видя других возможностей, сразу же ухватился за эту. – Не бойся. Девка – тертый калач, ее и стадо петухов не доконает, что уж говорить…
– Смеррррть Дроппппа, – пояснила птица. – Я умрррру. Серррдце. Старрродавняя чаррра. Безгррраничная верррность. – Он заскрипел клювом в бессильной злобе. – Черррртов Яррровид! Безаррьтерррнативное огрраничение.
– Он приказал наложить блокировку? – догадался Збрхл. – Тому посланцу, который потом с юным Доморцем стакнулся? – Дроп кивнул. – Ну‑ну… я слышал о заклинаниях, которые принуждают к лояльности. Но чтобы так… Не преувеличивай, парень. Легкая царапина ни одного из вас…
– Царррапины достаточно. Пррреднамерррреность умеррртвит Дрропа. – Птица наклонилась. Помогая клювом и одной лапкой, перевесила себе на шею конец веревки с петлей… – Что деррать… Попрррробую.
Збрхл приподнялся, выстрелил. На этот раз спровоцировал он только одного, но когда повторил, над их головами пролетели уже четыре стрелы.
– Не спеши, – инструктировал попугая Дебрен. – Сначала – петлю на руку, потом копни под ней. Надо приоткрыть участок брусчатки, иначе кровь впитается в снег. – Он расстегнул кафтан, подтянул рубашку, несколько мгновений колебался, водя пальцем по животу. Наконец указал место. – Сюда… Если крови окажется слишком мало, то глубже будет сосуд.
– Готовьтесь, – просипел Збрхл. Ворот у него в руках вращался как сумасшедший. Если стрелять быстро и подряд, на той стороне никто не станет задавать себе вопросы. – Дебрен, если б какую‑нибудь небольшую молнийку… то правее, лады? – Он уложил сломанную стрелу в желоб, повернулся, придвинулся к краю фуры. Давай!
Дело пошло лучше, чем ожидал Дебрен. Их стрела в полете разминулась с двумя летящими с противоположной стороны. Солдаты явно ждали. Две следующие сорвались с тетивы, когда Збрхл нырнул за фуру, уходя от первых двух. Пятая выпала у лучника из рук, когда не слишком опасный, но внешне эффективный пирошарик внезапно ударил в прикрывающий стрелка древесный ствол.
Дроп слегка замешкался, да и потом, груженный тяжелой, волочащейся по брусчатке веревкой, бежал удручающе медленно, однако неожиданность свое сделала. Прежде чем сосед Врахты крикнул «Петух!», птица уже была на полпути. Далеко. Сразу после этого Дебрен бросил очередной пирошар, перепуганный солдат спрятал голову, и прежде, чем первая стрела помчалась к приближающемуся попугаю, тот исчез из глаз стрелков, прикрытый завалами снега.
Долгое время ничего не происходило. Дебрен, лежа на животе, пытался понять, что делает Дроп, Ему удалось высмотреть петлю на торчащей из‑под снега руке, но ниже видимость перекрывали брусья и мертвые тела.
Зато он слишком хорошо видел другое.
– Збрхл!
Дебрену даже не пришлось кричать – Врахта сделал это за него.
– У того камня!
Десятник поднял лук, натянул. Направил почти отвесно в небо, застыл на мгновение, вводя небольшую поправку на угол и силу натяжения.
Збрхл лихорадочно заменял сломанную стрелу последним болтом, но десятник был профессионалом и опередил его. Он высвободил тетиву и тут же отложил лук, согнувшись за скалой, из‑за которой выглядывали только глаза.
Стрела надолго исчезла у Дебрена из виду. Он даже подумал было, что навсегда, и когда снежный вал за рукой Ленды вдруг расцветился красным оперением стрелы, магун вздрогнул.
– Хорош! – оценил Врахта. – Туда бейте! Один по верху, второй прикрывай! Спокойно, парни, время у нас есть!
Збрхл не пробовал стрелять. У тех было время, они были внимательны. Он сел, взглянул чародею в глаза.
– Мы показали, где она лежит, – буркнул он. – Чертов бульонщик! Не мог родиться не таким разноцветным?
– Попадут? – Дебрен рискнул: встал и, глядя над языками пламени, попытался определить места падения стрел. Две уже торчали из сугроба. С неба упали четыре, две исчезли бесследно. Снег был утыкан глыбами земли и камнями, но не густо, и острие, не встретившее другой преграды, вероятно, задержалось на пролете моста.
– Береги голову! – крикнул Збрхл, и тут же просвистела стрела. Дебрен послушно присел. – Ее они не видят, но камень‑то, надо думать, видят все. А они точны, и у них шестьсот…
Закончить он не успел.
– Дебррррен! – разорвал тишину отчаянный крик. – Паррра не хватает!
Он упал на живот, заполз под фуру, не обращая внимания на бушующий над головой костер. Огонь мог в любой момент прожечь доски, но надо было лезть. Он сразу же увидел проделанный изнутри туннель в сугробе, припорошенную снегом радугу перьев и – самое главное – золото парика. Лица Ленды он не видел. Дроп прокопал слишком узкий туннель, и у него было и без того много хлопот с собственным дыханием, заслонявшим глаза облачками конденсированной влаги, чтобы хоть на мгновение обманывать себя, что плохо понял.
Он должен видеть ее дыхание. Вскрики гораздо меньшей размером птицы он не только слышал, но и замечал.
– Спасай Рренду! – Язычок пара вырвался из клюва попугая, как из‑под крышки горшка. – Она умиррррает!
Збрхл, ругаясь, поднялся на ноги. Длинная стрела внезапно материализовалась в поле зрения, ударила в щитоподобный камень, высекла сноп искр, упала рядом с Дропом. Попугай дернулся, выполз из снежной норы, волоча за собой сломанное крыло и парик Ленды. Собачка арбалета щелкнула, последний болт с радостным свистом помчался к цели.
Что‑то мягко и влажно ударило сзади. Впереди приоткрытая голова девушки пряталась под самой фантастичной во всем Виплане шапкой: Дроп повалился на нее, прижался, вцепился в шею и виски всеми коготками. В локте от него следующая красноперая стрела задрожала в сугробе, наткнувшись на скрытую под снегом брусчатку.
– Дебрен…
Он повернул голову, заранее зная, что увидит. Голос Збрхла был еле слышен. Гораздо громче ударились о камни колени и локоть ротмистра. Второй локоть не ударился: у Збрхла еще оставалось достаточно сил, чтобы упасть на правый бок, оберегая рану. Стрела торчала из левого.
– Дерьмо и… – Со своего места под фурой Дебрен не мог оценить угол и место попадания. Кажется, высоко, но на пути наконечника могли оказаться и легкое, и даже сердце. – Точно, как… Не иначе как предназначение.
Необходимо выбраться из‑под фуры, что‑то сделать. Он не мог. Кургузый, потом дед, затем отец… Ленда пожертвовала жизнью, но и это не помогло. Голова, зад, а теперь…
– Дроп! – Он отвернулся – не мог смотреть, как умирает очередной Збрхл. – Пусти ей кровь! Быстрее!
Птица лишь крепче прижалась к голове девушки. Прикрыла своим телом, но, глядя на падающие с неба стрелы, нельзя было обманывать себя: большинство из тех, что попадут, пробьют насквозь и птицу, и череп Ленды. Стрелы падали уже всего лишь в стопах от девушки, и было ясно, что задолго до того, как в небо отправится шестисотая, Ленда превратится в груду мертвого мяса с прибитым к голове трупом попугая. Раненному в руку солдату, скрытому за остатками фуры, не было нужды ни выкапывать очередные пучки стрел, ни вмешиваться в бой. Но, разумеется, он вмешался.
Когда чародей увидел его снова, он полз посредине покрывающей мост осыпи. Точнее, полз большой прямоугольный щит. Солдата, проваливающегося в сыпучий снег, видно не было. Он передвигался с трудом, но еще труднее было бы его задержать: погружаясь по пояс в сугробы, он становился ниже ростом и мог прикрываться наклонно установленным щитом.
Тяжелый арбалет, такой, как у Збрхла, мог расправиться с осадным щитом, но не при таком угле. Что, впрочем, не имело значения: болты кончились.
– Дроп!
– Неррреарррьно, – ответила птица, прижимаясь к голове девушки с усердием нетопыря. – Прррости!
Дебрен выжал из мозга остатки свободной энергии, схватил лежащий около колеса серп и, воспользовавшись его ручкой как волшебной палочкой, послал молнию. От серпа отвалилось острие. Щит от удара развернулся, заехал солдату по уху. Отразившийся от лат разряд пошел в небо, щитоносец вылез, приоткрыв на мгновение половину тела, но некому было воспользоваться случаем. Дебрен – даже будь у него под рукой арбалет – не смог бы стрелять: ручка серпа разлетелась у него в руке с такой силой, что парализовала до плеча. Боль и усилие на какое‑то время ослепили его.
– Дебрен… хватит, – услышал он слабый голос Збрхла. – Так мы ей ничем не… Все, что было можно, ты уже… Зови их… Врахта… сдержит слово, довезет ее живой до города. Пожалуй, лучше…
– Мы половину деревни перебили. – Тьма перед глазами распадалась на клочья, вращающиеся как сумасшедшие, но по крайней мере перемежающиеся с серым. – А из взрослых так наверняка…
– Ему… платит не деревня.
– Сам он тоже половину людей потерял.
Дебрена мутило. К счастью, желудок был пуст.
– Он такой же, как я. Наемник. Нам не делает чести… раненую бабу добивать. Петунка на князя замахнулась, а не на глупый мост. Но ведь и ее тоже никто даже… башмаком. Дебрен! Ты себя хорошо чувствуешь?
Не соображая, что делает, Дебрен задом выполз из‑под фуры. И, похоже, восстановил зрение. Уверен он не был. Кажется, он запомнил бледное, стянутое болью и беспокойством лицо ротмистра. Впрочем, возможно, и нет.
– Ты что‑то сказал? – пробормотал он.
Даже если Збрхл и ответил, ни один звук не пробился в его сознание. В голове звучал другой, женский голос.
«Я везла его на санках… И все время думала, как все это сказать. Мы вместе планировали, я не выбила это у него из головы, а теперь… У меня ни царапины, а он…»
Те двое проиграли проклятию. Теперь проиграть должны они. История повторяется.
Тогда почему? Почему он слышал Петунку? Глазами воображения он видел, как, пошатываясь, в куцей зеленой юбке, не задевающей во время охоты за ветки, окровавленная, вся в соплях, она тащит Цедриха.
Чума и мор! Это тоже ее слова. Он должен думать о Ленде. На той стороне не было бельничан, чудо одиннадцатилетней давности повториться не могло.
«У них были лучники, но никто стрелы не выпустил. И когда пехота двинулась, тоже никто… неудивительно. Баба, течет из нее все, что только можно: слезы, сопли, кровь…»
Врахта и его люди не жалеют стрел, а солдат со щитом уже очухался и ползет дальше. Чтобы убить. Второго чуда на мосту Мешторгазия не будет. Не хватило…
«…ворожейка толковала о княжеской крови, пролитой на мост из глубины внутренностей, из‑под сердца».
Петунка не выполнила условий. Крови Ленды никто попросту не успеет пролить. Дроп не в состоянии. Збрхл не может стрелять, он, Дебрен, и в овин не попадет. А вот в нее как раз, наверное, попал бы. В самую середину головы, в сердце, а может, в аорту. Он был почти уверен, что именно туда.
Збрхл прав. Он сделал для Ленды все, что мог. Разум подсказывал ему, что надо сдаться, положиться на судьбу и милость грабогорского суда. Уйдет время на дорогу, испытание горохом, да и на процесс тоже. Может, подвернется оказия… Ей не сделают ничего хуже, чем может в любой момент сделать любая из стрел, а за три‑то бусинки уж наверняка без всякого «может» это сделает меч щитоносца. Судьба, которая хуже смерти, ей не уготована. У нее есть пояс. Она свято верила в то, что не переживет силовой попытки снять его, и Дебрен запросто заразился этой верой. Она не была покорной овечкой, наверняка знала, что говорит.
Она прекрасна. Никто без причин не убивает прекрасных девушек. Как хорошо, что она до конца, даже взяв бердыш и отправившись на собственную казнь, осталась женщиной, что пришла сюда в парике и кургузом, слегка неприличном платье. Таких мужчинам убивать труднее. Если б она выбрала штаны… В бой ходят в штанах. Даже Петунка тогда, одиннадцать лет назад…
«Хотела в штанах, но… Не знаю, зачем это тебе, но изволь: я в юбке побежала. Такой зеленой, в которой с высокими башмаками на охоту хожу».
Погоди! Почему в такой момент ему в голову лезет какая‑то чертова юбка? В случае Ленды отсутствие штанов имело смысл: она боролась за каждое мгновение, хотела быть уверена, что успеет трижды обежать вокруг трактира, прежде чем грифон или кто‑нибудь из его приспешников ей помешают. Но одежда Петунки? Они скоро умрут, а он…
Умрут. Как Цедрих. И как в мыслях должна была умирать одиннадцать лет назад Петунка. Ворожба ворожбой, но ведь она тогда была старше, чем Ленда сейчас, несла на плечах бремя опыта, который многих убил бы трижды. Мудрая, рассудительная женщина. И однако…
«Но я, дурная баба, переодевалась!»
Погоди…
«Ослабела немного. Слишком поздно на мост собралась».
Не успела. Прибежала точно так‑, как Дебрен: слишком поздно, чтобы спасать, слишком рано, чтобы стать свидетелем кошмара. Запомнить навсегда, как мало недоставало.
Потому что она переодевалась. Несмотря на болезнь.
«Ослабела немного».
Погоди. Она была больна, бежала бороться и наверняка умирать. Если человек в последний момент меняет штаны на юбку… Вдобавок кургузую, охотничью, не очень подходящую, чтобы красоваться в ней перед сотнями мужчин… Нет, что‑то тут не так. Женщины иногда поступают странно, им случается делать непонятное, но Петунка…
«…ни царапины, а он…»
Ведь она не обманывала, когда он спрашивал о том дне.
«Тебя интересует кровь? Я пролила кровь. Ну и что? Какое это имеет отношение к Ленде?»
К Ленде – почти никакого, но судьба ее и Збрхла, их общая судьба зависела от честного ответа. Значит, она не солгала. Впрочем, она уже раньше говорила о своей крови, пролитой на мосту.
«Баба, течет из нее все, что только можно: слезы, сопли, кровь…»
– Дебрен! – Он почувствовал нажатие пальцев на локте. Збрхлу приходилось шевелить левой рукой, больной, чтобы не упасть. – Зови Врахту. Ничего ты… не сделаешь.
Петунка тоже не смогла. Она была всего лишь женщиной.
Наконец он понял! Где‑то на границе подсознания проклюнулся ответ на вопрос, который Дебрен не решался задать себе напрямую.
Да, у них еще были шансы. Потому что обе – и Петунка, и Ленда – женщины. И могли совершить чудо, которое по скупости природы не могли совершить мужчины.
– Дроп! – Он почти взвыл, щукой метнувшись под фуру. – Подлезай под нее, немедленно!
Птица, пораженная силой крика, подняла голову. Сзади, всего в десяти саженях, выглянула из‑за щита половина человеческой головы. Врахта, инстинктом старого служаки учуяв перелом в битве, рискнул подняться на ноги, высунулся из‑за скалы до застежки пояса.
– Неррреаррьно! – заскрипел попугай ломким от горя голосом. – Ррразрррыв кожи, неррреаррьно!
Да, это‑то Дебрен уже знал. К счастью, Бог родился мужчиной. И у него не было причин разрешать эту проблему более прилично.
– Влазь! Между бедрами! И вытащи портянку!
Портянки вовсе не обязательно засовывают в башмак.
Дроп заколебался, но исчез в снегу быстрее, чем Збрхл понял, в чем дело.
– Не надо… белого флага. Просто… крикни.
Дебрен, подгоняемый надеждой, выжал из себя остатки силы и пальцем левой руки послал в щитоносца пирошар. Шар эффектно взорвался над головой солдата, не причинив вреда, но заставив его присесть, замереть надолго. Они выиграли немного времени.
С неба свалились три новые стрелы. Уже целая клумба красных цветов окружала Ленду. Ни один не касался стальным корнем ее тела, но если б судьба справедливо распределяла места попаданий, одна из нескольких очередных стрел должна была угодить в противоестественно пустой центр круга. Оставались уже не бусинки, а мгновения.
– Скорее, Дроп!
Капля горящей смолы пробилась сквозь рукав, обожгла. Это было хорошо, потому что, когда сверху рухнула четверть бортика, Дебрен уже помнил об огне. Успел даже подумать, что лежа здесь, под фурой, они, быть может, совершают ошибку. Исправить ее он уже не успел.
– Изви…
Последние звуки извинений Дропа утонули в гуле разрывающегося сухого кладочного раствора. Камень величиной с сундук взлетел в небо со страшной скоростью. Однако Дебрена не успели ужаснуть ни маленькая беспомощная птица, замершая в стопе от цели, ни громадные камни, падающие на Ленду и заменяющие красноперые стрелы. Потому что его мгновенно привели в ужас остатки досок, свалившиеся у него перед лицом и тут же подпалившие веревку. Ту, на конце которой…
Он выскочил из‑под телеги на четвереньках. Край капюшона тлел, справа от замершего в изумлении щитоносца вырастал столб ледяной воды, слева с грохотом вырывался из пролета второй замковый камень. Мост дрожал; зловещий низкий шум нарастал в его чреве.
– Дерьмо и… – Збрхл сумел проговорить это почти нормальным голосом. – Хватай ее!
Следующие три камня – из них один с воющим щитоносцем на хребте – выскочили из‑под снега.
«Кровь правильная , – загудело у Дебрена в голове. – Набор условий исчерпан. Справедливость вос …»
Очередное щупальце воды угодило в укрытие мозговика. Сквозь дым, пыль и брызги липкой жидкости Дебрен увидел вертящийся в полете проржавевший сундук, из которого выливалась святая вода и вытекали желтоватые испарения. Мешторгазий не пожалел мыслящей субстанции, и хотя возраст, а теперь и обогащенная нейтрализаторами магии святая вода взяли свое, мозговик, даже погибая, выполнял волю творца. Дебрен не мог бы этого доказать, но в том, что крышка сундука внезапно открылась, скорее всего не было ничего случайного.
Сундук упал на щитоподобный камень сразу за головой Ленды. Если б не открывшаяся крышка, посланная в небо стрела попала бы не в нее, а двумя стопами ниже – в шею девушки.
Дебрен перескочил через лужу огня и навалился животом на еще нетронутый участок веревки. В этот момент по разрушенному пролету разбежалась паутина трещин, и под аккомпанемент оглушительного грохота огромная каменная арка, удерживаемая застывшим кладочным раствором, начала разваливаться. Очень своевременно.
Из дыр, оставшихся от выломанных замковых камней, не столько вытекали, сколько вываливались пузыри желеобразного вещества, а с неба валил снег. Чары переставали действовать.
Несколько мгновений Дебрен лежал, наматывая веревку на кисть наполовину бездействующей руки, и беспомощно смотрел на выбегающих из укрытия солдат. Щитоносец на пару с замковым камнем полетел в пропасть, те, что были справа, убегали не оглядываясь, но Врахта и его окружение кинулись к мосту.
Если у мозговика не хватит сил… Мост, получивший мощный удар в слабую по природе подбрюшину, уже шел трещинами вдоль и поперек, но мог бы так продержаться еще и двести лет, если какой‑нибудь кретин не затащит на пролет хорошо нагруженную телегу.
Желе, языки которого пробились на наружную сторону пролета, мгновенно возвращалось к своему первоначальному состоянию. Потоки воды, освобожденной от действия проклятия, рвались во все стороны, смывали снег, бурно устремлялись в пропасть, прихватывая на пути даже очень крупные камни. Покрывающие мост двухсаженные сугробы таяли на глазах, словно брошенные на гигантскую раскаленную сковороду. Врахта, бегущий с луком у бедра и стрелой на тетиве, еще не видел Ленду. Но в любой момент…
– Конец Дррропу! – прорвался сквозь грохот приглушенный, как бы идущий из‑под земли крик. – Хрррани Ррренду!
Дебрен пытался. Он приподнялся на колени и начал тянуть изо всех сил, но слишком слабо.
Самый могучий поток воды ринулся ему навстречу как раз из‑под живота девушки. Вода мгновенно вымыла снег из‑под нее и над ней, обнажив неподвижное тело. Округлый, похожий на щит толщиной в стопу камень осунулся и с чудовищной, разрывающей душу медлительностью втиснулся выщербленным краем туда, где спина Ленды переходила в бугорки ягодиц. Дебрену казалось, что он слышит хруст ломающихся позвонков, мягкое клацанье разрываемых внутренностей, бульканье крови, перемешивающейся в брюшной полости с содержимым кишечника.
Он уже не тянул веревку. Можно оторвать ей руку, но все равно не вызволить тело из каменных челюстей, стиснувших талию. С одной стороны – неподвижная челюсть моста, с другой – эта круглая мерзость, с черепашьей скоростью неудержимо опускающаяся все ниже по мере того, как вода выполаскивала песчаную и щебенчатую часть завала.
У него не было арбалета, из которого можно было выстрелить в центр перекосившегося парика. У него не было сил, чтобы убить Ленду молнией. Он мог только стоять на коленях и смотреть, как она гибнет, дюйм за дюймом сминаемая каменной глыбой.
Он молил судьбу, чтобы Ленда не пришла в себя.
И чтобы Врахта пристрелил его, покончив с этим кошмаром.
Десятник, кажется, даже пытался. Однако поднятый кверху лук расплылся за облаком бьющего из Ленды пара. Дебрен успел заметить голубоватый отсвет там, где каменная плита пыталась раздавить тело, и языки пламени, очерчивающие талию девушки справа и слева. Прежде чем он сообразил, в чем дело, каменные челюсти раскрылись в ленивом зевке.
Только падая на живот от резкого рывка веревки, он понял, что происходит.
Мост треснул. На этот раз окончательно.
Обе половины арки, высекая одна из другой не просто искры, а целые снопы огней, наклонились к середине и рухнули в пропасть. Южная – вместе с Лендой.
Дебрен принялся тянуть веревку как сумасшедший. На этот раз он успел. Сопротивление нарастало постепенно, и веревка начала сокращаться даже прежде, чем резкий рывок дал знать, что тело девушки перестало сползать по пролету и повисло окончательно. Он уже стоял на коленях, но тут снова бросился на живот. Однако к пропасти его не поволокло.
Хорошо. Значит, сланцевая плита помчалась дальше, ни на мгновение не оказавшись между ним и Лендой. Впрочем, особых надежд он не питал – их было ровно столько, чтобы не броситься головой вниз вслед за девушкой, – но, начав выбирать веревку, он по крайней мере пришел в себя.
И тут же увидел Врахту. Десятник, осторожно ступая по покрывающей северную опору мешанине снега, камней, трупов и искореженных деревьев, медленно приближался к только что образовавшемуся краю пропасти. Лук, как и пристало разумному человеку, он сжимал левой рукой, держа правую в готовности на тот случай, если очередной участок местности вознамерится рухнуть в глубину.
Дебрену было легче: по его стороне лавина не прошла. Достаточно только встать и, слегка наклонившись к югу, чтобы уравновесить собственной тяжестью тяжесть Ленды, двинуться к выщербленному краю опоры.
Ему приходилось помогать себе наклонами корпуса – этому он научился у междуморских рыбаков. Правая рука никуда не годилась. Чертов серп! К счастью, брусчатка не обледенела, а ноги, несмотря на боль, действовали неплохо. Он шел, поворачиваясь вокруг оси и наподобие колодезного барабана наматывая на живот и бедра излишки веревки.
Постепенно веревка начала душить его, но если забыть о том, что он был все ближе к краю, она, пожалуй, раза два сохранила ему жизнь. Стоящий сзади подчиненный Врахты – последний оставшийся в живых солдат – вначале застыл от изумления, пытаясь уразуметь смысл удивительных фокусов Дебрена, а когда наконец понял и выстрелил, тело магуна в некоторых местах оказалось обмотанным тремя слоями толстой веревки.
Наконечник стрелы увяз как раз в одном из таких мест, в каких‑нибудь двух пальцах от почки. Чародей на мгновение застыл, но поскольку удар пришелся по более ранним виткам и веревка по‑прежнему хорошо держалась на теле, проделал очередной оборот и очередной маленький шажок.
– Жди, когда прикажу, дурень! – гавкнул десятник, который наконец‑то добрался до того места, откуда уже можно было увидеть дно долины. Он обхватил локтем обрубок балясины – сироты, оставшейся от воинственных перил, – и наклонился над пропастью.
Дебрен не обращал на него внимания. Он был ближе к краю, и дело у него шло все хуже. Сопротивление веревки возрастало, накрученная на тело часть стискивала ребра, затрудняла дыхание. Вдобавок увеличение угла привело к тому, что веревка уже начинала обертываться вокруг ног. У него было слишком мало сил и не хватало дыхания, чтобы вступать в переговоры. Кроме того, он доверял Збрхлу. А Збрхл доверял если не самому Врахте, то его профессионализму.
Две стопы от края пропасти. Достаточно.
Трещины бежали гораздо дальше позади, а он запомнил мост, который видел сбоку, вполне неплохо, чтобы знать, что уже стоит на нависи. Простреленная нога тоже могла подвести. Лучше не рисковать.
Он ухватился за веревку обеими руками, принялся тянуть.
– Почему бы не сделать это одной стрелой? – как бы равнодушно спросил Врахта. Было тихо, кричать не было нужды. – Попаду в тебя, и оба вы свалитесь.
Дебрен присел, прижал коленом выбранный кусок веревки. Не поднимая головы, он глядел вниз, искал конец конопляной плетенки – и не находил. Пролет моста лопнул косо, и нижние части каменного обрубка заслоняли вид.
– Одна тоже кое‑чего стоит, – просопел он.
– Мост – чуточку побольше.
Дебрен вытянул веревку еще на одну стопу. Боже, как тяжело!
– Моста уже нет.
– Факт, – согласился Врахта. – Но обязательства остались.
– Осторожней, господин старший десятник! – крикнул последний его подчиненный. – Это чародей!
– Тише ты, дурень. Сам знаю. Думаешь, почему я время на эту говенную дыру трачу? – Дебрен, который тоже не знал почему, наконец взглянул ему в глаза. – Говорят, приязнь чародея дороже его неприязни. Что вы скажете, господин Дебрен, если я застрелю на месте преступления только непосредственную виновницу? Вы выглядите скверно, а она, – он глянул вниз, – она под нависью болтается. Перетащить будет трудно. Вполне может получиться, что именно девка вас перетянет, а не вы ее. Иначе говоря: может, тем самым я вам жизнь сохраню. Что скажете?
Дебрен приподнял колено, дернул, выбрал следующую стопу конопляной веревки. И тут же полстопы упустил. Правая рука болела все больше.
– Чародеи не любят, – выдохнул он, – когда у них убивают коллег. За меня отомстят. А мы с ней, – он указал подбородком вниз, – одно целое. Или ты убьешь обоих, или я тебя.
Врахта внимательно посмотрел на него. Лук по‑прежнему лежал сбоку, на снегу.
– Ты чародей? – Дебрен кивнул. – Цеховой? – Еще один кивок. – Тогда я не понимаю.
– Чего?
– Мне доводилось служить в гвардии. – Десятник не спускал с него глаз. – Я знаю дворцовые обычаи. Наслушался таких историй, что голова пухнет. Но не слышал, чтобы какая‑нибудь княжна отдала сердце чародею. За смесь магии с властью, насколько мне известно, и короли, и чародеи такие преступные пары преследуют. Потому что это вроде как воду с огнем перемешивать: рано или поздно так бабахнет, что Виплан задрожит. Я верно слышал, господин Дебрен?
– В общих чертах…
– Вроде бы даже тайный договор подписан под патронатом Отца Отцов. Он якобы запрещает не только супружество, но и просто телесное общение, если один из любовников владеет магией, а второй государством.
– Трактат об Ограничении Созидательных Сил, – простонал Дебрен, выдирая у пропасти очередной локоть веревки. – Так и не ратифицированный. Анваши хотели, чтобы их исключили из‑под санкций, потому что их острова уже не вполне Виплан, а Совройский Союз, в свою очередь, твердил, что он – как не признающий пережитков феодализма и управляемый коллегиально…
– Я говорю не о предписаниях, господин Дебрен, а о реальности, – прервал его десятник. И неожиданно умолк, заинтересовавшись чем‑то внизу. Потом заговорил снова, но его взгляд накрепко застрял под нависью сломанного моста. Часть внимания, пожалуй, тоже. – Укокошат вас. Я ж вижу, что она… ну… княжна во всей… э… красе.
– Зубы золотые? – заинтересовался его подчиненный. Потом перевесил лук за спину и осторожно, но быстро направился по завалам к командиру. – Я спущусь, если надо. Такая челюсть может здорово стоить. А она скорее всего кончилась. Чудес не бывает, чтобы тощага из такой беды…
– Не такая уж она тощага, – буркнул Врахта, как‑то уж очень рассеянно, по‑прежнему глядя вниз.
– Нежная нетронутая княжна, – упирался лучник, продолжая идти. – Горох такую синяками покроет, а что уж о падающем мосте говорить? Ей конец, голову дам на отсечение.
– Нетронутая, аж смотреть приятно, – согласился десятник.
Дебрен подозрительно глянул на него, сократил передышку, снова начал выбирать веревку. Застрял почти сразу. Что‑то держало. Хорошо хоть он не использовал всех сил: хватило на то, чтобы шагнуть в сторону и закрепить веревку в какой‑то трещине. Теперь можно было не только подольше передохнуть, но и глянуть вниз. Ему казалось…
Нет, не казалось: со стороны горящей фуры нетвердым шагом, но на собственных ногах – причем только на ногах – приближался Збрхл. Со стрелой, торчащей из бедра, и пятном ожога там, где древко вошло в тело.
Дебрена затошнило. В основном от усилия, боли и потери крови, но частично и от укоров совести. Надо было пожертвовать одной бусинкой, перевязать ему рану какой‑нибудь тряпицей. Огонь бывал эффективней корпии, но заставлять раненого, чтобы он сам себя…
– Долой… луки! – прохрипел ротмистр.
Только тут Дебрен заметил, что оба солдата держат оружие наготове.
Врахта оценил его быстрым взглядом и, не произнеся ни слова, отложил лук. Это хорошо, но Дебрену не понравилось, что десятник тут же глянул вниз. И что взгляд этот никак нельзя было назвать мимолетным. Еще меньше ему понравилось поведение лучника. Правда, солдат лука не отложил, но, кажется, напрочь забыл, что держит его в руке. Он застыл в двух шагах от командира, уставившись в пропасть.
– Что? – буркнул чародей.
Несколько мгновений он глазами воображения видел отражение искалеченного тела в их глазах. Но только мгновений. Они стояли слишком близко. Это не были взгляды, которыми мужчины, даже закаленные воины, смотрят на трупы.
Врахта поднял глаза. И снова ужас на миг стиснул грудь Дебрена: сочувствие, читающееся на изборожденном старыми шрамами лице, как раз вполне соответствовало трупу.
– Успокойся. – В голосе десятника тоже слышалось сочувствие. – Вижу, ноги у нее чудесные, и задок, как раз такие‑то ухитряются разбивать сердца.
– Ты видишь?
Збрхл широким раскачивающимся шагом пьяного матроса подошел к краю пропасти, остановился рядом с Дебреном, схватил веревку около руки чародея.
Врахта пожал плечами.
– Он прожег платье, – пояснил он. – Весь подол вообще‑то отвалился. Черт побери, я служил в Эйлеффе, но о таком паскудстве не слышал. Хотя при широко известной добродетельности марималек тамошнее дамское портняжничество достигло невероятного уровня, преподнося мужьям истинные произведения. Особенно тем, которым кое‑что угрожает.
– Не пялься на задницу, – буркнул Збрхл, успевший слегка потянуть веревку и, кажется, понять, в чем, кроме слабости Дебрена, состоит проблема. – Говори, что видишь.
У Дебрена мелькнула мысль, что ни сердцу Збрхла, ни даже его легким не досталось, но он как‑то не мог этому радоваться, вероятно, предчувствуя, что услышит.
– Оставьте ее в покое, господин чародей, – невесело проговорил десятник. – Все равно не вытянете. Дурные кметы пожалели материала на хорошую веревку. Она составная. Узел в расщелине увяз. Попытайтесь отпустить, но что‑то мне сдается…
Сдавалось ему правильно. Правда, после того, как они отпустили на четверть стопы, натянутая веревка ослабла, но единственное, чего они достигли, это облегчения для рук. Дебрен две бусинки маялся с ней, то натягивая, то отпуская, щелкал, как бичом, и тянул в стороны – бесполезно. В приступе отчаяния он встал на краю пропасти и ударил телекинезом в самый нижний из видимых участков веревки. К счастью, Збрхл не потерял присутствия духа и придержал его за пояс. Только поэтому веревка не стащила чародея в могилу.
– Эта дрянь, кажется, ее обожгла, – бросил Врахта. – Шрамы наверняка останутся на талии, на заду… Прекрати, Дебрен. Кровь течет, пожалуй, из… ну, из живота. Может, она уже померла? А так как ее по камням волокло, то ей наверняка и груди сорвало, и пол‑лица… Вытянешь, взглянешь – и от отвращения сам в пропасть сиганешь.
Дебрен не слушал – отдыхал. Потом начал тянуть. Шло с трудом, веревка укорачивалась не на стопу, а на палец, но когда подключился Збрхл, кое‑как дело все же пошло.
– Застрянет, – высказался лучник. – Вы узлом по длиннющей щели тянете. А сверху она и еще уже.
Врахта, тоже внимательно наблюдавший за успехами, в какой‑то момент схватился за лук.
– Убью, – предостерегающе бросил Дебрен.
– Я вам облегчить хотел, – пожал плечами обиженный десятник.
– Она никогда не была для меня бременем. – Дебрен тоже боялся того, что увидит, когда они вытащат изуродованное тело из‑под каменного обрыва. Боялся жутких ран, безносого лица, может, выбитых глаз. Вероятно, поэтому он скорее для себя, чем для Врахты, говорил: – Я люблю ее. Когда увидел ее впервые, то она мне просто нестрашной показалась. А сейчас она такая чудесная… Я люблю ее. Когда так крепко любишь, то о тяжести не может быть и речи. Она дар, а не…
Десятник обеспокоенно кашлянул:
– Я о птице…
Дебрен непонимающе посмотрел на него:
– Висит на ней, мерзавка. А огромная‑то – как индюк, так что…
– Дроп? – Збрхл наклонился над пропастью. – Ты жив?
– Зенками хлопает – значит жив, – доложил лучник.
– Дроп, что с Лендой? – Дебрен несколько мгновений боролся с собой, прежде чем задать этот вопрос. Ответа он боялся.
– Птицу спрашиваете? – уточнил Врахта. – Пустой номер.
– Она умеет говорить, – пояснил Збрхл.
– Трепаться, – уточнил десятник. – Знаю, наслушался. Сильна клювом так, что уши вянут. Но она как раз клювом‑то за девку держится. За портянку, конкретно. Если вы так свою Ленду любите, господин Дебрен, то не стану говорить, откуда паршивец у вашей любимой окровавленную тряпку вытянул. Одно только скажу: нормальный мужик такого хама, не раздумывая бы… Я его застрелю, – решился он. – Вам полегчает. И груз уменьшится, и честь не пострадает.
– Нет.
Врахта пожал плечами, отложил лук.
Дебрен и Збрхл, отдыхая каждые полбусинки, дюйм за дюймом перетягивали узел через щель. Скорее всего они бы не справились; лучник не лгал, щель действительно сужалась кверху, и дело у них шло все хуже. К счастью, это тянулось так долго, что к Дебрену вернулась способность трезво мыслить.
– Придержи! – Он помог Збрхлу перебросить веревку через плечо, защемить в другой щели, более подходящей. Потом подбежал к пылающему костру, все меньше похожему на фуру, вытащил обгоревшее дышло. Остатки веревки сгорели вместе с фурой, поэтому пришлось рискнуть, и он просто опустил дышло вниз, надеясь что оно не выскользнет из‑под натянутой под тяжестью Ленды веревки.
Не выскользнуло. Подталкиваемое телекинезом дышло медленно заскользило вниз, доехало до того места, где для Дебрена заканчивалась видимость.
– Тяни, Збрхл. Только понемногу.
Ниже могла быть еще дюжина ловушек, которые удерживали бы веревку. Дебрен не решался спрашивать у тех, что стояли напротив. Идеи у него кончились: либо это, либо…
Сопротивление увеличилось. Збрхл подтягивал и дышло. К счастью, оно было гладкое, веревка по нему передвигалась легко, и Дебрену удавалось удерживать неустойчивое равновесие. Дважды он дернул слишком сильно, дышло подскочило выше, и прижатая к камням веревка застопорила ротмистра, но это не было трагедией.
И все же у них получилось. Он не ошибся, не расслабился, даже когда из‑за камней выползла знакомая петля и синяя от застоявшейся крови рука.
– Я надеялся, что у вас ничего не получится, – вставая, признался Врахта. – Что все решит судьба. Но, видимо, у меня сегодня неудачный день. Пожалуй, пора…
Дышло, хоть и защищало перетаскиваемое по нему тело Ленды, перестало быть нужным, поэтому Дебрен позволил себе поглядеть через разлом. Десятник без энтузиазма укладывал стрелу на тетиву.
– Советники тебя взашей выгонят, – спокойно проговорил магун.
Вероятно, это спокойствие удержало Врахту от того, чтобы поднять лук. Его подчиненный, не в силах оторвать взгляда от выпяченных ягодиц перетягиваемой через край обрыва девушки, вообще забыл, что у него есть лук.
– Меня? – осторожно переспросил десятник.
– Ну, убьешь ты ее, и что дальше? – Дебрен смотрел ему в глаза еще и потому, что боялся смотреть вниз. – Тракту в любом случае конец. Придется разблокировать старую дорогу. А ее грифон стережет. Знаешь, во что обойдется Грабогорке его уничтожение?
– В три батареи машин, – ответил за Врахту Збрхл. Он перестал тянуть веревку. – По пять дюжин стрелков для обороны каждой, по тридцать пикинеров и других пехотинцев для прикрытия стрелков. Плюс обоз, плюс разведка… И не меньше недели жалованья на содержание этой команды. Впрочем, насколько я знаю грифона, скорее всего – месяц. Возможно, год. А то и дольше.
– Это меня не колышет. Пусть у советников головы болят.
– У тебя, у тебя. Потому что сначала они огорчатся – и крепко огорчатся, а потом в благодарность за глупость по кошелю ударят и пошлют на княжеский тракт в качестве авангарда. А оттуда, насколько я знаю грифона, ты живым не вернешься. Впрочем, и от трех батарей, пяти дюжин и трех десятков тоже мало что останется. Два века никто с грифоном справиться не мог, так чего бы ради это удалось теперь?
– И что же вы советуете? – спросил явно обеспокоенный Врахта.
– Советую вернуться в город, – выручил Збрхла Дебрен. – И доложить, что в геройском бою ты все Замостки перебил и почти что спас мост от их посягательства. А когда мост все же рухнул, ты незамедлительно предпринял все возможное, чтобы открыть для торговли альтернативный путь.
– То есть?..
– То есть спас жизнь любимой женщине знаменитого чароходца, который в благодарность за столь благородный поступок обязался безвозмездно, – Дебрен замялся, – то есть, конечно, по сравнению с гигантскими размерами предпринятых действий… ну, обязался спасти Грабогорку от банкротства. Иначе говоря, прикончить грифона. За символические… хм‑м… сто дукатов.
– Сто дукатов? – Врахта от изумления упустил стрелу.
– С учетом налогов, – быстро спасовал чародей. – Потому что если это учесть, то всего лишь…
– Дневное содержание вышеупомянутой экспедиции, – прервал его ротмистр, – составляет, грубо говоря, тридцать дукатов. Не считая вооружения, поврежденного оборудования, пищевого довольствия, вдовьего возмещения, компенсаций, лесной подати, дорожных оплат, затрат на обязательные благословения…
Врахта замахал руками, давая Збрхлу знак замолчать.
– К тому же я возьму только аванс, – добавил Дебрен. – Десять жалких золотых монет. Остальное город выплатит, когда явится за грифоновым трупом в трактир. За такие деньги уважающий себя бесяр даже самого простого высыса не тронет.
– Ну ладно уж, ладно. Если спокойно посчитать, то вы правы: прямо‑таки с неба советникам свалились. Только вот не знаю, как вы собираетесь эту бестию… С бандой кметов‑то едва‑едва справились, да и то с помощью моста. А грифон, следует вам знать…
– Если не справится, – выручил Дебрена Збрхл, – то аванс вернет, да еще и штрафные выложит.
– Это как же? – деловито спросил Врахта. – Из грифонова брюха?
– Петунка Выседелова за него ручается. А ей есть чем. «Невинка» сейчас единственный трактир на единственной дороге. Дерьмо и вонь! – Ротмистр неожиданно улыбнулся себе под нос. – Разбогатеет.
Врахта, ни слова не говоря, многозначительно перевесил лук через спину.
Двумя бусинками позже бессильное, отсвечивающее белизной ног и ягодиц тело Ленды лежало на краю южной опоры вместе с окровавленной портянкой, свисающей из промежности, словно послед, с вымокшим и полуживым попугаем в качестве новорожденного.
Збрхл, хоть и не был свежеиспеченным отцом, повел себя как пристало отцу: нарушил родовую традицию и, глупо улыбаясь, потерял сознание. Дебрен положил ему на грудь дрожащего Дропа и укрыл обоих снятой с конского трупа попоной.
Потом он опустился перед Лендой на колени и улыбнулся сам.
Лицо и грудь нетронуты, дыхание слабое, но ровное, сердцебиение нормальное. На затылке солидная шишка, но череп цел.
Он тронул губами ее губы и принялся за дело.

– Я искала тебя, – сказала Петунка магуну, останавливаясь в дверях конюшни. – Отвар уже, кажется…
Она осеклась. У бельничан закончились фонды на магические метели. Распогодилось, сквозь ворота в конюшню лился слепящий поток солнечного света. Петунка сразу же уловила все детали. Если, конечно, считать деталями оседланного коня.
– Можешь снять с огня, – проворчал Дебрен.
Она отвела глаза от полупристегнутой подпруги.
– Что ты делаешь? – спросила так тихо, что можно бы и не отвечать: она уже знала.
– Он эластичный. – Дебрен провел пальцем поперек живота и пояснил: – Ее пояс. Не знаю как, но он явно прилаживается к форме тела. Если его надевают маленькой девочке и не хотят то и дело сменять…
– Она его с детских лет носит? – Во взгляде Петунки недоверие смешивалось с печалью и болью. – Я знаю, знаю, она девица. Збрхл говорил… Но…
– Не в том дело, – холодно произнес Дебрен. – А в том, что пояс придавил двадцатицетнаровый валун. У нее должны были быть раздавлены позвонки, каша в животе. А оказался всего‑навсего синяк. Ее обожгло, но это другое дело. Огонь, вероятно, должен был отпугнуть незваного гостя. Ну, возможно, и ее наказать за то, что она позволяет кому‑то возиться с поясом. Это – вполне в рамках известной магии. Я слышал о подобных заслонах. Но чтобы двадцать цетнаров… Эта дрянь… Я знаю, что нет нерушимых заклятий. Но ее пояс ни на что такое не похож.
– И поэтому ты уезжаешь? – Петунка поглядела на вороного, разгребавшего копытом сено. – Потому что она никак не хочет тебе быстро уступить? Надо ждать?
Пожалуй, трактирщица не верила, что сумеет обидеть его. Она не была ни глупой, ни слепой.
– Быстро? – горько улыбнулся он. – То, что быстро не получится, я понимал, зная Ленду. Такой человек, как она, терпел бы годами… Но теперь я осмотрел пояс. – Он помолчал. – И понял, что скорее всего никогда, Петунка. Ни с кем.
– Боже… несчастная девочка…
– Кто‑то крепко постарался. Какой‑то мерзавец, – уточнил он. – Надо быть законченным подонком, чтобы устроить такое девушке… Когда парня кастрируют, у него вместе с возможностью по крайней мере исчезают и желания. А она…
Он отвернулся, наклонился, занялся полузастегнутой пряжкой.
– Значит, бежишь? – Он не ответил. – Даже не попрощавшись? Слова не сказав?
– Я напишу, – пробормотал он.
– Да? Никак кровью на двери? – Петунка подошла ближе, но не пробовала заглянуть ему в глаза. – Она любит тебя, Дебрен. Она мост своей любовью переломила, а это был чертовски крепкий мост. Возможно, самый крепкий во всем Морваке.
– Знаю.
– Знаешь? А ты знаешь, что сердце у нее разорвется, если ты сбежишь?
– Не разорвется, – прошептал он. – Вы, женщины, народ крепкий. Ты слышала, бельницкую княжну и дубиной не перешибешь.
– Но ты же, дурья голова, любишь ее!
Он наконец обернулся – нельзя же до бесконечности возиться с застежкой.
– Именно поэтому, – сказал он. – Мы знакомы сто клепсидр. Может, у нас пройдет. Есть эликсиры, гипноз, водка, наконец… А если я с ней останусь… Она мне не писана, Петунка. Ни одному чародею не предназначены княжны. За детьми от такой связи весь мир станет охотиться, как за бешеными псами. Нельзя объединять власть с магией. Запрещают законы, людская зависть, страх… Нам пришлось бы скрываться до конца дней. А после – и нашим детям.
– Детям? Она же не может лишиться девственности!
– Она хотела бы стать матерью. Все вы… Я знаю, что она мечтает об этом. О теплой постели, о цветах за окном, о детях, семье. О нормальном доме. Как и любая другая. А я ей этого не дам. Я обманывал себя тем, что, возможно… Но нет. Впрочем, в ее понятии нормальный дом – донжон, подъемный мост и стены вокруг. Она – княжна.
– Чепуху несешь.
– Княжна. И очень хорошо, что княжна. Потому что для нее это единственный шанс. Когда‑нибудь, возможно, она найдет королевича или хотя бы богатого владыку. Кого‑то, кто истратит уйму денег на чародеев и опыты с ее поясом. Только бы она до срока не подмочила свою репутацию. А женщина, которая с второсортным чароходцем путается… Я лишил бы ее шанса на счастливую жизнь, если б продолжал все это и дальше.
– Она тебя любит. – Дебрен пожал плечами. – Ты, черт побери, спал с ней! Ты, как ни говори, кое‑чем обязан девушке, которая пошла с тобой в ложе!
– Знаю, – согласился он. – Вот я и возвращаю долг.
– Удирая, пока она спит?! Засунь себе в задницу такую расплату! – Петунка схватилась за узду, обеими руками прижала ее к груди. – Не пущу! У тебя есть… обязанности! Раненые под наблюдением.
– Ничего с ними не случится. Ты еще намучаешься, пробуя Збрхла в постели удержать. – Взгляд Петунки слегка смягчился. – Дропу крыло я подправил, должно хорошо срастись. А Ленда… Ее оглушило, вот и все. Если б я ее не усыпил, она бы здесь уже… Ну, может, шрамы около пояса останутся. – Он на несколько мгновений замолчал, нахмурил брови, пораженный неожиданной мыслью. – Слушай. Та надпись на дверях… Я ее почти… Как ты думаешь, если я напишу, что она изуродована и больше мне не нравится… Она поверит?
– Кретин, – грустно сказала Петунка.
– Уже и сейчас у нее там не очень хорошо. Пояс вроде бы чудесный, а пролежней наделал, рубцов… Она наверняка начнет комплексовать из‑за этого.
– Дебрен, если она тебе кажется некрасивой в промежности, то иди разбуди ее и скажи это ей прямо в глаза. Только сначала протри как следует свои лживые зенки.
Он не двинулся с места, но глаза протер.
– Не могу, – прошептал он.
– Потому что нет ни одного кусочка Ленды, который бы тебе не нравился? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она.
– Я спас ей жизнь. Тогда, теперь… Даже если она сумеет рассуждать, ей гордость не позволит. Она княжна, гонор – чертовский. Я знаю, что она скажет. «Насрать мне на траханье, детей и замки. Я опутала тебя чарами, ты меня любишь, ты сражаешься за меня, поэтому буду твоей…»
– …Потому что и я тебя люблю, – докончила Петунка.
– Я не стану портить ей жизнь.
– А ты испортишь. Если залезешь на этого чертова коня. Задницу себе тоже подпортишь, – добавила она с мстительным удовлетворением. – У тебя опять кровь из порток течет.
Он слегка пожал плечами, наклонился над кормушкой. Взял подушку, положил на седло. Петунка тут же покраснела.
– Холодный, бесчувственный чурбан, – буркнула Петунка. – Уже все распланировал, да? Ленду присватать какому‑нибудь старому хрычу, которому пояс уже не помеха, потому что свое орудие он только в нужнике использует. А для себя – гипноз, эликсир – и айда по борделям?! С глаз долой – из сердца вон? И ты уверен, что этого хватит? Так я тебе скажу, что может не хватить! Что она может за ведро и петлю схватиться! А ты слезы лить будешь всякий раз, когда из‑под шлюхи вылезешь. Потому что если она тебя по полдня самой наичудеснейшей жопой объезжать будет и сиськами восьмерки крутить, все равно ты не получишь ни капли того, что дала бы Ленда одной только своей улыбкой! Так тоже бывает, глупец!
Кусая до боли губы, Дебрен взобрался на коня. Вороной радостно повернул к воротам.
– Дроп покажет, где искать Пискляка, – буркнул он, не глядя на Петунку. – Я поеду через Грабогорку, получу аванс и скажу, чтобы подождали неделю. Ты успеешь послать Гензу сначала за упряжкой, потом за грифоном. Теперь, когда дорога открыта, у тебя не будет сложностей с кредитом. Желающие в очередь выстроятся.
– Дебрен, не оскорбляй меня под конец. Думаешь, я возьму хотя бы денарий из тех девяноста?..
– Не ты, – мягко проговорил он. Тронул коня пяткой, медленно направился к выходу. – Ленда. Это для нее.
Петунка шла за ним следом до самых ворот. Открытых, смело глядящих на лес, в котором не было грифонов и нетопырей, над которым не висело двухсотлетнее проклятие. День был прекрасный, подушка мягкая. Ягодицы почти не болели. В Грабогорке его ждали десять золотых монет. Живи – не хочу!
– Она гордая. – Петунка тоже была гордой, поэтому остановилась в воротах, на символической границе. – Ты на это рассчитываешь, да? Что она умоется своей гордостью и втихую, в уголке, слезы выплачет? Забудет о тебе, баран дурной?
Он медленно ехал через сугробы, повторяя про себя, что день прекрасен и жизнь хороша.
– Как же! Это моя сестра! Ты ее еще не знаешь?
Копыта цокали по замерзшей земле, солнце приятно пригревало щеку.
– Надо топор спрятать, она мне дров на всю зиму наколет! Как наша прабабка!
Он ехал, не оборачиваясь, но очень хотел обернуться, потому что своей злостью Петунка, пожалуй, как никогда, напоминала ему Ленду.
– Засунь себе в задницу свои девяносто дукатов! Она не выдержит без тебя, слышишь? И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Я княжна, черт вас всех побери!
Светило солнце, дорога была узкая, но дальше за этой дорогой раскинулся бесконечно широкий просторный мир. С миллионами девушек, из которых каждая вторая, пусть даже и десятая, раздвинет ноги перед чародеем. А каждая сотая, пусть даже и тысячная, откроет сердце. Надо быть дураком и мерзавцем, чтобы теперь оглянуться. Еще несколько шагов – и он окажется среди пихт. Он выдержит.
– А плату лучше забери себе всю! – настиг его крик Петунки. – Потому что говнохранилища у нас здесь нет, и ей придется по околице мотаться, чтобы освободиться от твоего сраного подаяния!
Миллионы женщин. Наверняка найдутся высокие, лишь малость пониже его. Крепкие и худощавые. Черноволосые и с глазами чуточку синими и чуточку зелеными. Языкастые и грубоватые снаружи, а внутри…
Чума и мор! Другой такой нигде… Нужны миллиарды, а мир, хоть вроде бы круглый и гораздо больше, чем тот, который рисовали на древних картах, слишком мал, чтобы прокормить миллиарды людей. И так будет всегда.
– Дебрен, подожди!
Он натянул узду, но не обернулся. Из‑за этих чертовых слез ее фигура слишком расплывалась у него в глазах, слишком походила на фигурку сестры.
– Я уберу эти дукаты, пока она не остынет. Но это же уйма денег! Ими можно оплачивать месяцы поисков! Можно годы! Если ты не хочешь, чтобы она искала тебя за твое собственное золото, то скажи! Я хочу это услышать!
Она не услышала.
Дебрен тронул коня пяткой, послал вперед.
– Скажи, что ты предпочитаешь трахать других, нежели держать за руку ее! Это мы тоже хотели бы четко услышать!
Не услышали. Он не смог бы этого выговорить, у него пересохло в горле.
– Ну тогда скажи хотя бы, что ты погонишь ее как собаку, если она не выдержит, помчится вслед за тобой и в конце концов найдет! Что ты женишься на другой, настругаешь детишек и сможешь жить без Ленды и быть хоть немножко счастливым! Она не встанет поперек вашего счастья! Она мост своей любовью сломала! Она сделает все, что ты захочешь, только позволь ей поверить, что это будет ради твоего блага! Не ее, а твоего! Дай мне какой‑нибудь аргумент, Дебрен!
Он молчал. Чувствовал, что обязан, что несколькими словами довел бы дело до конца, закрыл окончательно и навечно. Обе они были мудрые, обе были княжнами. Одна убеждала бы другую, что так будет лучше, рассудительней, честнее. Хватило бы нескольких слов.
Но он уже дал Ленде все, что мог дать. Он был всего лишь человек, а люди рождаются эгоистами.
Он въехал в лес, молясь, чтобы Ленда наплевала на рассудок, плюнула на свою гордость и правильно распорядилась девяноста дукатами.